Как включить или выключить аварийные огни малиновка
| Сегодня 0°C | 0°C |
| Завтра 0°C | 0°C |
| Послезавтра 0°C | 0°C |
Неверный URL
Сейчас на сайте зарегистрированных пользователей: 1 из 6702
xxx
О проекте | Коллектив | Реклама на сайте | контактная информация
Любое использование материалов без разрешения автора сайта запрещено. Разработка сайта Asinka.Ru
Как включить или выключить аварийные огни малиновка
обложка
ПРОЛОГ 30 июня 1908 г. 07:09 Адиуль стоял по колено в воде и следил за хариусом. Рыбы в этом году на редкость изобилие. Пока солнце еще согревает он день ото дня старался изыскать свободное время и порыбачить. Отец запрещал отвлекаться от паствы оленей, поэтому к реке приходилось выходить в тайне. Его орудием была выточенная собственными руками острога из лиственного древка. Чтобы отыскать подходящую ветку в форме трезубца он обследовал многие километры вокруг стоянки. По словам отца, до стальной остроги сын пока не дорос, да и сделать ее могли только умельцы из Ванавары. Стоило это дорого — пол пуда оленьего мяса, а свою старую острогу отец подарил брату Тыманчу, якобы ему нужнее. Тыманчу на север ушел, а нас и олень прокормит — так сказал отец. Конечно, прокормит, только жуть, как хочется разнообразиться пищей. И мать не отказывает, когда сын приносит золотистые хвостики. Можно свежей есть или засушить и храниться хорошо в лабазе. А аромат какой, в особенности зимой, когда чум снегом завалит, не выйти. Если отец вернется с охоты до восхода, то Адиуль сумеет отловить с десяток и упрятать в лабаз. Там отец уже не достанет, да и сам съест с удовольствием, когда время придет. А потом Адиуль обманет, что ловил, когда отец уводил оленей на запад. Да кто же разберет правда это или нет. Да и что с оленями может случиться, пока он тут у реки? Пасутся рядышком. Не зря мать говорит — глаза у Адиуля на макушке, видит все, аль с духами предков общается. Солнце выглянуло меж сосен. Черные жировые облака, припрятавшие звезды ночью, уже рассеялись, словно и не было их. Лето не успело начаться, так уже заканчивалось, ночи холодели, приходилось топить очаг. Адиуль заволновался. А если злые духи услышали, как он обидел духа огня? Подкладывая дрова в очаг накануне, он случайно подался вперед и обжег руку, после чего выругался. Если бы мать и отец услышали, несдобровал бы он, просил бы у огня прощения, отдал бы ему ужин, а оленина свежая была, вареная. Адиуль пожадничал, а теперь тревога не отпускала его. Вдруг дух огня разгневается и решит отомстить? Он дает им свет, пищу и тепло. С юга, с Тунгуски принесли его в очаге отец и мать, а ныне там его и нет, здесь он. А вдруг решит уйти, бросить их? Замерзнут они и погибнут. Адиуль заплакал. Хоть и был он не мал уже — тринадцать зим назад родился, но сильно переживал. Три тяжелые слезинки капнули в прохладную воду реки Хушма. Крохотные кружечки поплыли к острому камню, торчащему из воды, и разделились пополам. Хушма в это время вела себя спокойно, основная вода сошла с гор, обмелела река. Хариус сверкнул на солнце стальным отблеском фиолетовой чешуи. Адиуль не сразу подметил его, соленая вода в глазах мешала обзору. Он вытерся рукавом старого отцовского парка и вдохнул запах кожи давно погибшего оленя. Отец говорил, что олень тот дал первое молоко его губам. С тех пор они с Адиулем стали одним целым, и должны и после смерти ими остаться. Олени подошли к берегу, чтобы пощипать листья с кустов. Адиуль обернулся и посчитал все ли на месте. Да, считать он уже умел, сразу, как говорить научился. Мать гордилась сыном, говорила сам шаман Бургуми духов просил, чтобы ребенок умненьким был, так и вышло. Шаман тот никогда не обманывает и духов умеет задабривать как никто другой. Они сразу откликаются на его просьбы. Адиуль воткнул острогу в дно, хариус успел ускользнуть. Ничего, он попробует еще раз. День теплый сегодня, удачу должен принести. Поток воды омывал горбатый коричневый камень, на котором вдруг появилось лицо духа огня. Адиуль представлял его пожилой старухой. Она насмехалась над ним, грозила кривым, как лиственная ветка, измазанным в саже, пальцем. Адиуль твердо решил рассказать отцу и матери. Пусть лучше они накажут, чем старуха сделает это. Она же может и выбросить ночью горящую полешку из очага и сжечь их. Адиуль не мог допустить этого. Отец знает что делать — окурить дымом можжевельника каждого члена семьи, а Адиуля тщательней, накормить огонь лучшим мясом в доме и попросить прощения. Старуха хоть и грозит, да на самом деле добрая она, иначе бы не грела. Даже ещё и не случилось этого, а Адиуль уже почувствовал успокоение. Мальки озорно покусывали ему ноги. Ну, берегитесь несчастные, подрастете и Адиуль доберётся до вас. Улыбнувшись восходящим лучам солнца, он закрыл глаза и глубоко вдохнул запах сосенных шишек и морошки. Вдруг вокруг стало ярко. Адиуль открыл глаза. В стороне от солнца он увидел другое солнце, только маленькое, как луна. Лже — солнце то быстро росло. А еще оно двигалось, как бы падало с неба. Свет от него стал таким ярким, что окрасились в желтый цвет деревья, трава и даже вода. Свет этот замигал, как если бы кто — то прикрывал его ладонью. Адиуль стоял почти без движения, наблюдая за этим непонятным лже — солнцем. И, кажется, он не один, даже река остановила течение, и мальки перестали покусывать. От лже — солнца отделялись лучи и яркой вспышкой исчезали. Их было так много, что лже — солнце стало похоже на огромную метлу с огненным черенком. И тут до Адиуля дошло — это дух огня. Старуха решила наказать его. Но он же собирался извиниться, да и слова те оскорбительные уже давно взял назад. Прогремел выстрел, как из ружья. Только звук протяжной, будто замедленный. Земля задрожала под ногами, река заволновалась. Дрожал даже воздух и с каждым вдохом становился горячее. А лже — солнце приближалось. Еще один выстрел громыхнул, на этот раз громче. Заложило уши. Старуха, зачем ты это делаешь? Прости меня! Прости! Олени заурчали и попадали на колени. Адиуль бросил острогу на берег, да подальше, чтобы не скатилась в воду и не утонула. Может быть, дух огня сжалиться и не заберет хотя бы ее. Адиуль услышал крик матери. Он забрался на берег по вытоптанной дорожке и рванул к чуму. Следующий выстрел сбил его с ног, следом мощный поток ветра едва не сорвал с него одежду. Чум завалился на землю. Мать успела спастись и сейчас бежала к Адиулю навстречу. Лже — солнце, внезапно сверкнуло яркой вспышкой, да такой, что краски все слились для Адиуля. На миг он подумал, что дух огня решил забрать зрение. А потом все вокруг стало красным, и даже небо налилось оленьей кровью. — Адиуль, ты в порядке? — мать ухватила его со спины. В этот самый момент прогремел еще выстрел. Он был во сто крат мощнее самого сильного грома, а еще он был, как будто осязаем, его можно потрогать, он кололся, как иголки ежа. Деревья ложились к земле, как сломанные спички, даже такие толстые, что Адиуль не мог обхватить руками. А следом за ветром шел огонь, он как бы подчищал все — то, что уцелело. Матери сзади уже не было. Адиуль пытался отыскать ее взглядом, но огонь окружил его со всех сторон. Горели кусты и деревья, горела даже земля. Адиуль знал, что мать погибла, как и отец, как и все олени. Дух огня решил наказать его, уничтожив все вокруг, но оставив его в живых. Почему? Кругом стоял треск умирающей древесины, воздух пропитался черно — белым дымом, сжигающим изнутри легкие. Адиуль лежал на земле, одежда на нем плавилась. Столб дыма поднимался к красному небу, дрожащим от эха последнего выстрела. Небо плакало огненными слезами, с грохотом падающими на землю. Одна слеза упала совсем рядом с ним. Горячий песок попал в лицо. Лежавший прежде практически без сил, готовый умереть и заплатить за свой грязный поступок, Адиуль вдруг ощутил прилив сил. Его магнитом потянуло к месту воронки размером с пять, а то и шесть локтей. Он полз по земле, потому что огонь пылал прямо над головой. Дым шел из воронки, как из очага, а запах разобрать было уже невозможно — запахи тоже сгорели. На дне лежал красный уголек, размером с кедровую шишку. Он пенился и растворялся на глазах, как льдинка в огне. Адиуль, сам того не ведая, протянул руку и схватил уголек. Он ожидал, что рука его сейчас расплавиться, только уголек тот оказался совсем холодным. И не просто холодным, а ледяным. Пот не успевал выступать на коже, как тут же испарялся. Уголек перестал шипеть и превратился в обычный черный камень. Внезапно Адиулю стало ясно, что умирать ему никак нельзя, он должен выбираться. Камень он зажал в руке и для верности прижал к груди. Неизвестно как, но Адиуль выбрал направление и побежал, перепрыгивая через огненные стены, которые больше не обжигали. Красное небо медленно тускнело, возвращаясь к привычному виду. Настоящее солнце уже взошло, а от второго не было и следа. Адиуль решил, что лже — солнце то теперь у него в руке. Дух огня решил проучить его, наказать за неуважение, отобрать все, что было ему дорого, кроме жизни. И теперь, когда терять нечего, Адиуль обязан сохранить дар бога огня и служить ему до самой смерти. Глава первая *** Одежда красит человека, так еще мама говорила. Но почему в одном наряде мы чувствуем, что можем свернуть горы, а в другом стесняемся даже попросить у продавца сдачу? Ведь с помощью одежды можно не только скрыть недостатки тела, или подчеркнуть, дарованные природой, прелести, но и выразить тканью и красками то, что мы не решаемся сказать вслух. Правильно подобранный гардероб может изменить характер, взгляды на жизнь, даже притянуть удачу. Ибо благоволит она тем, кто над собой работает. Наталья пристально смотрела на себя в зеркало. Новые джинсы, которые она час назад второпях натягивала, не привычно сдавливали бедра. Она так давно не надевала облегающее, что едва не ошиблась с размером. На кровати распластался пыльный чемодан с мятой одеждой, наваленной сверху пирамидкой. Диспетчер такси уже звонила дважды и в третий раз картавая девочка уже не будет такой вежливой. Даже у такси заканчивается терпение, что уж говорить о пилотах самолета. Опаздывала она, потому что Галина Юрченко, заместитель директора дорогущей частной школы Красноярска, обладательница титула учитель года, гордость Сибири и будущий кандидат в депутаты, к концу сеанса психотерапии устроила истерику. Еще недавно Наталья была счастлива такому удачному пациенту и воспринимала работу с ней как экзамен на возвращение в высшую лигу. Пациентка легко шла на контакт с первых минут общения. Сказывался большой опыт аналитической мозговой деятельности (Галина Марковна преподавала математику). Успешная с виду женщина страдала неврозом навязчивых состояний. У Галины Марковны появлялись непроизвольные, пугающие мысли о том, что ученики старших классов желают ей смерти и непременно через развращенное сексуальное насилие с использованием предметов школьной принадлежности (линейка, указка, свернутый в трубочку дневник). Опасность она видела во взглядах, жестах, речи и похабных мыслях, которые она якобы слышала. По ее словам страх материализовался в вязкую субстанцию и покрывал тело черной смоляной пленкой, заставляя ее паниковать. Галина Марковна могла выбежать посреди урока из кабинета, запереться в туалете и тщательно смывать с себя субстанцию любыми доступными средствами — только так приходило успокоение. Однажды, она даже растерла промежность до крови туалетным ершиком. Все эти, не более чем безуспешные, попытки сопротивляться навязчивым мыслям на самом деле провоцировали их повторное появление. Опасаясь угодить в психиатрическую лечебнику и навсегда похоронить карьеру, Галина Марковна пришла к Наталье. Лечение невроза процесс длительный и скрупулезный, подобно ремонту механизма швейцарских часов большим гаечным ключом. Помимо медикаментозного лечения необходимы десятки, а иногда и сотни сеансов психотерапии. Накануне Галина Марковна приняла двойную дозу назначенного препарата и на сегодняшнем сеансе потребовала, чтобы Наталья ускорила процесс выздоровления, иначе она грозилась потребовать деньги назад и объявить Наталью шарлатаном. Галину Марковну удалось уговорить взять паузу в лечении, чтобы прийти в себя, благо на работе ей удалось взять отпуск. Женщине требовался уединенный отдых, и они договорились встретиться через десять дней. Наталья не комфортно чувствовали себя в джинсах, или, точнее сказать, непривычно. Легкий свитер нашелся в закутках шкафа, куда уже давно не попадал солнечный свет. В таком наряде она ощущала себя новоявленной студенткой медицинского колледжа, молодой, скромной и, главное, свободной. Повседневный же гардероб Натальи вот уже два года состоял из строгой блузки и юбки всех промежуточных оттенков от серого до черного. Она принципиально не надевала белый врачебный халат, посчитав, что пациент должен видеть в ней, прежде всего друга, обычного человека, которому можно открыть душу, а не обезличенного стереотипного психотерапевта, норовящего подключить к вискам пару электродов и пропустить через мозг тысячу вольт. — Ручная кладь? — спросил регистратор, перелистывая ее паспорт. — Вот, пожалуйста. Пластиковая бирка «ручная кладь» слиплась на сумочке. В руке посадочный талон. Еще можно отказаться, еще не поздно. Выход на улицу рядом. Таксист еще не уехал. Наталья пересилила взбунтовавшиеся мысли и поднялась в зал ожидания. Аэропорт — место удивительное. Больше нигде в мире не собирается под одной крышей такой разнообразный эмоциональный пучок энергии. Здесь слезы радости и печали, приступы страха и всплески адреналина. Если эту энергию преобразовать, и направить в нужное русло можно питать электричеством небольшой город. Испытание толпой давалось Наталье нелегко. Слишком долго она избегала выхода в люди, став настоящим отшельником в большом городе. Сделала она это осознанно и слишком заигралась. Пациенты стали для нее единственной связью с реальностью. Она все больше ощущала себя собственной пациенткой, с которой приходилось дискутировать, выслушивать истории из жизни, ставить психологические барьеры и давать советы. Прислушавшись к одному из них, она и оказалась здесь. По телевизору в зале ожидания крутился новостной ролик. От гула пассажиров звука не было слышно, а может его и вовсе отключили. Видеоряд содержал кадры десятков карет скорой помощи и полиции с включенными мигалками, окруживших самолет на взлетно — посадочной полосе. Да разве можно это показывать? Руководство аэропорта жгло спички на пороховой бочке. По статистике более пятидесяти процентов людей страдают аэрофобией и это только официальные данные. Наталье самой неоднократно приходилось работать с подобными пациентами и, признаться, перспективы излечения не высоки. Люди слишком сильно подвержены влиянию негативной информации, пусть даже точечной. Статистика и почти нулевая математическая вероятность оказаться в падающем самолете по силе воздействия меркнет в сравнении с раскрученной СМИ катастрофой единственного лайнера где — нибудь в Новой Гвинее. Наталья поймала на себе взгляд. Несмотря на давно доказанный факт, что женское периферическое зрение намного более развито, чем мужское, представители сильного пола продолжают упорно игнорировать сей факт. Молодой парень, не старше тридцати пяти пристально наблюдал за ней. Хотя она ни разу не взглянула на него прямо, его внешние качества и горящие желанием карие глаза давно оценены и приняты ей к рассмотрению. Что — то было в нем знакомое, какое — то родное. Наталья попыталась вспомнить, когда в последний раз ощущала себя желанной и нужной мужчине. Кажется, это было в прошлой жизни и вообще не с ней. Она упорно отрицала факт, что соскучилась по мужскому теплу и даже заставила себя поверить, что так будет лучше. Ну же, молодой человек, будь смелее. Диспетчер объявила о завершении регистрации пассажиров на рейс 1661. Наталья вдруг вспомнила о Диме. Один психологический барьер только что сломлен. И если это вина глазеющего молодого человека, он только что заработал отрицательные очки. Внезапно, ее осенило, и она взглянула на него пристальней. Тот от неожиданности быстро ретировался и опустил взгляд на журнал «Караван истории». Хорошо хоть он был не к верх ногами. Так вот в чем дело — молодой человек действительно похож на ее бывшего мужа. Худощав, но не дохляк, скулы очерчены четко и плавно переходят в острые губы. Она представила их мягкий вкус и по телу пробежали мурашки. Она поймала себя на том, что зажмурилась и облизала верхнюю губу. Может быть это оно? Может быть, уже настала пора забыть и начать полноценную жизнь? Один шаг она уже сделала, стоит ли решиться на второй? Подпись к телерепортажу: «Убийство на борту самолета». Люди показывали пальцем на экран и шептались между собой. Некоторые не на шутку испугались и прикрывали рот ладонью, особенно в тот момент, когда на экране появилось изображение родного аэропорта Емельяново, в котором все они сейчас находились. Если некоторые пассажиры сдадут свои билеты и откажутся от полета, авиакомпании должны знать, кому предъявить иск. Не каждая информация полезна. Теперь ясно, откуда взялись пробки на подъезде к аэропорту, журналисты с камерами и множественные наряды полиции. Накануне на рейсе из поселка Ванавара, что на севере области, в Красноярск произошел конфликт между пассажирами, в результате которого один из них погиб. Жаль, что родной Красноярск вновь прославился на всю страну печальным известием. Диспетчер объявила посадку на рейс 1661. Наталья надеялась, что парень все — таки решиться с ней заговорить, для этого она собиралась, как бы случайно пройти мимо него. Ожидания не оправдались. Молодой человек сделал вид, что биография Бродского ему интересней девушки, на которую он пялился последние пятнадцать минут. Ничего. И не такое переживала. Впереди еще целая неделя приключений. Единственное, что не давало ей покоя — это оставшиеся пациенты. Конечно, все они проинформированы об ее отъезде и знали номер для экстренной связи. Но что если случиться серьезное и ее не будет рядом? Нужно настроиться на позитив. Все будет хорошо. Почувствовав необычный прилив сил, она искренне улыбнулась девушке на стойке, оторвавшей кусок посадочного талона. Прохладный осенний ветер принес с собой запах падающей листвы и выхлопных газов. Сквозь кучные тучи выглядывал полумесяц и указывал ей путь своим острием. Путь в новую жизнь и, на этот раз, она непременно готова. *** За два часа до посадки пассажиров Бытует мнение, что рамки металлодетекторов, установленные в аэропорту, приводят к развитию онкологических заболеваний. Бывали случаи, когда пассажиры наотрез отказывались проходить проверку и тогда сотрудник службы безопасности попадал в незавидную ситуацию. Пропустить гражданина без проверки нельзя, каждый шаг фиксируется камерой видеонаблюдения, ощупывать лицо противоположного пола запрещено, наличие в смене сотрудницы женщины хоть и регламентируется, но не всегда соблюдается. — Я один раз в такой ситуации бывал. У нас в группе одни мужики были, а баба одна возмутилась, мол беременная я. Так я ее отвел в комнату и хорошенько проверил во всех местах, а потом еще раздеться заставил. — Михалыч, а ничего, что я все слышу? — Катарина прошла рамку и пригрозила ему пальцем. Металлодетектор промолчал, просигналив зеленым. Михалыч, наверное, самый опытный оператор на всей территории Сибири, сгустил пышные таджикские брови, уставившись в монитор. — Катюха, ты же не из баб, а из этих вот, девчулей. Хм, а бельишка то откровенного везешь куды ль столько? Аль мужика нашла? — Не твое дело. И нет белья никакого тут, — Катарина подхватила сумку, выехавшую из сканера, и собиралась заглянуть внутрь, чтобы развеять нахлынувшие сомнения. — Наивная ты девчуля. Шуток не понимаешь. — Все я понимаю. Михалыч привстал и указал на туфли. — Эти то, небось, ношеные много. Они-то точно должны уже светиться как Фокусима. — Да ну тебя. Михалыч расхохотался, но, заметив черно-белые фуражки на подходе, замолк и подмигнул ей. — И тебе удачного дня, — ответила Катарина. — Буду здесь через три недели, привезу, как и обещала. — Ты просто чудо девчуля. Черт дернул ее пообещать ему килограмм желудей. Нужны они ему вообще? И ведь не отвертишься. Не привезешь, так в глаза его обидчивые не решишься взглянуть. Со злости еще выдумает пакость и не пропустит. Кто знает, что у него там в голове. Говорят, он воевал где-то. Катарина поднялась в Брифинговую. Несмотря на легкую усталость в ногах, она как никогда радовалась последней рабочей смене. Завтра она доберется на попутном рейсе с Питера домой в Нижний Новгород и отпуск, только она, дочка и никого больше, целых три недели. Перед предполетным брифингом для Катарины наступает самое волнительная минута — знакомство с бригадой. Нет, она, конечно, знала всех пилотов и бортпроводников авиакомпании лично, но именно на брифинге узнаешь — с кем работаешь сегодня. Каждый перелет воспринимался ей как маленький цикл жизни, имеющий начало и конец, поэтому к составу бригады она относилась со всей серьезностью, а сегодня это было особенно важным. Пока со спины она узнала только главного бортпроводника Веру. Ее трудно перепутать с кем-либо еще. Рост без каблуков достигал почти метра восьмидесяти, что существенно выделяло ее даже из толпы мужчин, а короткая прическа и стручковая фигура нередко приводили к тому, что с мужчинами ее могли просто перепутать. Такие как Михалыч и вовсе не упускали момента язвительно подшутить. Вера, конечно, не подавала вида, что низкопробный юмор ее задевает, не удосуживаясь наградить наглецов даже снисходительным вниманием. Но женщина есть женщина. Катарина несколько раз замечала, как Вера возвращалась из туалета с покрасневшими глазами. За полукруглым ореховым столом сидели пилоты, изучали маршрутные задания и техническую документацию на борт, оставленную предыдущими экипажами. Напротив каждого покорителя неба аккуратно лежала фуражка, обязательно повернутая лицом к хозяину. Пилотская форма вводила Катарину в визуальную эйфорию. Белоснежные рубашки, галстук и черно-желтые погоны — идеальное сочетание вкуса и стиля. Если у нее и будет муж, то обязательно пилот. Денис Соболев и Ваня Мальцев помахали ей у одной из трех огромный карт России и мира, развешанных по стенам вкруговую. С ними она летала позавчера в Москву, а между рейсами им вместе удалось вырваться и сыграть партию в боулинг. Да, она и в правду сделала двух мужиков, а потом налопалась пиццы за их счет. Жаль, что, таких как они единицы. — Всем добрый вечер, — Катарина воткнула выдвижную ручку в нишу своего чемодана и подперла ногой. Вера просто кивнула, а вот капитан воздушного судна Миронов расцвел фирменной улыбкой в сто зубов. Он юморил всегда и вызывал неконтролируемую улыбку даже когда хотел казаться строгим. Складки между его бровей сморщивались глубокими вертикальными линиями, напоминающими жерло вулкана, над которым висел кожаный округлый гриб. Третьего бортпроводника до сих пор не было и Катарина уже обрадовалась, что может быть все-таки это будет не Миша. Он никогда не опаздывал. Миронов кивнул Вере и та по стойке смирно начала говорить: — Докладывает главный бортпроводник Вера Андрейченко. Экипаж состоит из трех бортпроводников. Катарина Юрченко и Михаил Голубев в экономическом. Я в бизнес классе. На борт зарегистрировано тридцать семь пассажиров. Катарина натянула улыбку, но внутри у нее все сжалось от негодования. — Опять проспали конец сезона, — на лбу Миронова взорвался недовольный вулкан. — Два рейса в день на дохлый маршрут. Гляди, в следующий раз вообще десять голов повезем. О чем они там думают? Вопрос его был адресован в воздух. Сегодня экипажу предстоит совершись рейс 1661 по маршруту «Красноярск-Емельяново — Санкт-Петербург-Пулково». Вера протянула планшет с документами Миронову. — Взгляните, кто у нас в багажном. — Ого. Это сколько же надо было документов собрать. Сопровождающая есть? — Да, в салоне эконома. — Второй пилот, глянь. Температуру надо не забыть поднять в багажном, а то замерзнет парень. Юрген мельком глянул в документы и кивнул. Катарина собиралась спросить, кого же они там перевозят, но ее отвлек появившийся в дверях Миша. Он быстро на цыпочках проскользнул к ним, так что даже колесики на чемодане двигались тише обычного. Ему Миронов уже не улыбался, а обратился ко второму пилоту: — Данные по погоде? — Видимость две тысячи. Боковой ветер пять узлов. Заход на посадку планируется по первой категории. Прогноз и сводка в маршрутке, — Юрген, как всегда, протараторил быстро и без запинки, будто и не читал вовсе, а говорил по памяти. Вообще-то он просил называть его Юрой, почему-то стесняясь настоящего имени, доставшееся ему в честь деда, немца по происхождению. И это была чуть ли не единственная информация известная о прошлом Юргена. Многие сторонились его и Катарина не исключение, потому как поболтать с ним о чем-либо, кроме работы, было невозможно. В комнату вошли два пилота и показательно бросили фуражки на стол. Все отвлеклись. — Москва закрыта. Циклон идет с севера на юго-восток. Буря столетия прям. Нас задержали пока на два часа. Но походу все шесть просидим. Миронов и Юрген глянули друг на друга. — Нужно курс уточнить, — приказал Миронов. Юрген кивнул. Пилоты отправились готовить самолет к вылету. Вера, как это положено, устроила Катарине и Мише проверку знаний по процедурам эвакуации и аварийно-спасательному оборудованию. Катарина ответила на все вопросы без заминки. Она могла это сделать даже во сне. Миша постоянно запинался и юлил, к тому же в этот раз никаких подсказок от Катарины он не получил. Вера железной рукой отметила оценки в ведомость и отправилась в стартовый медицинский пункт на проверку, Катарина и Миша последовали за ней. Из-за искусственного освещения аэропорта на небе почти невозможно разглядеть ни одной звездочки, но Катарине все же удалось найти единственную, совсем смуглую, как пятнышко на стекле, и загадать желание. Катарина обожала эти недолгие секунды, перед тем как подняться на борт. Несмотря на свой уже не маленький опыт, она все еще, как младенец восхищалась видом великолепного стального орла. Хвост и часть фюзеляжа спереди были выкрашены в синий цвет (дизайнеры посчитали — это намек на снег), чуть выше хвоста была надпись «Сибирь-Авиа». Каждая буква несла на себе снежную шапку, отчего даже летом создавалось впечатление приближающихся новогодних праздников, как в одной знаменитой рекламе с красными грузовиками с Кока-Колой. *** Артур первый перелет помнил до сих пор. Вместе с мамой и братьями он летал к бабушке в Москву погостить году так в 1992. Весь полет он просидел, впившись не окрепшими ногтями в обивку сидения ТУ-154, ни разу не осмелившись взглянуть в иллюминатор. Папа говорил: «Птицы не железные, поэтому и летают». А еще он говорил: «Человек создан, чтобы ходить по земле. Природу не обманешь, а если попытаешься, она жестоко накажет». Тогда маме с трудом удалось заставить Артура сесть на обратный рейс до родного Красноярска. Прошли годы, и ему удалось не просто победить страх, но и научиться над ним насмехаться. Долгие часы по пути в бесконечные командировки заставили поверить, что природа решила отложить свое наказание если он перестанет бояться. И он перестал. Ярко-рыжая стюардесса со странным именем Катарина (может быть родители чихнули, когда диктовали имя паспортисту в роддоме?) улыбнулась веснушками и разрешила сесть на любое свободное место. Ему понравилась ее забавная пилотка слегка сдвинутая набекрень. Самолет не первой свежести, но достаточно ухоженный. Пластиковые крышки багажных отделений отмыты до белоснежного блеска, ковры вычищены, хотя в труднодоступных местах рисунок затемнялся на пару тонов. В каждом ряду по три кресла слева и справа от прохода, их поверхность обтянута достойной кожей голубого оттенка с удобными выпуклыми подголовниками. Ночь уже не стеснялась давить на уставших людей. В полупустом салоне, несмотря на яркий свет, стояло устойчивое многоголосное посапывание. На дальних рядах некоторые улеглись сразу на трех сидениях, как на кровати. Бортпроводник Катарина устремилась к ним сообщить, что при взлете они должны сесть и пристегнуть ремни. В капельках моросящего дождика, скатывающихся по иллюминатору, многократно отражались мигающие огоньки с кончиков крыльев. Работники аэропорта закончили сгружать багаж в самолет. Грузовая дверь захлопнулась чувствительным стуком по ногам. Нос еще не привык к запаху. И не надо говорить, что в самолете ничем не пахнет. Артуру довелось полетать почти на всех типах существующих пассажирских лайнерах и на всех есть этот запах. Нет, это не специальный освежитель воздуха, и даже не запах внутренних частей самолета. Да и вообще это не запах как таковой. Один из бортпроводников на рейсе Москва-Нью-Йорк, с которым они долго болтали, как-то шепнул Артуру причину. Оказывается, воздух, которым дышат пассажиры, поступает в салон после компрессора двигателя и естественно в тот момент он необычайно сильно нагрет (пилоты называют его «жареным»). Далее системой охлаждения воздух остужается, смешивается с ледяным забортным и распределяется по салону через систему кондиционирования. Итогом всей этой сложной процедуры является почти полное отсутствие водяного пара в воздушном пространстве самолета. В обычной жизни человек крайне редко дышит таким воздухом, отчего наш нос моментально чувствует разницу. Артур обратил внимание на мальчика, рядом с женщиной лет пятидесяти. В руках он держал книжку Гарри Поттера — специальное издание с большим количеством красочных рисунков и фотографий. Артур узнал ее потому что накануне пролистывал такую же в книжном магазине, наровившись приобрести в подарок племянникам. В итоге он решил отложить покупку пока не окажется у них в гостях в Москве чтобы не тащить за собой лишнюю ношу через пол страны. Нужно поставить себе галочку, чтобы не забыть. Артур остановился у десятого ряда и взглянул на девушку в синих джинсах с короткими светлыми волосами, сложенными полукольцами на ушах. Она взглянула в ответ и сразу убрала глаза. — Позволите? — спросил Артур. — Что простите? — У вас свободно? Она посмотрела на два пустых кресла рядом в легкой растерянности. — Наверное. Артур бросил сумку на верхнюю полку, захлопнул крышку. С последнего ряда на него подозрительно косился мужчина. Он одет в охотничью униформу, лицо заросшее и не мытое. На щеке у него повязка из слоеного бинта, приклеенная лейкопластырем в форме буквы Х. Артур заметил его еще в аэропорту, мужчина толкнул его плечом на выходе из туалета и не подумал извиниться. Артур никогда не ввязывался в пустые конфликты, но в тот раз едва сдержался, чтобы не сделать наглецу замечание. Артур почувствовал себя неуютно под его взглядом и присел в кресло. Девушка смотрела прямо перед собой, но Артур знал, что женское периферическое зрение развито гораздо лучше мужского. У него не оставалось сомнений, что прямо сейчас она пользуется этой природной несправедливостью и сканирует его с головы до ног. — Кажется, было не облачка, а уже дождик откуда не возьмись, — Артур указал взглядом в иллюминатор. Девушка проследила за его пальцем, а он, между делом, выругал себя за столь дурацкое начало разговора. Эй, он же не раз это делал и редко когда так волновался. — Ну да, — она слегка улыбнулась. Это хороший жест. — Куда летите? — до него не сразу дошла вся абсурдность его вопроса. — Туда же, куда и вы. — Ах, да. Глупый вопрос. Меня Артур зовут. — Наталья. — Очень приятно. Она кивнула с улыбкой. Значит и ей приятно. — Скажу вам честно, это на самом деле не мое место по билету. — А чье же? — Не знаю, — Артур пожал плечами. — Тогда зачем вы сели? Она посмотрела ему в глаза, и веки ее так забавно задрожали, будто она съела кусочек лимона. Ответ крутился у него на языке, но ему захотелось продлить этот момент на чуточку дольше. Впереди неожиданно раздался крик: — Ты овца жирная, следи за своим пузом! Пухленькая девушка лет двадцати с длинными волосами, сплетенными в фиолетовые и зеленые дреды, убирая сумку на верхнюю полку, коснулась впереди сидящей молодой девицы и та опрокинула на себя открытую бутылку воды. Две спутницы девицы, с виду как сестры тройняшки, уставились на обидчицу. Глаза их по кругу одинаково накрашены черными тенями так, что создавалось впечатление, будто они в очках. Девушка с дредами презрительно взглянула на троицу, воткнула в уши наушники и села на кресло, кивая головой в такт музыке. Судя по частоте кивков, в плеере играл тяжелый рок. — У вас все в порядке? — бортпроводник Катарина обратилась к бунтующей девице. — Она меня толкнула. Овца тупая. Я вся мокрая. Девица с оскалом вспорхнула с кресла и впилась взглядом в обидчицу, как готовый к атаке бык. В итоге бык оценил свои худосочные габариты и решил остаться трусливой овцой, вернувшись в кресло. Девушка с дредами наблюдала за выскочкой, спокойно пожевывая жвачку. Бортпроводник Катарина незаметно подмигнула ей и, встав как регулировщик, принялась рассказывать об аварийно-спасательном оборудовании и правилах эвакуации. Троица девиц зашепталась. Артур называл таких будущими старыми клячами. Толку от них ноль, а шуму как от дворовых бабок. — Вот дает. Молодец. Не растерялась и не стесняется полноты своей, — Артур облокотился на правый подлокотник, чтобы стать на пару сантиметров ближе к Наталье и насладиться вкусом ее сладковатых духов. — Равнодушие — это ее защитный механизм, который формируется годами. Он минимизирует переживания. Внешне она выглядит спокойной, но это не так. Наталья словно очнулась от того, что сказала и опустила взгляд, сопроводив Артура виноватой улыбкой. — Продолжайте, вы, видимо хорошо разбираетесь в людях. — Это моя работа. — Журналистика? — Психотерапия. — Ого, тогда я точно по адресу. Наталья прищурила взгляд, как бы играючи изображая осмотр пациента. — Никаких внешних признаков, — заключила она. — Они все здесь, — Артур приложил руку к груди. — Сердечно — сосудистые заболевания не по моей части. Артур рассмеялся, отвел в сторону сопло кондиционера над головой, затем разорвал полиэтиленовую упаковку с пледом. Он расправил его и взглядом предложил Наталье. — Нет, не нужно. Спасибо. — Я же вижу, вы дрожите и руки трясутся. Тут действительно прохладно. — Тогда я сама, — Наталья взяла плед по краям, стараясь не прикоснуться к его рукам, и накрыла ноги. — Я мог бы согреть ваши руки в своих, но боюсь это слишком дерзкий поступком после пары минут знакомства. — В аэропорту вы не были таким смелым. — О чем это вы? — Да так, ни о чем. Артур отодвинул рукав куртки. — Ох, черт. Видимо, часы потерял. Он заглянул под сидение, прошарил взглядом пол. Вытащил, купленный в аэропорту «Караван истории» из кармана сидения, проверил и там. Капитан воздушного судна зачитал приветствие и рассказал о хорошей погоде в аэропорту назначения. — Так вот же они, — Наталья указала ему на другую руку. — Ох, рассеянный я сегодня. Так торопился, что руку перепутал, — Артур переместил часы с правой на левую. — Так-то лучше. Он постучал по стеклу циферблата, чтобы убедиться, что они идут. — Немного припаздываем. Уже должны были взлететь пять минут назад, а еще даже не отъехали от стоянки. — Я никуда не тороплюсь, — Наталья положила голову на спинку и закрыла глаза. — И я, — Артур последовал ее примеру. — В Питере у тебя конференция врачей, или что-то в этом роде? Ее губы слегка разъехались в улыбке от того, что он без спроса перешел на ТЫ. — Что-то в этом роде, — Наталья едва удержалась от зевоты. — И у меня командировка, очередная. Я юрист. Гул двигателей не раздражал, а наоборот расслаблял и убаюкивал. Легкая вибрация массировала все тело, будто к креслу подключили электричество, поток бессилия разлился по венам. Артур погрузился в дрему и где-то далеко звучал голос капитана, сообщавший о задержке рейса из-за отставших пассажиров. Из бизнеса-класса донесся женский возглас: — Почему я должна кого-то ждать?! Немедленно взлетайте! Артур открыл глаза. Кричала длинноволосая блондинка. Барышня лет тридцати восьми, отчаянно пыталась казаться двадцатилетней. Реальный возраст выдавал толстый слой тонального крема, через который бугорками выступали мелкие пузыри-родинки, чередуясь с канавками морщин. Наклеенные ресницы, почти доставали до лба, а перекаченная верхняя губа искривилась треугольником так, что рот никогда плотно не закрывался. Бортпроводник Катарина первой подоспела к блондинке и, нагнувшись, случайно задела рукой ее проволочный начес на макушке. — Убери руки! — блондинка отмахнулась, чуть не снеся Катарине челюсть. Бортпроводник Вера уже бежала на помощь. — Что за авиакомпания у вас, дурацкая, а? Она мне чуть клок не выдрала. — Извините, я не хотела. Вера скомандовала Катарине взглядом убраться подальше. Испуганная девушка убежала в хвост. — Простите, за доставленные неудобства. — Я сказала, что напишу жалобу в вашу авиакомпанию на вас и на эту шалаву рыжую. Какое право вы имеете задерживать рейс? Вера проглотила все сказанное и железным тоном продолжила: — Решение о взлете принимает пилот. — Я сказала зовите пилота сюда быстро. Пусть он здесь всем объясняет, почему мы тут ждем. — Пилот готовиться к взлету, он не может покинуть кабину. — Я сказала, зови его сюда или пожалеешь. У меня мероприятие утром, ты знаешь, что будет, если я опоздаю? Ты знаешь девочка кто я? Троица девиц в экономическом зашепталась, оттуда же Артур услышал имя — Карина Порше. Оно часто звучало в новостях шоу-бизнеса. Дама появлялась на гламурных ток-шоу и позиционировала себя певицей и танцовщицей, а также делала все, чтобы спровоцировать скандал и засветиться в новостных сводках. Вера смотрела на нее виновато и продолжала бессмысленные попытки успокоить. — Где эта рыжая? Пусть идет и извиняется, что все волосы мне вырвала. Я ее засужу, ясно вам? Все в стране узнают о вашей говнокомпании. Девицы с завистью и восхищением снимали происходящее на мобильные телефоны. Карина Порше достала телефон, инкрустированный настолько яркими камнями, что создавалось впечатление, будто выложенный из них логотип одного известного дома моды шевелился, как живой. Она включила запись и направила камеру на себя. — Вот эти люди оскорбили меня и пытались избить, а теперь по их вине самолет не летит, — она снимала Веру и, подошедшего на подмогу, парня бортпроводника. — Я не могла молчать против этой несправедливости. Это Карина Порше, я буду держать вас в курсе, мои дорогие подписчики. Бортпроводники молчали, изображая истуканов. — Правильно делают, что не провоцируют ее, — прокомментировала Наталья. — Она только этого и ждет. Пассажиры шепотом, а некоторые уже вслух, выражали свою поддержку и солидарность с новоявленным борцом против несправедливой задержки рейса. — Они что не понимают, что она того. ненормальная? — сказал Артур. — Примитивный эффект толпы. Любой критический разбор ее слов, будет воспринят в штыки, даже теми, кто не столь радикален. Так что я бы советовала молчать и не ввязываться. И не такой Артур дурак чтобы самому этого не замечать. Он просто не умеет так изящно анализировать. — Я и не собирался влезать. — Люди склонны двигаться за общей массой и громкими утопическими идеями. Те, кто поворачивается лицом к толпе, всегда будет в меньшинстве. Это благородно, но не безопасно для здоровья. Артур переварил все сказанное, а Наталья слегка смутилась. В иллюминаторе моргнули синие огни. На этот раз сигналы принадлежали не самолету, а автомобилю ДПС, сопровождающему черный тонированный автомобиль. — Вот и виновники торжества, — сказал Артур. Первым в самолет вошел личный телохранитель важной персоны. Голова у него, в сравнении с широкими плечами, несоразмерно маленькая, а кожа с оттенком яичного желтка. От одного взгляда на левый глаз, обрамленный обожженной кожей, на языке появлялся привкус плавленой пластмассы. На груди через расстегнутые пуговицы рубашки виднелся золотой крест размером с голову ребенка. Телохранитель осмотрел пассажиров, затем верхние багажные полки и нишу под креслами. Карина Порше не решилась ничего возразить и даже убрала телефон в сумочку. В салон вошли еще двое мужчин. Одному чуть за пятьдесят, второй значительно моложе. Бортпроводник Вера указала гостям их места. Мужчина постарше не стал садиться и прошел к шторкам, отделяющим бизнес класс от эконома. — Прошу прощения, что задержал ваш рейс на. — Двадцать минут, — подсказал помощник. — На двадцать минут. На дорогах пробки из-за полиции и журналистов, которые, кажется, решили, что Красноярский аэропорт подвергся атаке террористов. Депутата государственной думы Воронского Глеба Яковлевича узнали все. Бортпроводник Вера попросила гостей занять места и пристегнуться. Бортпроводник Михаил закрыл непроницаемые двери. — Глеб Яковлевич, — обратилась Карина Порше к дорогому гостю и протянула расслабленную ладонь. — Не ожидала вас увидеть. — Привет Кариночка. Ты как всегда великолепна, — он прикоснулся пальцами к ее ладони, да так аккуратно, будто боялся, что она рассыплется в прах. — А мы вас заждались. — Рабочий процесс так просто не прервешь. Дела. — Вы все похаете и похаете. А отдыхать когда? — Только в такие минуты, Кариночка. Помощник шепнул бортпроводнику Вере на ухо о предпочтениях начальника в алкоголе (это было заметно по его жесту, изображающему бокалы в руке) и та, кивнув, еще раз попросила их сесть и пристегнуться. Бортпроводник Михаил вернулся в эконом и задернул штору. Троица девиц осталась без завораживающего зрелища. Самолет двинулся с места. Артур проверил ремень, убедился, что не жмет. — А как это поведение называется? Приспособленчество? — Здесь нет никаких глубинных психических вопросов. Обычный прагматизм. Депутат Воронской действительно выгодная во всех отношениях фигура. Бывший бизнесмен входил в сотню самых богатых людей России. Свою строительную корпорацию он переписал на старшего сына, известного в тусовочной среде Москвы по сумасшедшим дорогостоящим выходкам, которые всегда, по волшебным стечениям обстоятельств, сходили «золотому» отпрыску с рук. Воронской также известен борьбой за нравственность и щедрыми пожертвованиями на строительство храмов по всей стране. Самолет выкатился на взлётно-посадочную полосу. Капитан дал последние указания бортпроводникам и сообщил, что самолет готов к взлету. В салоне погас свет. Бортпроводник рассказывал Артуру, что взлет и посадка самые опасные процедуры полета, глаза пассажиров должны быть адаптированы к естественному забортному освещению, иначе в случае аварийной ситуации человек может замешкаться и потерять ориентацию пока глаза не привыкнут к темноте. Этой уловкой пользовались еще средневековые пираты, закрывая один глаз снаружи черной повязкой, чтобы смотреть им, входя в темный трюм. Смех Карины Порше, такой же искренний, как реклама безалкогольного пива, доносился из-за ширмы. Его не мог заглушить даже нарастающий шум двигателей. Артур надеялся, что в попытке использовать внезапно рухнувшую удачу, кожа на лице Карины Порше не даст трещин. Наталья сцепила руки между собой. Они дрожали. — Все будет хорошо. — Я и не сомневаюсь, — она одарила его улыбкой, но было в ней что-то напряженное, вымученное. Многотонная машина набрала скорость и оторвалась от земли. ГЛАВА ВТОРАЯ *** Из-за циклона, окружившего Москву и окрестности, пришлось корректировать курс. По расчётам это добавит к задержке еще пятнадцать минут. Придется увеличить скорость, чтобы нагнать время, а это существенно ударит по бакам топлива. Юрген установил скорость и высоту на панели автопилота, в очередной раз проверил системы жизнеобеспечения и сигнальную аппаратуру. Все работало в штатном режиме. Решение Миронова дождаться депутата сильно разозлило Юргена. Пресмыкание боссов авиакомпании перед начальством вполне объяснимо — политика и лояльность для них хлеб насущный. Но пилоты, прежде всего, должны думать о пассажирах. Нет нужды колебаться, все записано в правилах. Их всего лишь нужно соблюдать, а не прогибаться под давлением московских олухов. Никаких санкций за отказ пилоту не последовали бы и Миронов это знает. Хорошие отношения с начальником для него дороже репутации коллег. Чертов слабак. Скорость росла равномерно. Высота уже три пятьсот. Миронов связался с Верой и попросил кофе. В отличие от него Юрген не попрошайничал кофе у бортпроводников. Ему не хотелось лишний раз разговаривать с этими неприятными людьми. Их глупая болтовня, их плоские шутки, тупые рассуждения — от всего этого его кипятило изнутри. Чтобы не уснуть он переводил в уме растущую высоту из футов в метры. Задранный нос самолета смотрел в небесную черноту, юркие струйки дождевой воды возникали ниоткуда и разбегались по кругу от центра лобового стекла, как стайки червяков. В памяти возникли события вчерашнего вечера. Юрген пытался отвлечься, изучал показания приборов, но воспоминания вновь возвращали его на детскую площадку. В парке она особенно хороша — современные горки и песочницы чередуются со старыми советскими турничками, отреставрированными кое-как и выкрашенными в желто-зеленый. Детишки смеялись и резвились: три мальчика и девочка вращались на карусельке; еще четверо катались с пластиковой горки, подняв ручки; четырехлетний мальчик сорвался с турника и разбил нос. Плакал он громко и навзрыд пока мать, наконец, не отвлеклась от смартфона. В воздухе витал запах клубничного мороженного. Под детскими ножками паутинки сахарной ваты смешивались с грязью в липкие, облепленные муравьями, комочки. Юргену нравилось здесь бывать. Он никогда не стоял на месте, прогуливался вокруг или проходил насквозь будто бы случайно. А еще он никогда не смотрел родителям в глаза и не ходил в один и тот же парк чаще раза в месяц. Он боялся. И не только того, что его поймают, он боялся себя, того, что рано или поздно не выдержит и решиться. Однажды он едва не переступил грань. Мальчик отбился от детской площадки и внимания родителей, оказавшись у него на пути. Только Юрген, он, и никого вокруг. Мальчик совершенно не боялся и от этого у Юргена бешено заколотилось сердце. Напряжение между ног достигло невыносимого предела. Юрген спросил мальчика, где его мама и тот дружелюбно указал направление. Тогда он предложил мальчику проводить его и взял за руку. Его маленькая ручка утонула в ладони Юргена. Она была мягкая и покрыта мокрым прилипшим песком. Тропинка вела в восточную часть парка к разрушенному советскому кинотеатру. Когда они достигли развилки, от волнения Юрген слишком сильно сжал его ладошку. Мальчик начал вырываться, Юрген не мог сообразить, что делать, но руку не отпускал. Мальчик закричал и Юрген со страху обоссался. Мальчик убежал. Юрген сидел на коленях и рыдал. Он ненавидел себя и хотел умереть, умолял, чтобы отец мальчика забил его до смерти, потому что в следующий раз он непременно сделает еще шаг вперед и пути назад уже не будет. Высота 27000 тысяч футов. Нет желания перемножать на три десятых. Убравшись из парка, Юрген пообещал навсегда завязать. Он подумывал обратиться к психологу, но решил, что не сможет на сеансе даже открыть рта. Остаток вечера он провел за игрой в компьютер в любимый онлайн-шутер. Его виртуальный герой был широко известен в игроманских кругах, как один из лучших спецов по орудованию топором и бензопилой. На его счету две тысячи проломленных голов и бессчётное количество отрубленных конечностей врагов. Его аватар увешан самыми престижными виртуальными наградами: «Маньяк года», «Лучшее ритуальное убийство», «Лучший охотник клана мясников». Юрген очень гордился почетными званиями и расстраивался, что на работе некому было оценить его достижения. — Как зовут? — Юрген указал на фото, которое Миронов приклеил на скотч в зазор между лобовыми стеклами. Миронов внимательно смотрел на Юргена, как бы переваривая в голове, а не шутит ли он? Они летали вместе уже не один десяток раз и Юрген впервые спросил об этом. — Внук мой Тимка. Тимофей. — Хорошее имя. Миронов отлепил фотографию и протянул Юргену. — Здесь ему четыре годика исполнилось. Сейчас уже почти пять, но на вид уже все семь. Дочери говорю, зачем кормишь сына дрожжами. Юрген провел большим пальцем по фотографии. — Чем то на вас похож. — И дочка также говорит, — Миронов победно щелкнул пальцами. — Вот природа какая удивительная штука. Старались, старались, а ребенок на деда похож. Миронов расхохотался. Юрген поддержал вымученной улыбкой. Напряжение между ног росло. Он до боли сдавил колени. *** Катарина загрузила бутылки с водой и пакеты с соками в тележку. Миша возился с аварийными кислородными баллонами. Хотя он всегда брал на себя работу по загрузке тележки, Катарине совершенно не хотелось просить его ни о чем сегодня. Даже отсюда, из задней кухни, за закрытыми шторками было слышно, как в бизнес классе разгоралась пирушка. Громче всех раззадорилась та самая блондинка. Катарина не могла вспомнить ее имени, это как-то связанно с маркой автомобиля. Ее очень беспокоил произошедший конфликт. Если блондинка действительно сдержит обещание и обратиться с жалобой, у Катарины могут возникнуть серьезные проблемы, вплоть до увольнения. Учитывая «звездность» персоны руководство ради пиара расправиться с Катариной публично. Быть уволенной означало лишиться не только столь необходимого заработка, но и любимой работы. Шанс устроиться в другую авиакомпанию с багажом «драки с пассажиром» практически равен нулю. Да и не было никакой драки, она всего лишь слегка задела прическу, просто чуть запнулась. Не понятно, зачем блондинка так все раздула? А может Катарина и правда задела слишком сильно? Она тогда так переволновалась, что память и не записала того момента. Миша закрыл дверцу с кислородными баллонами и встал рядом с тележкой, приготовившись толкать. Он даже не спросил все ли готово. Его взгляд быстро перемещался то вбок, то на тележку, то в окно иллюминатора — куда угодно, но только не на нее. Такой показательный протест оскорблял Катарину до глубины души. По прилету она собралась написать заявление и попросить, чтобы ее больше не ставили с Мишей в бригаду. Забавно, точно такое же заявление она писала год назад с обратной просьбой. Они прошли через весь салон к началу эконом класса, чтобы медленно, продвигаясь к хвосту, предлагать прохладительные напитки пассажирам. В салоне включили свет. Пассажиры с неодобрением косились на бортпроводников, сонными глазами. Катарина думала только о блондинке. Их разделяли всего-навсего две, смятые гармошкой, шторки. Катарина боялась сделать даже лишний вдох, чтобы не выдать свое присутствие. Вере сейчас не позавидуешь. Миша потянул тележку на себя в тот момент, когда Катарина на нее облокотилась. Она едва не завалилась посреди прохода. Ей богу, он вел себя, как обиженный ребенок. Миша и Катарина познакомились на курсах бортпроводников два года назад. Молодой светловолосый мальчик поразил девчонок группы добротой и отзывчивостью. Он с большим удовольствием болтал с ними о моде, шоппинге и, конечно, о самолетах. О них он знал все и на любой вопрос отвечал быстрее книги, всегда помогал на экзаменах, порой даже в ущерб себе. Мальчишки его невзлюбили, распустили слухи, что он гей, а за сходство с фамилией дали кличку голубок. — Прохладительные напитки. Вода с газом, без газа, соки, — Катарина обратилась к трем пассажиркам на шестом ряду. Две из них спали, а третья, та самая, облитая водой, взяла томатный сок. Миша подал газировку пожилой семейной паре. Катарина с Мишей сразу нашли общий язык, изгойское прошлое сблизило их. Миша не пытался опровергать оскорбительные слухи и не реагировал на унижения. Он радовался жизни и, будто бы не было никого вокруг, только он, небо и его мечта. Это восхищало Катарину. Ей тоже приходилось быть объектом насмешек в школе за излишнюю полноту. Она убегала в школьный туалет и плакала, а порой даже отказывалась выходить из дому. Миша стал для нее примером стойкости духа и, возможно, поэтому ее так тянуло к нему. Девушка с дредами попросила апельсиновый сок. Катарина налила ей сверх нормы. Высоколобый мужчина попросил два стакана воды без газа, при этом, проигнорировав просьбу сына лет семи о газировке. Он протянул за стаканами огромные клешнеподобные кисти. Катарина испугалась, что он прольет воду и сама поставила каждый стаканчик на столик перед ним. Если кто-то смел сказать, что дружбы между мужчиной и женщиной не бывает, Катарина готова была бросить в этого человека тухлый помидор. Миша познакомился с ее дочкой Вероничкой, они быстро поладили. Он признался, что любит детей и мечтает иметь не меньше трех. На Вероничкином трехлетии они крепко выпили, Миша впервые откровенно рассказал о своем прошлом. Он вырос в семье кадрового военного. Все его деды и прадеды были военными, жесткими и принципиальными людьми. Таким же отец хотел видеть сына. Его мягкотелость он пытался воспитывать жестким словцом, а когда это не получалось в ход шел ремень, кулаки или ножка от табурета. Когда двенадцатилетний мальчик отказался ехать в военно-патриотический казакский лагерь, а вместо этого проявил желание заниматься в кружке по моделированию самолетов, отец вспылил и сломал ребенку челюсть. Отец принял единоличное решение — сын пойдет учиться в военное училище. Когда же Миша заявил, что решил стать пилотом гражданской авиации отец пообещал закрыть ему дверь в родительский дом. Он не мог позволить, чтобы сослуживцы осмеяли его за непутевого мягкотелого сына. Миша ушел сам. Чтобы заработать на учебу и приблизиться к своей мечте он пошел в бортпроводники. Мужчина с бородой смиреной внешности в длинной мешковатой одежде заказал воду без газа и поблагодарил Катарину и бога. История Миши потрясла Катарину. В тот же вечер это случилось. Наутро она чувствовала себя отвратительно, ведь он был для нее как брат. Они договорились забыть об этой ночи навсегда. Отношения между ними заметно охладели. Чувствовалось, что каждый хотел что-то сказать и боялся, был скован стеснениями, как школьник пишущий записку любимой девочке. Катарина не могла воспринимать Мишу как мужчину, ведь он знал все ее секреты даже лучше чем она сама. Она хотела извиниться и надеялась, что Миша скажет то же самое. Этот разговор состоялся накануне. Неожиданно Миша признался в любви и поставил ее перед жестоким выбором: либо они будут вместе и поженятся, либо они больше не друзья. Катарина не могла выбрать среди невозможных вариантов. Да разве можно так поступать? Миша прочитал ответ в ее глаза и ушел. Миша подал женщине с мальчиком лет десяти два стакана воды без газа. Мальчик протянул руку, но мама перехватила оба стакана. Мальчик в ответ надул щеки и громко произнес что-то невнятное, затем швырнул книгу Гарри Поттера в спинку кресла. Книга отскочила матери в руку и та пролила воду на себя. — Прекрати ты, ошибка природы! Пассажиры обернулись и осудили женщину взглядами. Мальчик снова заговорил невнятно. Он замотал головой из стороны в сторону, как маятник часов с кукушкой. У Катарины защемило в сердце. Как может мать так о сыне? Ей хотелось вмешаться, выказать ей недовольство как мать матери, но вместо этого она просто спросила: — Может вам что-нибудь еще принести? Женщина не отреагировала на ее вопрос, она дёргано вытирала платком воду с блузки. Катарина толкнула тележку, чтобы быстрее убраться подальше. Женщина схватила ее за руку, сильно, но не для того чтобы сделать больно, а остановить. — Я прошу прощения, — она говорила тихо, чтобы слышала только Катарина. — Я не знаю, что на меня нашло. Наверное, я просто устала. Мальчик все вертелся и жужжал, имитируя гул двигателей. — Мой сын страдает аутизмом, — виновато продолжила она. Воображение нарисовало в голове ужасные картины, как будто то же самое происходило и с дочкой Катарины. — У него бывают приступы. Я не оправдываю себя, просто хочу сказать, что не хотела этого. Мне так стыдно. Катарина положила ладонь на ее руку, такую теплую, настоящую, материнскую. — Может, я могу как-то помочь? Женщина вытащила из сумки упаковку таблеток. В уже распакованном ранее отделении лежала заготовленная половинка. — Мы сейчас проходим курс лечения, — она раздавила таблетку в порошок и бросила в стакан воды, поднесла мальчику ко рту. Все еще покачиваясь, он откинул голову назад и выпил, частично вода пролилась через кончики губ. — Он сейчас успокоится и уснет. Следующий прием через четыре часа. Вы не могли бы. — Разбудить вас? — предположила Катарина. — Если можно. С Владивостока летим. Я на ногах больше суток, нервы не выдерживают. — Конечно, я вас разбужу, и обещаю, вас никто не потревожит. — Вы не могли бы сохранить это у себя? — Женщина протянула ей упаковку таблеток, — Он тащит в рот все, что найдет. Боюсь, проснется раньше меня, а я не почувствую как в сумку залезет. Катарина убрала таблетки в карман пиджака. Одно их название — «Нейротазин» пугало не на шутку. — Не волнуйтесь об этом и засыпайте. Можете на меня положиться. — Спасибо вам огромное. Когда Катарина отвлеклась от женщины, Мишин силуэт исчез за шторками кухни. Он же прекрасно знает, что тележка тяжелая и ей не под силу толкать ее в одиночестве. Он специально бросил ее, чтобы наказать, отомстить. Как же она могла так ошибиться в человеке? Преисполненная негодованием, она докатила тележку до последнего оставшегося пассажира на заднем ряду. Спросила мужчину, не желает ли он прохладительных напитков. Мужчина не ответил, только равнодушно смотрел перед собой и даже не моргал. Наверное, спит, бывает, что люди спят с открытыми глазами. На лице у него наклеена бинтовая повязку на всю щеку, один конец пластыря отклеился и висел аккуратно напротив ноздрей. И не шевелился. Катарина нагнулась. — С вами все хорошо? Голова мужчины свесилась в ее сторону, глаза у него мертвые, пустые. — Боже мой, — Катарина закрыла рот, чтобы не вскрикнуть и отпрыгнула. Она осмотрелась, не видит ли кто. Миша уже погасил свет, и большинство пассажиров засыпало. Стало тихо даже за шторкой бизнес-класса. Катарина со всей силы навалилась на тележку и буквально влетела в кухню. — Быстро, бери аптечку! — она подняла трубку терминала. Вера ответила на другом конце: — Слушаю. — У нас пассажиру плохо. Возможно, умер. Миша застыл на месте, разинув рот. — Ждите меня. Катарина решила положить мужчина вдоль сидений. Со своим небольшим ростом она без труда протиснулась к иллюминатору. Наклонив мужчину за плечи, она с удивлением обнаружила, что Миша, вместо того, чтобы помочь ей и придержать ноги, исчез. Аптечка, аккуратно лежала на сидении, как плевок ей в лицо. Да как совесть позволила ему так поступить? Сколько еще он собирается доказывать, что ненавидит ее? Катарина уложила мужчину. Он весил целый центнер, не меньше. Вера быстрым шагом прошла через салон. — Ну что? Катарина проверила пульс, отрицательно покачала головой. Вера подошла к терминалу и настроилась на передачу данных на громкоговоритель: — Уважаемые пассажиры, прошу вашего внимания. Вера включила свет в салоне. Десятки сонных любопытных глаз высунулись из-за спинок. — Если на борту присутствует врач, прошу вас подойти к бортпроводникам. Она повторила несколько раз. Подошел мужчина, тот самый с огромными кистями, летевший с мальчиком. — Я врач. Костоправов. Он сказал это так утвердительно, будто они могли сомневаться. — Этот мужчина. Он не дышит, и пульса не могу прощупать, — Катарина еще держала пальцы на холодеющей шее, в надежде, что его сердце вот-вот забьется. Врач жестко выпихнул Катарину в коридор, вытащил плед, который она уложила под головой и швырнул в нее. — Теплый еще, — он проверил пульс и дыхание. Костоправов зажал мужчине нос, сложил пальцы кольцом на его губах и выдохнул в них. Далее произошло то, что Катарина вот уже несколько минут пыталась осмыслить. Мертвец лежал на креслах с широко разинутым ртом, набитым изорванной бумагой и мусором. В кармане переднего сидения лежал журнал с правилами безопасности, от которого мужчина и отрывал куски и запихивал их в себя, пока в тесноте бумага не начала резать десны и ротовую полость, перекрыв доступ воздуха в гортань. На щеке было сквозное отверстие размером с монету, скрытое ранее повязкой. Края кожи обуглены, как у запеченной курицы. Из этого «отверстия» под действием воздуха и вылетела накопленная во рту слизь и кровь. Поток попал Костоправову на лицо и одежду. Вера убежала к пилотам, кожа на ее лице стала белее волос. Катарина, заглотив побольше воздуха, и прищурившись, накрыла пледом труп. Пассажиры снимали происходящее на камеры мобильных телефонов. Если Катарина в действе и мечтала быть моделью, но не при таких обстоятельствах. Запах стоял кислый, будто в уксусе раздавили тухлое яйцо. Пассажиры нервничали и переговаривались. Катарина не могла позволить себе покинуть салон и проклинала Мишу. После случившегося он так не вышел из кухни. Пересохло во рту. Взгляд то и дело опускался на вспененную пузырьками кровь на ковре. Она должна успокоиться и взять себя в руки. Никто кроме нее не сможет помочь пассажирам. Это ее работа. Это ее долг. Пассажиры цепочкой направились в туалет бизнес-класса, задние туалеты закрыты по распоряжению Веры. Костоправов вышел из туалета, умывшись. Глубокие красные пятна на рубашке не выведет ни один стиральный порошок. — Быстро сел на место! — гаркнул он сыну, вышедшему в проход на поиски отца. Мальчик бегом вернулся обратно. Подошел телохранитель депутата и молча приподнял плед. Катарина хотела отвернуться и не смотреть, но неведомая сила любопытства сама повернула голову в нужном направлении. Телохранитель опустил плед и вернулся в бизнес-класс. Позвонила Вера: — Успокойте пассажиров. Будем садиться в ближайшем аэропорту. *** Максимов сидел на угловом столике и опустошал чашку кофе. Посетителей ресторана было не много, а те, что пришли, расположились на другом конце у панорамных окон и наблюдали за разыгравшейся на улицах Москвы стихии. Ветер поднимал в воздух грязь с мусором и кружил, словно помехи на старой пленке. Ерофеев опаздывал. Тихая мелодичная музыка вырывалась из невидимых колонок справа, слева и даже сверху. Хозяева ресторана рассчитывали, что после тяжелой рабочей недели это должно успокоить и расслабить посетителей, как и виски со скидкой. Пахло мясной поджаркой с чесноком. Максимов же был напряжен, а верхний и нижний клык со скрипом терлись друг об друга. Он прочел последнее смс от Юли еще раз: «Ты не ведаешь, что говоришь. Ты запутался. Я больше так не могу. Я поеду и сама все расскажу твоей жене, ты меня не остановишь. Мы будем вместе. Люблю тебя» Максимов мог поклясться, что она это сделает. Это лишь вопрос времени. Официант принес еще кофе, двойной. Почему в меню нет тройного? Максимов прочитал еще смс, на этот раз от жены: «Не забудь захватить шампанское и мармеладки. Надеюсь, ты помнишь какой сегодня день? Не намекаю, а просто напоминаю. » Она всегда ставила троеточия в конце, считала, что это призыв к ответу. Конечно, он помнил какой сегодня день. От написал: «Скоро буду, уже все взял» «Жду не дождусь.» Точка означала конец диалога. Сегодня день свадьбы и знакомства, между которыми прошел ровно год, день в день — четырнадцать и пятнадцать лет соответственно. На годовщину он уже приготовил подарок — набор из колье и сережек, стоимостью в годовой доход московского менеджера. Максимов никогда не скупился на подарки для самой достойной женщины. Она была с ним в горе, и в радости, и в нищете, родила двух лучших сыновей, вытащила его с того света после смерти брата. Так тяжело и скрупулезно они вместе строили семью, ставшую эталоном для всех, и теперь все могло рухнуть из-за Юли. Ерофеев сел напротив. Максимов не заметил, как он вошел. — Что-то у тебя круги под глазами чернея обычного. Максимов положил белый конверт на стол. Ерофеев слегка развернул его и посмотрел на фото. — Симпатичная девочка. Молодая. Чем не угодила? Максимов сделал глоток, обжег неба. Тонкий слой обгоревшей кожи скрутился в комочек и полетел с горячей жидкостью в желудок. — Не важно. Ерофеев убрал конверт в карман. — Нет. Я хочу знать, кого ты просишь закрыть. — А я тебя спрашивал, когда ты просил коммерсанта твоего отмазать? — Это другое. Девку жалко, испортят ее там. Может, поговоришь лучше с ней? — Бесполезно. Сто раз пробовал. — Когда надо? — Сегодня. Ерофеев усмехнулся. — Ну, ты даешь, Володя. И как я обосную такую скорость? — Это твой отдел. Придумай. Ерофеев оживился и откинулся на спинку. С каких пор этот продажный и мерзкий урод задумался о ком-то кроме себя? — Я тебе в свахи не набивался Володя, не надо на меня давить. — Ты мне должен. Будь добр отдать. Ерофеев расправил ноздри, но промолчал. — На двушку подведи. Хватит, чтобы одуматься. Главное до суда закрой. Вот ее адрес, она сейчас там. Ерофеев закинул в карман конфеты с корзинки на краю стола, прокашлялся в руку и вышел. Хоть он и сволочь редкостная, но как зам. руководителя Управления по контролю за оборотом наркотиков дело свое знал хорошо. Максимов проклинал тот день, когда познакомился с Юлей. Случайная встреча в ресторане, а затем еще одна в Управлении. И часто ли в Москве можно дважды встретить одного и того же человека? Длинные каштановые волосы благоухали молодостью и невинностью. Страсть затмила разум, и он не заметил, как легкая увлеченность зашла слишком далеко. Он уже и не помнил о чем говорил, и что обещал в минуты страсти. Да как упомнишь тут? Такова мужская натура, природу не обманешь. Разве он виноват, что ошибся, оговорился? Стал жертвой состояния аффекта. Ничего удивительного с такой-то работой. Неужели он не заслужил достойного отдыха после всего, что сделал для семьи? Иногда люди ошибаются, и он не исключение. Почему из-за одной ошибки он должен потерять все? «Приедь ко мне, я больше не могу без тебя. Я убью себя» Уж лучше бы убила. «Я знаю, она тебя приворожила, я не позволю ей издеваться над тобой. Мы будем вместе, как и мечтали» Что должен делать мужчина, когда его семью обещают разрушить? А еще репутацию, заработанную, хлебая дерьмо, пока она еще сопли не научилась вытирать. Откуда знать ей, что такое ответственность и как тяжело все дается в этой жизни? Как много нужно преодолеть и совершить, порой, не самые приятные поступки, чтобы обеспечить семью всем необходимым. Животный мир, как и мир людей жесток и если кто-то зашел на твою территорию с оружием, нужно обороняться всеми доступными способами. Сейчас он делает то, что необходимо, чтобы защититься, не больше и не меньше. Жалко ли ее? А почему тогда родители не вдолбили ей в голову законы этого мира? Он что должен позволить сыновьям остаться без отца? Чтобы они познали то, что довелось ему после ухода его отца из семьи. В тот день кончилось его детство, была перечеркнута предыдущая жизнь. А для двух младших братьев близнецов он стал больше чем братом — отцом. Тогда он пообещал, что его дети будут жить в полной семье и никакая малолетняя дура не позволит ему нарушить обещание. Максимов вытащил сим-карту из телефона и согнул пополам. Ерофеев все сделает тихо так, что они с Юлей больше никогда не увидятся. За все нужно платить. Позвонил рабочий мобильный. Это Долгин. — Ты просил позвонить, если будут новости по рейсу из Ванавары. Максимов потер лоб. Где-то там, под кожей анаморфной болью пульсировали сосуды. Сегодня слишком долгий день. — Что там? — Пять минут назад позвонили из диспетчерской Шереметьево. Рейс из Красноярска в Питер запросил срочную посадку из-за смерти пассажира на борту. — И что? — Я посмотрел список пассажиров этого рейса, среди них Лукас Левандовский. Долгин замолчал, как бы выжидая реакцию. Максимов в последние дни уже слышал это имя, но ему было лень копошиться в памяти. Пусть Долгин объясняет. — Он также был и на рейсе из Ванавары, — закончил Долгин. — Хм, а умер кто? Причины? — Не знаю пока. Пытаюсь связаться с диспетчерской. До них нереально дозвониться. — Ладно, перезвони сразу, если будет что. — Хорошо. И есть еще кое-что по этому рейсу, — Долгин выдержал паузу. — В списке пассажиров твой брат. Максимов опешил от услышанного. — Еду в управление, жди меня там. Информацию по другим пассажирам собери. — Понял. Максимов кинул пятисот рублевую купюру на стол и вышел на улицу. Порыв ветра с горизонтальными каплями не позволял застегнуть замок, шаром раздувая куртку. Небо затягивало угольными облаками с редкими островками умирающего света. Он остановился у машины и в раздумьях наблюдал за булькающими лужицами. Напор, как из душа стучал ему по волосам. Пахло мокрым асфальтом. Он думал о брате. Они так давно не виделись, что он забыл о его существовании. Или сделал это специально — уже не разберешь. В СМИ не попали все подробности произошедшего на рейсе 754 Ванавара — Красноярск. Два французский геолога, ученые с мировым именем, друзья с университета вдруг внезапно набросились друг на друга. Один из них пальцем выколол другому глаз и разгрыз зубами шею, пока второй не истек кровью до смерти. И можно было свесить все на копившуюся личную неприязнь, кто знает, что там у французов в голове, если бы не тот факт, что спустя полчаса после посадки, пассажирка того же рейса, эвенкийка вытащила из багажа сувенирные оленьи рога и напала на охранника, воткнув рог ему в пах, а после, заперевшись в туалете, воткнула рог себе в промежность. Врачи спасли ей жизнь, но как сказано в отчете, женщина полностью в невменяемом состоянии, хотя раньше ничего подобного с ней не случалось. Некто Лукас Левандовский пассажир обоих рейсов. Это не может быть совпадением. До управления Максимов сможет добраться в лучшем случае через двадцать минут. Отправил смс жене: «ЧП. Буду позже» *** Самолет вошел в зону турбулентности. Миронов включил оповещение пассажирам пристегнуть ремни. — С погодой черти что сегодня везде, — Миронов глядел в окно. «Борт 1661, доложите о состоянии пассажира» — Это борт 1661. Смерть установлена врачом на борту, — ответил Миронов. «Назовите имя пассажира» — Левандовский Лукас. Гражданин России. Регистрационное место 18а. «Причина смерти установлена?» — Патологоанатомов на борту нет. «Держите прежний курс. Спуститесь на высоту десять двести. Об аэропорте посадки будет сообщено дополнительно» — Если бы он помирал, быстро бы приняли, — Миронов выключил рацию на прием. — А так летите с трупаком дальше, пока мы тут вопрос денег решим. Миронов посмотрел на фото внука и попытался успокоиться. Юрген не слушал его. Он наблюдал в иллюминатор за грозой. Черное небо раздирали грибовидные вспышки. Там, в сибирской тайге волки, медведи, зайцы и лисы метались в поисках укрытия. Грохочущие электрические змеи, от которых невозможно спрятаться, кусали землю, деревья и даже воду. Могучие сосны клонили головы, повинуясь власти стихии. Тех, кого она не щадила, ломала в труху, а опилки уносила далеко в топку пожаров на растерзание. Пожелтевшие листья тополей и берез взметнулись в воздух и превращались в стаю голодных летучих мышей. Где-то там, облокотившись спиной на шершавый ствол старого тополя, сидел Юрген. Он дрожал от холода и поджимал запачканные мокрой землей ноги. Уродливые деревянные монстры размахивали ветвями-клешнями, из их голов росли толстые бесформенные рога, а из гигантских дупел-ртов вырывался страшный рокот. Они раскачивались и все ближе подбирались к Юргену. Ему стоило бы бежать, но страх сковал мышцы. Он плакал и закрывал голову руками. На его ногах подол маминого платья. Дождь смывает с него кровь и запах водки. Отчим говорил, что платье подарок для мамы. Чтобы узнать в пору ей или нет, Юрген должен был надеть его на себя. «Сыночек же хочет, чтобы маме понравился подарок?» Конечно, Юрген хотел, чтобы маме понравилось. Отчим выпил еще рюмку и попросил вложить полотенца на то место где у женщин грудь. Ладони у него большие, пахнут моторным маслом и всегда испачканы. Он уверяет, что маме понравиться подарок, она будет очень красивой. Шифер на крыше дачного домика гремел под пулеметной очередью тяжелых капель дождя. С улицы доносился собачий лай. Отчим не разрешил снять платье, а вместо этого потянулся рукой под подол. Юргену больно, он не мог сопротивляться. Отчим говорит, что маме нельзя рассказывать, иначе она расстроиться. А Юрген не хочет, чтобы она расстраивалась. Юрген ее очень любит и платье ей обязательно понравится. Юрген плакал и умолял прекратить, но отчим не слушал. Когда все закончилось отчим уснул на полу, уткнувшись лицом в вонючий ковер. Штаны у него приспущены, волосы на спине длинные и черные, как у собаки. Юрген взял топор у печи, которым отчим колол дрова. Как он учил, поднял обеими руками над чуркой и нанес удар. Кровь плеснула на подол платья. Юрген убежал в лес. Как же теперь быть с платьем? Оно запачкано. Это же подарок маме, она очень расстроится. — Ты испортил ее платье, — говорил Миронов голосом отчима. Он тыкнул в монитор пальцем, и на том месте осталось желтое пятно. — Мамочка тебя больше не любит, ублюдок. Сдохла твоя мамочка в тюрьме, потому что взяла вину на себя. Рука Миронова потянулась к нему. Она грязная и пахнет моторным маслом. По телу пробежали мурашки. Внук Миронова ухмылялся над Юргеном из фотографии, тыкал в него пальцем. «Борт 1661, ложитесь на курс 68, аэропорт посадки Толмачево-Новосибирск» Миронов зажал кнопку связи с салоном самолета. — Уважаемые пассажиры, мы вынуждены совершить внеплановую посадку в аэропорту города Новосибирска. Авиакомпания приносит свои извинения за доставленные неудобства. Он пытается отвлечь его, а потом вновь надеть на Юргена платье и сделать с ним то, что Юрген не смог с мальчиком в парке. Юрген не позволит ему больше издеваться над собой. Юрген отстегнул ремни и подошел к двери. — Ты куда? Нужно соврать, чтобы он ничего не заподозрил. — Проверить автоматы. Миронов потянулся к ручке регулировки курса. Юрген вытащил топорик из крепления на стене и, взяв обеими руками, как он учил, вонзил лезвие Миронову в голову. «Мясник года!», «Две половинки черепа одним ударом!» «Лучший игрок века!» Кровь выплеснулась на панорамное окно, смела фотографию внука на пол. Юрген уперся ногой в подлокотник и, рывком, выдернул топор из черепа. Ошметки мозговой ткани попали ему на грудь и лицо. Больше никто и никогда не посмеет его обидеть. Самолет качнуло и Юрген, потеряв равновесие, свалился на пол. Это деревянные монстры добрались до него и здесь. На этот раз у них ничего не получится. Теперь он взрослый и сильный. Пусть идут. Он убьет любого. *** Новость о посадке в Новосибирске обрадовала пассажиров. Никого уже не пугала задержка прилета в Санкт-Петербург — молчала Карина Порше, молчали и недавно поддерживающие ее пассажиры. Смерть объединяла, и на этот раз она объединила всех в едином порыве — ни минутой дольше не оставаться в одном самолете с трупом. Лайнер все чаще проваливался в турбулентность, порой трясло так, что Наталье, казалось, у самолета отвалятся крылья. Сверкающие внизу молнии были похожи на всплывающие в гигантском океане пузырьки, никогда не знаешь в каком месте вылупиться следующий. Наталья думала о причинах, побудивших мужчину покончить с собой. Подкрадывалось чувство вины. Она была так близко и одновременно оказалась так далеко от трагедии, которую должна предотвращать и могла, если бы почувствовала. Она всегда чувствовала тяжелый эмоциональный фон человека, как ищейка. Невидимая эмоциональная аура осязалась крохотными волосками на ее руках. Когда в кабинет входил человек, она уже знала, какие вопросы ему нужно задавать. В медицинском обучают забыть о чутье как о не научном бреде и полагаться исключительно на симптомы и доказательства. Но и они часто могут обмануть — человеческая психика не приемлет математический подход. Прямо сейчас чутье заставляло Наталью нервничать. Эмоциональный фон был настолько мощным, всепроникающим отовсюду, что она не могла определить его источник. Он исходил от батюшки, от девушки с дредами, от мальчика аутиста с матерью, и даже от Артура. Наталья однажды ощущала нечто подобное во время работы в психоневрологическом диспансере. И это сравнение не на шутку напугало ее. Сразу вспомнился Сагдеев Нургалы, пациент диспансера, куда молодая девятнадцатилетняя студентка пришла на практику. Мужчине поставили диагноз — маниакально-депрессивный синдромом, ставший результатом прогрессирующей шизофрении на фоне многолетнего алкоголизма. Нургалы нашли в заброшенной коллекторе вместе с лицами без определенного места жительства, точнее они сами привели туда полицейских. Нургалы зарезал одного из собутыльников и попытался использовать мясо трупа для закуски. В больнице Нургалы нападал на врачей и медсестер, неоднократно пытался покончить с собой. Врачи настаивали на лечении сильнейшими дозами нейролептиков, с густым набором побочных эффектов вплоть до развития опухоли мозга. Наталье пришлось немало потрудиться, чтобы убедить врачей попробовать когнитивную психотерапию. Разрешение было получено сквозь зубы главного врача. После нескольких десятков сеансов Наталье удалось достучаться до Нургалы. Причиной его симптомов были вновь и вновь возникающие непроизвольные рецидивирующие воспоминания, настолько интенсивные, что он терял чувство места и времени, ощущая, что переживает события заново, а не вспоминает. Для того, чтобы продвинуться дальше было необходимо определить, что являлось раздражителем (сигналом), вызывающим воспоминания. Ответ она нашла в биографии Нургалы. Много лет он проработал следователем по особо важным делам, расследовал серийные убийства. При работе над громким делом девяностых о массовом исчезновении девушек в Подмосковье, Нургалы сам бесследно исчез и был найден только через шесть месяцев в подвале частного дома, с десятью расчленёнными трупами молодых девушек. Убийца держал его в заложниках, заставлял наблюдать за насилием и убийством девушек. Находясь в темнице Нургалы, исхудал до изнеможения и был вынужден питаться человеческим мясом. Наталье не только удалось поставить точный диагноз (посттравматическое расстройство), но и победить мнение консилиума уважаемых опытных врачей. С тех самых пор она внимательно прислушивалась к чутью и если оно шло в разрез с доказательствами, даже не раздумывала по какому пути стоить следовать. — Интересно, что могло заставить его сделать такое, — рассуждал Артур. С его ракурса хорошо виден труп и окровавленный ковер под ним. — Похоже на демонстративный суицид, но так обычно делают подростки. И способ очень странный. Артур побледнел. — Лучше не смотреть туда лишний раз, — посоветовала Наталья. Артур кивнул и направил на себя поток кондиционера. Сделал глубокий вдох. — Что-то жарковато тут. Здесь не жарко, всего лишь сбой вегетососудистой системы от вида крови. Следующим симптомом может стать потеря сознания. — Подумай о чем-нибудь другом, а лучше выпей воды, — Наталья попыталась найти глазами бортпроводника. — Нет, дело не в том, что мне противно. Зря он пытается строить из себя мужика. Нет ничего постыдного в принятии правды. Современный человек все чаще видит смерть исключительно по телевизору. — Нахлынули воспоминания и я, — Артур потер висок — Не смог взять себя в руки. Наталья не имела права расспрашивать. Артур продолжил сам: — Мой брат близнец тоже покончил с собой. — Сочувствую. Артур смотрел перед собой, как бы провалившись в себя. Мимо проскользнула бортпроводник Катарина. Долговязый мужчина лет сорока с необычно большим кадыком и зачесанными набок сальными волосами встал у нее на пути, высказал подозрение, что через щель от его иллюминатора исходит ледяной воздух и предположил, что в обшивке самолета может быть опасная для полета трещина. Две женщины лет сорока пяти пересели с других концов самолета ближе к батюшке. Тот крестил их в воздухе, прикладывал распятие к макушке каждой, и почти беззвучно нашептывал молитвы. Женщины кланялись и целовали батюшке руку. — Тем, кому не помогает врач, может помочь только вера. — Ты верующая? — Для меня церковь не более чем еще одно учреждение психоневрологической помощи для тех, кто склонен верить в сверхъестественное и непостижимое чем в самого себя. — Я не верю никому кроме себя. Самолет вновь попал в турбулентность. — Ну и трясет сегодня, — заметил Артур. — Под нами гроза. Артур потянулся вперед, чтобы посмотреть в иллюминатор. Его аромат нечто смешанное от запаха мятного геля для душа с нотками дыма от костра и средства от комаров. Судя по одежде, прежде чем приехать в аэропорт он посетил магазин. На джинсах еще остался заводской проглаженный шов, на кроссовках торчат белоснежные ниточки, заканчивающие швы, а на черной куртке с оранжевым замком осталась пластиковая застежка, которой обычно крепят фирменные этикетки. — Красиво сверкает. Наталья кивнула. — Как будто пузырьки всплывают. — Точно, пузырьки. Наталья приспустила плед до колен, ей стало жарко. — В отпуск. — Что? — переспросил Артур. — Я соврала про командировку. Я лечу в отпуск. — Надеюсь, то, что произошло, не омрачит его. Неужели она это сказала? Сердце как будто расширилось, пыталось вырваться из костяной реберной клетки. — Я не врал, но лишнего тоже сказанул, — Артур выглядел виновато. — Дело в моем брате, не нужно было говорить о нем. — Ты можешь не говорить, если тебе тяжело. — Нет, наоборот. Наверное, это твои профессиональные чары действуют. Мне хочется рассказать, а с другой стороны не хочу напрягать тебя этим. — Все нормально. Ты можешь рассказать мне все. Это звучало так по рабочему, что ей стало неловко. — Я никогда ни с кем не говорил о нем. Даже сам себе не разрешал о нем думать. Наверное, это трудно понять. Классическое проявление защитного механизма психики — диссоциация. Возникает с целью отделить себя от неприятных переживаний, воспоминаний. Хотя процесс этот не осознаваемый, индивид может в действительности считать, что вызвал его самостоятельно. Знал бы он, как это ей знакомо и совсем не в профессиональном плане. — Вы были сильно похожи? — Внешне как две капли воды, даже старший брат, Володя, путал нас. Но внутри мы были совершенно разными. Я любил фильмы, он читал книги и фанател от истории. Я любил проводить время на улице с друзьями, а он предпочитал быть одиночкой, всегда плевал на любые правила, устанавливал свои даже там, где это выглядело абсурдно. С Володей и мамой они ссорились, никто не хотел уступать своим принципам, а понимал его только я. У нас была очень тесная связь, наверное, как у всех близнецов. А потом я решил уехать вслед за старшим в Москву учиться и работать. Я просил Кирилла поехать со мной, он отказывался, умолял не бросать его, — глаза Артура покраснели. — Самое страшное, что когда я узнал, что он повесился, прошло три часа. Я ничего не почувствовал, ни намека, ни одной мурашки. Целых три часа. — Мама была рядом? — Маму за год до этого Батя перевез в Москву, — Артур прервался и сам сообразил, что оговорился. — То есть Володя, я называл его так, когда ушел отец. Ему с женой нужна была помощь с внуками нянчиться. Хочу попроведовать ее, когда буду в Москве. — Твоему брату нужна была помощь специалиста. Артур проморгал налитыми глазами. — Это была наша с Батей вина. Мы считали, что он уже взрослый и сам должен принимать решения в своей жизни. И что если мы не будем нянчиться с ним, это его подстигнет. Клин клином. — Вы были абсолютно правы. Артур отвернулся и вытер глаза тыльной стороной ладони. — Прости, что я немного расчувствовался. — Ничего, все в порядке. — А у тебя, умирал кто-нибудь из близких? — повисла неловкая пауза, — прости, вопрос некорректный. Я иногда не думаю, что говорю. — Ничего страшного. Нет, не умирал. — Это хорошо. Пусть так будет всегда. Наталья улыбнулась. Самолет снова затрясло, на этот раз сильней прежнего. От мощного толчка не закрепленный труп мужчины свалился на пол и, скрючившись, закатился под передние кресла. К молящимся женщинам присоединилась мать мальчишки аутиста и парень с девушкой с середины салона. Они приложились к руке батюшки, а он в свою очередь громче запел просьбы господу. Его голос был ровным и успокаивающим, как и глаза — голубые с пурпурным отблеском. Им хотелось доверять, в них ощущалась искренность и добродетель. Бортпроводник Катарина обратилась к Костоправову с просьбой помочь ей поднять тело обратно и закрепить ремнями — при последующей посадке труп мог выкатиться к первым рядам и стать причиной смерти от разрыва сердца особо впечатлительных пассажиров. Костоправов прошагал мимо них, но затем вернулся, щелкнул гигантскими пальцами у Артура перед лицом. — Эй, пошли поможешь. Повеяло резким запахом алкоголя. В кармане его переднего сидения была воткнута наполовину пустая бутылка виски, обернутая в разорванный пакет из магазина дьюти-фри. Насколько Наталье было известно, пить на борту свой алкоголь строжайше запрещено. Бортпроводникам было не до него. Артур ушел за Костоправовым. К зажатой в сидении бутылке протянулась маленькая ручонка и рывком выхватила ее. Спрятав ее от отца, сын Костоправова выглянул из-за спинки сидения, чтобы удостовериться, не увидел ли кто. На мгновение они с Натальей пересеклись взглядами. На нее смотрел Артемка, ее Артемка. Наталью бросило в холодный пот, каждую клеточку тела пронзил электрический разряд. Это он. Нет, она бы никогда не спутала его серо-голубые глазки, кругленькое личико с ямочками горошинками. Да разве мать может спутать своего ребенка с кем-либо еще? Наталья зажмурилась что есть мочи, слезы выдавились из глаз. Когда она открыла глаза, Артемки уже не было, как не было и сына Костоправова. Стало трудно дышать, словно пудовая гиря давила на грудную клетку. Наталья вдыхала сквозь силу. Этого не могло быть на самом деле. Это просто галлюцинации от стресса. Впервые за полтора года она переступила порог дома. Все вокруг: этот самолет, эти люди, это кресло — все в новинку для нее. Организм просто не готов к резкой смене системы координат. Ей просто показалось. Стало легче, удалось раздышаться. Через черные непроницаемые облака стали появляться островки света земных городов. Наталья краем глаза поглядывала на спинку кресла и внутреннее материнское чувство, подавленное разумом, молило о возможности увидеть Артемку еще раз. *** Труп лежал вниз головой с прижатым подбородком к груди. Бурого цвета язык с тонким слоем налета, похожего на холодец, был виден из отверстия в щеке. От падения с кресла носовая перегородка и вмялась в череп. Артур уткнул нос в тыльную сторону ладони и отвернулся, вдохнув запах собственной кожи. Пахло журнальной бумагой. Мелкие волоски на запястье щекотали нос. — Эй, ты что там? — Костоправов пихнул его в плечо. — Или блюй или помогай. Катарина уложила половинки ремня вдоль кресел, а вторые держала в руке. Она поглядывала на Костоправова с недоверием и жалела, что обратилась к нему — тот был явно пьян. Артур кивнул Костоправову и встряхнулся. — Пролазь к окну и бери его за руки. Артур сделал шаг вперед и остановился, будто бы кто-то должен сделать остальные за него. На полу были разбросаны ошметки пропитанной кровью бумаги и части полиэтиленового пакета из-под пледа, которые совсем недавно были в глотке мертвеца. — Он, что это сам себе запихал? Костоправов держал мертвые ноги, согнувшись пополам. Артур прочитал в его глазах неодобрение. Переступив через тело к иллюминатору, Артур взял руки трупа ниже запястий. — Черт, он, кажется, обделался. Мертвец испустил оставшиеся газы. Артур уткнул нос в плечо и едва сдержал рвоту. Ледяная кожа на руках трупа проминалась, будто внутри закачано апельсиновое желе. Артур и Костоправов положили его на кресла. Труп так и остался в полу скрюченной позе велосипедиста. Катарина защелкнула ремни и потуже затянула, накрыла сверху пледом. — Спасибо вам, — Катарина указала им в салон. — Можете садиться на свои места, капитан скоро начнет снижение. Она собиралась направиться в сторону кухни, но путь ей преградила рука Костоправова. Катарина едва не стукнулась лбом в его чугунный локоть. От испуга девушка вскрикнула и сжалась, как загнанный кролик, ожидавший, что его прихлопнет хищник. — Говори, откуда он здесь взялся? Подвыпивший мужчина был не в состоянии четко выговорить все слова. — Кто? — Дуру из себя не строй. У него высшая степень окоченения, так бывает только через десять часов после смерти! — Мужик, успокойся. Она-то откуда знает, — вмешался Артур. За спиной защелкали камеры мобильных телефонов. Костоправов резко повернулся, схватил Артура за куртку и придавил к двери туалета. Сила его не позволяла Артуру даже пошевелиться и произнести нечто большее, чем неразборчивый хрип. — Немедленно прекратите это, я вызову полицию в аэропорту, — Катарина сказала это с вымученной отвагой. — Давай вызывай, я им все расскажу. Увидят, что вы тут творите, мясники. Костоправов отпустил Артура и, оскалившись на Катарину, побрел по коридору, пересчитывая руками спинки кресел. Пассажиры сворачивали мобильники и садились прямо, как бы ничего и не было. Артур потрогал шею — кожа горела как после солнечного ожога. — Займите свое место, — сказала Катарина Артуру, — И спасибо вам. ГЛАВА ТРЕТЬЯ *** За спиной Макара Карина Порше давала интервью собственному телефону: — Я Карина Порше, — она делала ударение на последний слог. — В нашем самолете случилось ужасное. Смерть человека. Я все видела своими глазами, было столько крови, но я выдержала. Люди так громко кричали и плакали. — Она помахала у носа ладошкой-лопаткой. — Мне кажется, я чувствую трупный запах. Он такой сладковатый и кислый одновременно. Быстрее бы посадка, хочу сойти с этого самолета. Авиакомпания просто ужасная, у них даже нет освежителей воздуха. Макар видел сотни и тысячи подобных ран на лице — как результат попадания трассировочной пули, но, как правило, это сопровождалось еще дыркой в затылке и разбрызганными мозгами на земле. Земле, по которой он шагает обутый в американские берцы, присланные другом из США. Подошва у них легче, чем у наших, и прошита качественней — никакие гвозди и осколки ей не страшны. Кожа светлого окраса, за что их кличут пустынными. Даже в самую жаркую и влажную погоду, ноги всегда в отличном состоянии. Хороший экземпляр и пример капиталистической промышленности. Той, что совсем недавно еще была вражеской. Когда то Макар был пионером и с гордостью вязал на шею красный галстук. На уроках в школе он с упоением слушал рассказы исторички Айгуль Ильиничны о загнивающих американских империалистах, внимал учениям Ленина и мечтал стать величайшим борцом за права рабоче-крестьянского государства. Прошло пятнадцать лет, он живет в другом государстве, отвоевал в Нагорном Карабахе и Таджикистане, и теперь он здесь, в новой, самопровозглашенной республике Ичкерия, топчет берцами американских империалистов кавказскую землю, решившую навсегда отречься от советской родины. Про себя Макар читает молитву святому благоверному князю Довмонту Псковскому, восемьсот лет назад пришедшему на родную для Макара псковскую землю, где, как пишут летописцы, на него дохнула божья благодать. После избрания народом, великий князь правил тридцать три года — срок жизни сына божьего Иисуса Христа. Правил мудро и справедливо, щедро травил милостыню, принимал нищих и странников, с доблестью защищал северо-западные границы русского государства. Перед каждой битвой князь приходил в храм, клал меч к подножию святого престола и принимал благословение духовного наставника, который лично препоясывал ему меч. Также поступал и Макар, перед каждым боевым выходом. Только вместо меча у него автомат Калашникова. С тех пор как он нашел свое призвание — служить государству российскому, святой Довмонт стал его духовным покровителем. Однажды приложив лоб к его лику в псковском Свято-Троицком кафедральном соборе, Макар попросил господа прощения за все совершенные грехи: за буйный нрав, за нетерпимость к врагам, за праздность и сквернословие. Господь ответил. На самом деле он всегда говорил с ним, но Макар не слушал, он указывал путь, но Макар не хотел видеть — путь к праведной жизни, к защите своего отечества и земли русской. Кто бы ни говорил, но война это не место сомнениям, без веры выжить нельзя. Из третьего отделения роты десантников при штурме Грозного уцелел только он. Неужто это не показатель благословления господом и железной защиты его спины святым Довмонтом? На гравийной дороге, по которой шагала его рота горели две подбитые бэхи (боевая машина пехоты) и три грузовика. Стоял запах солярки и горелого мяса. Под ногами разбросаны беспомощные гильзы. По сообщению из штаба, здесь проходила лента свинопасов (колонна снабжения) в сопровождении роты духов из Кемерово. Несмотря на то, что этот район был зачищен пару дней назад, колонна до места назначения не добралась. После радиосообщения о нападении группы боевиков, в воздух поднялись две вертушки. По прибытию выяснилось, что колонна полностью уничтожена, нападавшие успели скрыться также незаметно, как прошмыгнули через блокпосты. Городские салаги, жители бетонных многоэтажек с электрическим лифтом решили на равных сражаться с горцами. Вороны, эти остроклювые гиены, надрывали глотки и ругались матом на испортивших пир. Повсюду лежали трупы вчерашних школьников, многие даже не успели испугаться. В воздухе еще витали отголоски их смеха из прошлого, уносились с ветром прочь от взвода еще живых, но уже мертвецов. Теперь мы одно целое с ними. Мы еще дышим, но внутри давно покойники. Можно уйти с войны, но война никогда не уйдет из нас. Она поработила душу, разорвала ее в клочья и сшила осколки кровавыми нитками. Снайперы осмотрели территорию. Матреха посчитал трупы (некоторых пришлось считать по разбросанным от взрыва фугаса останкам). Две руки — человек, четыре — два. Троих не хватает, значит либо на лыжи встали, либо их забрали в плен. Если им повезло, то уже убиты. Матреха сказал, они не могли уйти далеко, есть шанс спасти ребят. Макар сжал нашейный крестик, прочел молитву за упокой погибших. Если он не сделает это сейчас, священник на похоронах может уже не успеть — пока их довезут до дома, пока опознают, время будет потеряно. Опустившись на колени у ног совсем юного мальца с оторванной рукой и размозжённым черепом, он перекрестил его и накрыл лицо курткой. Следопыт сказал, что идти нужно на юг. Он заметил отпечатки берцев на окраине дороги. Тоже американских — боевики знают толк в экипировке. Следы ведут в аул в двух километрах по горной тропе. Сушки поработали там еще на прошлой неделе. Карина Порше говорила в камеру: — Я надушила мою горжетку новыми Гучи Биондо, теперь и она пропахла этой вонью. Быстрее бы все это закончилось. Я держусь, я делаю это ради вас, мои дорогие. Не знаю, сколько еще смогу терпеть это издевательство над личностью. Стюардесса тупая не может включить нормальный вентилятор или окно приоткрыла бы чуть, чтоб выветрилось. Макар во главе роты ступил по сухой, выжженной солнцем траве. Следопыт говорит они двигались быстро, значит, завидели на горизонте вертушки. Заложники могут идти, иначе им бы перерезали глотки как ненужному балласту. Справа в кромке горы заметили пассажирский автобус. Посмотрев в бинокль, следопыт доложил, что в салоне примерно двадцать человек — выжившие беженцы из аула двигаются навстречу неизвестности. Внезапная вспышка, а через две секунды грохот. Автобус окутан коричневым дым, осколки кабины взмыли в воздух. Макар скомандовал срочно бежать на подмогу выжившим. Матреха вызвал пассажирскую вертушку по рации, продиктовал координаты. Кабина напоминала комнату для разделывания мяса: на месте водителя не тушка говядины, а разорванные конечности, одетые в джинсы и синюю рубашку в клетку. Мина взорвалась прямо под левым колесом. Макар скомандовал роте занять позиции в круговой обороне. Вместе с Матрехой и Следопытом они пробрались внутрь автобуса. Пахнет пылью и машинным маслом, легкий запах гари, и усиливается. Нужно срочно эвакуировать выживших. В передней части пять трупов: три женщины, старик и ребенок. Они лежат в одной куче, как наваленные мешки с гречкой. Матреха вытащил живого мальчишку лет десяти без сознания наружу. Макар помог Следопыту поднять пожилую женщину. У всех контузия, не соображают где находятся и что происходит. Вынесли уже четверых. На заднем сидении в углу молодой парень, рядом с ним пожилая женщина. Он обнимает ее обессиленной рукой, что-то шепчет себе под нос. Один его глаз заплыл от удара об стальной поручень сидения, на коленях черный чемодан, который тот из последних сил прижимает к себе. Взгляд у него не добрый, борода черная, как собачий мех. Следопыт попытался взять чемодан, тот раскрылся и на пол свалился Калашников без приклада. В следующий миг у парня блеснул в руке нож. Он бросился на Следопыта и воткнул клинок ему в шею. Матреха выхватил пистолет. Убийца спрятался за телом Следопыта, поднял автомат и открыл беспорядочный огонь. Пули пробивали уже мертвое тело Следопыта, как решето. Матреха упал на пол с пулей в сердце. Он не решился выстрелить в друга. Убийца замер. Макар попал ему в голову. Вместе со Следопытом они рухнули на пожилую женщину, раскаленное дуло автомата прижгло ей кожу на лице до золотых зубов. Макара вытащили уже из пылающего автобуса. Стоя на коленях на горячей земле Макар читал молитву Георгию Победоносцу. Оставшиеся в живых сгорали в автобусе заживо. — Расслабься брат, — Матреха рассматривал двигатель в иллюминаторе. — Там совсем не страшно. Что тебе тут, ничего не держит. В груди у Матрехи кровавое пятно с отверстием в центре, вязкая кровь капает на кресло, на ковер. Он не дышит, но все равно говорит: — Не ссы, мы поможем. Следопыт прицелился из снайперской винтовки в мужчину черной бородой по грудь справа, через проход от депутата Воронского. Одет он в дорогой костюм, на пальцах тяжелые золотые перстни. Кровь текла у Следопыта из раны на шее. Он подвинулся ближе к Макару и кровь капнула ему на пиджак, на руку. Она ледяная, как прикосновение снежинки. — На этот раз ты не должен допустить, чтобы они погибли, — сказал Следопыт. — Я бы снял моджахеда сам, да внимание привлеку. Нужно тихо сделать. Я уже вызвал подкрепление с воздуха, они скоро будут здесь, надо только продержаться. Моджахед поставил на колени черный чемодан и приоткрыл. Внутри блестел отполированный позолотой, аккуратно уложенный автомат Калашникова. Моджахед с нескрываемым удовольствием провел рукой по затвору. На его лице скалиться улыбка и взгляд тот же, озлобленный, как в автобусе. — Если не хочешь, я рискну, — Следопыт готов был выстрелить. Макар положил руку ему на плечо, ледяная кровь скользнула под рукав. Он отрицательно покачал головой, Следопыт убрал винтовку и одобрительно кивнул. Макар должен сделать это сам. *** Телохранитель Воронского личность известная в военных кругах. Макаров Станислав один из самых дорогостоящих телохранителей в России. Его услуги обходиться Воронскому в несколько десятков тысяч долларов в месяц, а порекомендовал его лично заместитель директора ФСБ Молоков — старый друг депутата. Несмотря на внушительный оклад, Макар продолжал жить в старой хрущевке в Митино и на все предложения Воронского помочь с улучшением жилья (предлагались квартиры в элитных новостройках за копейки) он отказывался, даже машину не менял — так и ездил на скрипучем ржавом ленд-крузере. Макар прошел две чеченские войны, а за операцию по освобождению заложников в Гудермесе был награжден президентом медалью героя России. Блистательные физические данные, спецподготовка в школе спецназа ГРУ, мгновенная реакция на любые внешние угрозы. Все эти данные стали для Воронского не просто выпиской из досье. Однажды Макар закрыл его собой во время покушения, за что получил три пули. Из больницы он выкарабкался через месяц как новенький, да разве таких вообще можно убить? — Простите, Вера? — обратился помощник Воронского к бортпроводнику, — Когда мы сядем в Новосибирске? Глеб Яковлевич очень спешит. — Думаю, снижение начнется с минуты на минуту, а когда вы сможете покинуть самолет, это зависит от полиции. — Ничего, все нормально, — вмешался Воронской. — То, что произошло это ужасная трагедия, — он обратился к помощнику. — Обязательно выясни, что сподвигло бедного парня принять такое решение и есть ли у него семья. Раз я оказался здесь, то обязан помочь им пережить такое горе, похороны возьму на себя. Вера одобрительно кивнула. — Может быть вам что-нибудь принести, чай, кофе? — Нет спасибо, Вера. Воронской дождался пока она удалиться и только потом продолжил: — Проследи, чтобы эта курица никому не ляпнула, что мы здесь бухали, ясно? Журнашлюхи потом размусолят. Помощник кивнул. — Когда сядем, сразу свяжись с губернатором. Нельзя чтобы новость о том, что самолет с Воронским экстренно сел в Новосибирске с трупом на борту, раньше времени появилась в новостях, иначе в Питере нас встретит целый табун. И пусть сразу подгонят машину к трапу, мне не нужны фото в интернете с компании с носилками и трупаком. Помощник кашлянул в руку и вытер кончики рта белым платком. — Они могут обернуть опоздание на рейс, против вас. Придумают какую-нибудь причину, якобы задержка рейса пагубно повлияла на психическое состояние самоубийцы и спровоцировала его. — Откуда ты знаешь, что он самоубийца? Помощник взглянул в отверстие между сидениями на Макара. — Но ведь он сказал. — А он что патологоанатом? Сидевший напротив через проход мужчина кавказской национальности как бы невзначай покосился на них. Помощник головой указал на соседа. — Джамель Дальметдинов. — Я должен его знать? Помощник замолчал, подбирая слова. — Ну, этот. Саксофонист знаменитый, на гастроли по всему миру катается. Двоюродный брат главы Дагестана. Повсюду таскает с собой золотой саксофон в чемоданчике стоимостью в несколько миллионов долларов. Вон видите, прямо сейчас его сидит, натирает. Воронской откинулся на сидении и приложил ладони к лицу. — Еще и этого не хватало. Мало того здесь еще и эта шалава силиконовая. Помощник подсел ближе и заговорил шёпотом. — С федеральными СМИ можем договориться. Коновалов из администрации вам не откажет. Желтые газетенки пусть пишут, их никто не читает. — А с интернетом ты тоже договоришься? Меня тут каждый пассажир на телефон снял, когда я речь двигал за опоздание. — Не переживайте вы так, ваш электорат интернетом не пользуется. — Все равно наберешь Молокова, нужно чтобы всех пассажиров задержали в аэропорту на проверку. Телефоны пусть отберут и сотрут видео. Самолет затрясло. Плохо закреплённый столик распахнулся прямо перед лицом помощника. От испуга он вскрикнул и едва не скатился с кресла. Воронской расхохотался, а когда сообразил, что получилось громко, закрыл рот ладонью. Помощник отдышался и поправил галстук. Он у него синий с белыми полосками. — Видел бы ты себя, — Воронской не мог успокоиться. — Он так выскочил неожиданно, я думал. — Думал, что? Падаем? — Да нет. — Что там эта безмозглая кудахчет сзади? Помощник привстал и посмотрел на нее. — Видео записывает. Ох, а там сзади-то конфликт какой-то. Вера быстрым шагом прошла в эконом, открыла шторы. — Где она, говори сученок? — кричал мужчина на маленького мальчишку. — Я не брал. Мужчина размахнулся, чтобы ударить его, но бортпроводники успели схватить его за руку. Мальчишка кричал и плакал, забившись в угол. — Ненавижу тебя, ненавижу, когда ты пьешь. Воронской обратился к Макару: — Мак угомони этого ублюдка, только не переусердствуй. Макар как-то безынициативно посмотрел на него, будто спал с открытыми глазами. Он встал, и какое-то время стоял в проходе, озираясь. — Макаров, ты не слышал, что сказал Глеб Яковлевич? Макар быстрым шагом направился в обратном направлении к кабине пилотов, вошел в туалет и заперся. — Мак? — крикнул Воронской в след. Помощник испуганно пожал плечами, будто он виноват в том, что Макар ушел и теперь ему самому нужно пойти и угомонить того сумасшедшего. Бортпроводники упрашивали мужчину успокоиться, тот кричал на них в ответ. Никто из пассажиров не решался ему противостоять. Когда он, наконец, успокоился, бортпроводник Вера с решительным выражением лица прошла к двери в кабину и подняла трубку терминала. Самолет снова тряхнуло, она едва устояла на ногах. *** У Катарины ломило в боку. Когда она услышала крик Костоправова то рванула к нему, самолет тряхнуло и она приземлилась ребрами на подлокотник сидения. Она не имела морального права показать, что чувствует боль, иначе, находясь в отчаянии, пассажирам будет не к кому обратиться. После перенесенного стресса некоторые пассажиры вели себя странно: долговязый худосочный мужчина уже трижды вызывал ее и показывал все новые места, куда, по его мнению, уходит воздух. На ее уговоры, он реагировал все агрессивнее. Требовал встречи с пилотом. Вокруг батюшки собиралось все больше людей — это уже напоминало религиозное помешательство. А еще Катарину беспокоила пожилая семейная пара с восьмого ряда, они не отвечали на вопросы, не реагировали на щелчки пальцами перед глазами, будто превратились в дышащие манекены, ей даже пришлось самой застегнуть им ремни безопасности. Катарина устала, ей хотелось запереться в кухне и посидеть в тишине. Никому из пассажиров она не могла должным образом помочь, ситуация выходила из-под контроля, а это ее работа — держать все на контроле. Ей нужна помощь, плечо, на которое можно положиться и таким человеком мог стать Миша, и должен был стать, если еще вчера клялся в любви. Вместо этого он просто сидел в кухне на полу, прятал лицо в колени и молчал. Катарина твердо решила, что больше его покрывать не будет и обязательно напишет жалобу руководству со всеми подробностями. Когда закончиться этот сумасшедший полет? Слава богу, Костоправова удалось успокоить. Катарина не справилась бы в одиночку, если не подоспевшая на подмогу Вера — надежда только на женщин. Сынишка Костоправова так сильно перепугался, что обмочился. Катарина предложила пересадить его до посадки, но Вера запретила, дабы не провоцировать отца лишний раз. В аэропорту его сразу же задержит полиция. Кроме того бутылку виски он в итоге нашел (она была спрятана под сидением) и разом выпил четверть. Сразу уснул. Турбулентность усиливалась, а еще они давно должны были начать снижение, на такой высоте обычно топливо не выкатывают. Вера все еще стояла у терминала и звонила Миронову. Необходимо дождаться ее для получения дальнейших инструкций. Катарина осталась стоять на переходе между экономом и бизнесом, чуть сместившись к шторке, так чтобы Карина Порше ее не заметила. — Господи, что же это делается! — роптала женщина средних лет с десятого ряда и держалась за голову, после очередного толчка — Я больше не могу здесь находиться. Катарина уже дважды подходила к ней и выслушивать одно и тоже уже не было сил. Впервые ей захотелось снять униформу, занять неприметное место и избавиться от тяжелой ноши ответственности за всех этих людей. Неужели она всерьез допустила возможность сбежать? Впервые она произвольно отказывается от ответственности и почему? Страх? А что потом? Откажется от ответственности за жизнь дочери? Из переднего туалета вышел мужчина, телохранитель депутата Воронского. Он остановился на первом ряду и внимательно смотрел на мужчину с густой черной бородой. Телохранитель закрыл собой все обозрение — Катарина не могла рассмотреть повесила ли Вера трубку, или же вошла в кабину пилотов. Внезапно телохранитель набросился на мужчину. Одним взмахом медвежьей руки он вонзил ему в горло нечто напоминающее нож. Катарина застыла на месте, она не могла говорить и дышать. Одной рукой телохранитель прижимал мужчину к креслу, а второй наносил удары в шею, как молотком забивают надоевший гвоздь. Кровь, как из водяного пистолета, короткими очередями брызгала на иллюминатор, на пиджак и рубашку, на лицо телохранителя. Мимо Катарины в эконом с истерическим криком пронеслась Карина Порше, помощник депутата Воронского прополз на четвереньках. — Макар! Ты что творишь? — депутат Воронской прижался к стене с иллюминатором, обхватил ее обеими руками, словно пытался слиться воедино. Женщины в салоне рыдали и кричали, другие перебирались на несколько рядов назад в надежде, что там безопаснее. Телохранитель наблюдал, как жертва задыхалась в собственной крови. На полу под ногами валялся раскрытый чемоданчик с позолоченным саксофоном. Катарина боялась сделать даже вдох. Нож в руке телохранителя наспех сделан из куска разбитого туалетного зеркала, обернутого галстуком на месте рукоятки. — Господи, ты что наделал? — Воронской не двигался с места. Вера стояла за спиной убийцы. Она плакала, постукивала беззвучно костяшками по двери кабины пилотов. Ее единственное спасение внутри. Если телохранитель повернется, Вере конец. Ей нужно дать немного времени. — Я прошу вас, мужчина, успокойтесь, — Катарина ступила в бизнес-класс. Язык у нее дрожал и заплетался, как у пьяной. — Его нужно было убрать, — сказал Макар. — Ты что говоришь? — вмешался Воронской. — Ты же убил его. Катарина махнула ему рукой, чтобы не вмешивался, и сделала еще шаг. — Положите нож, пожалуйста. Или вы пораните кого-то еще. Катарина молила бога, чтобы пилоты услышали стук Веры. Замок двери щелкнул. Вера, стоя спиной, отворила дверь и сделала спасительный шаг внутрь. Когда она обернулась, мелькнуло что-то стальное, молниеносно, как взмах меча самурая. Хруст. Вера вывалилась обратно в коридор. Юрген вышел за ней и выдернул топор из лица, ставшим костяным месивом. Катарина закричала, ноги подкосились, и она оказалось на коленях. Макар и Юрген встретились взглядами. Юрген успел лишь занести топор над головой, Макар схватил его за шею и воткнул в стену туалета, следующим движением он вонзил нож Юргену между ребер. Второй пилот выронил топор, дрогнул, как земляной червь, и затих. Воронской запрыгнул с ногами на сидение и в растерянности пятился, словно наверху его ждало спасение. Перекувырнувшись, он свалился за спинку вниз головой и потерял сознание. *** Максимов сидел в своем кабинете в Управлении ФСБ на Лубянке. Стало тихо. В темноте усиливалось ощущение одиночества и покоя. Максимову хотелось прочувствовать это хоть на мгновение, избавиться от нависших и постоянно появляющихся проблем. Вот так, без света, без зрения. Он позвонил Долгину, услышал приближающееся к двери улюлюканье его писклявого кнопочного телефона. Долгин вбежал в кабинет с двумя зажатыми папками к груди, как спортсмен марафонец пересекает финишную ленточку. И вид у него был как после пятидесяти километрового забега. И это учитывая то, что преодолел он от силы пять лестничных пролетов. — Я же сказал к восьми пятнадцати сделать. Часы перелистнули двадцать третью минуту девятого. Долгин теперь пытался отдышаться еще и с виноватым видом. — Системщики, — выдавил он из себя, будто ему на допросе только что палец выломали. — Накосячили. Максимова раздражало даже не то, что он опаздывал на совещание, а что он вообще должен был на него идти. Он привык отчитываться перед непосредственным начальником — руководителем Следственного управления ФСБ Кругловым. А значит, основные решения по резонансным делам принимались только с его одобрения, лежали грузом на его плечах, он и должен идти сейчас на совещание. Максимову было бы занятие ждать, да заниматься организацией работы следственных групп и экспертов. Круглов же сейчас, именно в эту минуту лежал на операционном столе в одной из клиник Израиля, а холенный хирург с серьезным видом, стоимостью в каждую вложенную тысячу долларов, копошился у него в брюхе (так и назвал его Максимов — Брюхлов) в поиске грыжи, а может чего-нибудь еще посерьезнее, учитывая как Брюхлов чувствовал себя в последние месяцы. И лежать ему там без сознания как минимум пару часов, и приходить в себя потом не меньше. Максимов вынужден тащить на себе всю полноту ответственности за обе должности и отвечать, потом придется тоже вдвойне. — Три раза в неделю в зал, — Максимов взял папки. — И чек принесешь, или в водители пойдешь работать. Долгин кивнул и пытался притвориться, что уже все в порядке (да разве хотел он три раза в неделю носиться в зале, вместо того, чтобы диван проминать?), только вот побелевшая кожа и выступившие капли страданий на лбу выдавали в нем без пяти минут тошнотика. В брифинговую Максимов вошел последним. Он поздоровался, не стал ни на кого смотреть, чтобы не читать лишний раз упреки в свой адрес и сразу прошел к трибуне. Во главе длинного стола сидел первый заместитель директора ФСБ Молоков. Максимов с разочарованием глянул на стену, надеясь увидеть изображение прямого видео звонка из Брюсселя, где директор ФСБ Певчий был с визитом в команде с президентом. Видимо, он решил не отвлекаться и доверился Молокову. В комнате горел избыточно яркий свет, помимо всего прочего он еще и отражался в наполированном, как ботинок Чарли Чаплина столе. Тремя кучками по периметру расставлены пустые чашки и графины с горячим чаем и кофе. Учитывая день недели и время, правильным было бы поставить коньяк и рыбную нарезочку. Руководители служб и аппарата с недовольным видом покачивались на стульях — всех их в срочном порядке вызвали без объяснения причин, кто-то даже не удосужился переодеть джинсы. Пока Максимов устраивался за трибуной, он обратил внимание на Молокова. Когда он был задумчив то шевелили усами вверх вниз, считая, что они у него богатые и пышные, как у старухи из приключений Фунтика, в реальности же они были, как ленточки черной вспученной изоленты — от того кривляния его вызывали ухмылку. Максимов приготовился говорить и в поиске разрешения посмотрел на Молокова. — Давайте сразу, — Молоков пальцем провел по усам слева и справа, как бы приготовив и их слушать Максимова. — Для тех, кто еще не в курсе, вас собрали здесь из-за происшествия с рейсом 1661 авиакомпании Сибирь-авиа, следующим маршрутом Красноярск-Санкт-Петербург. Около часа назад пилоты сообщили о смерти пассажира на борту, по предварительной информации речь идет о самоубийстве. Было принято решение диспетчерской службой посадить самолет в городе Новосибирске. К указанному времени снижения лайнер не изменил курс, а связь с экипажем прервалась. Самолет по-прежнему определяется радарами и следует прежним маршрутом. — Могли ли быть неполадки со связью? — Молоков поднес чай к губам и, сложив верхнюю губу мохнатой трубочкой, подул. — Возможно попадание молнии в антенну, самолет пролетал над грозовым фронтом. — Тогда они просто могли не услышать о посадке в Новосибирске, — вмешалась Гульнар Аббасовна, руководитель пресс-службы. — Так и летят дальше. На голове у нее поселилась очередная кошка в форме прически из кудрявых проволочных волос коричневого оттенка. А еще она всегда стремилась сделать выводы первее всех. Где бы она не находилась, все вокруг пропитывалось ее духами. — Прежде чем связь пропала, пилот подтвердил посадку в Новосибирске. Диспетчеры в данный момент продолжают попытки наладить связь. Руководитель службы по защите конституционного строя и борьбы с терроризмом Бузунов Николай Валерьевич несогласно покачал головой. — Какие ваши версии? — эту фразу Молоков перенял у директора Певчего, так считал у него авторитета прибавиться. — Я думаю, все здесь слышали про инцидент, произошедший вчера на борту другого самолета, рейс 754 следовавшего из поселка Ванавара в Красноярск. Во время полета произошла драка между двумя французскими геологами, один из них погиб. Максимов вытащил из папки фото и показал присутствующим. — Это Левандовский Лукас. Семьдесят восьмого года рождения, ранее судимый за мошенничество и кражу в особо крупном размере. Гульнар Аббасовна прищурилась через очки — так она делала, когда ей что-то или кто-то не нравился. Левандовский и в самом деле не вышел красавцем. — Именно он, как успели сообщить пилоты, и погиб. Он также был одним из пассажиров вчерашнего рейса из Ванавары. — И как это связывает произошедшее на двух самолетах? — Гульнар Аббасовна окинула присутствующих взглядом, чтобы убедиться, не одна ли она запуталась во всех хитросплетениях. — Мало ли что там французы не поделили. — Это было только начало. За прошедшие восемнадцать часов погибли еще как минимум шестеро пассажиров рейса из Ванавары. Вот примеры, — Максимов показал фото мужчины с неестественно распухшей шеей, покрытой скукожившимися волдырями. — Антон Васильев, пенсионер, охотник. Через десять часов после посадки выпил кастрюлю кипятка. Обширные ожоги внутренних органов. Гульнар Аббасовна поморщилась и поднесла руку к губам. Максимов показал следующее фото. Молодая девушка на нем мило улыбалась, могло показаться — живая, кожа румяная как у древнерусских девиц. Только румяна эти — размазанная кровь, а улыбка — разрезанные вдоль до скул губы. — Котогонова Маргарита, учитель младших классов. Замужем, двое детей. Зарезала мужа, пыталась убить младшую дочь, помешали соседи. Нанесла себе порезы лица и шеи, умерла от потери крови. Максимов достал еще фото. Молоков придвинулся ближе, все присутствующие затихли. Слышно было, как Гульнар Аббасовна сглотнула слюну. — Морозов Виктор. Сорок лет. Повесился у себя в номере гостиницы. Белая рубашка с погонами, на фоне опухшего посиневшего лица без труда выдавала его профессию. — Он был пилотом рейса 754. Повисла тишина, присутствующие переглядывались, перешептывались, Гульнар Аббасовна сидела, опустив глаза в стол с ладонью под носом. Один только Бузунов выглядел расслабленно и уверенно. — Я считаю, что на рейсе из Ванавары могло иметь место использование неких токсических психотропных веществ. Левандовский определенно может иметь к этому отношение. — Откуда у него может быть доступ к таким веществам? — спросил Молоков. — Мы сейчас работаем над этим, проверяем, где он был за последние месяцы и что делал в Ванаваре. — То есть, вы считаете, что данное вещество этот мужчина пронес на рейс в Петербург. И там сейчас тоже все заражены, и даже пилоты? — очнулась Гульнар Аббасовна. Молоков ответил ей жалобно-успокаивающим взглядом. — Красноярские врачи уже проводят токсикологические экспертизы тел погибших. А пока я хочу внести предложение об изолировании всех пассажиров рейса из Ванавары, а также тех с кем они могли контактировать, пока не будут готовы результаты. — То есть всех полицейских, врачей, а также пассажиров других рейсов в аэропорту, которые уже разбрелись по всей стране? — Бузунов встал с места. — Да. Если это, — Максимов прервался чтобы подобрать подходящее слово. — Состояние. заразно, мы можем столкнуться с эпидемией. Бузунов, прихрамывая, прошел вдоль стола. Говорят, ранение он получил в Афганистане при десантировании в окрестности кишлака и проявил себя там героически. На собственных плечах вынес из-под обстрела трех десантников и положил с десяток душманов. Только рассказы все эти с его уст, как там на самом деле было — кто ж знает. Каждый август стареющий ВДВшник не изменял традиции, надевал синий берет, тельняшку и отправлялся на гуляния с соратниками, колотить седеющей головой бутылки. — Если с пилотами что-то случилось, как самолет продолжает лететь? — Не унималась Гульнар Аббасовна. — Автопилот, — послышался голос из глубины стола. Все присутствующие повернулись на упитанного мужчину азиатско-бурятской внешности с угольно черными волосами и снежными седыми прожилками на висках. — Да, я хочу представить вам Кенжабетова Михаила Викторовича, руководителя диспетчерской службы аэропорта Шереметьево. Там сейчас главный мониторинговый центр. Кенжабетов поправил очки, сидел он скромно и даже немного скованно. — На данный момент борт 1661 двигается согласно проложенного курса. Лайнером управляет автопилот и в таком состоянии без внешнего воздействия он спокойно достигнет Санкт-Петерурга по расписанию через, — он взглянул на часы. — Четыре часа, пятнадцать минут. — А что будет потом? — Гульнар Аббасовна приподнялась и даже волосы на голове завибрировали. Кенжабетов положил локти на стол, подвинулся вглубь, чтобы его было лучше видно. — Автопилот будет кружить над городом, пока у самолета не закончиться топливо. — Боже мой, — выпалила Гульнар Аббасовна. У нее был испуганный и такой причастный вид, будто она сама повинна, что у самолетов заканчивается топливо. Бузунов похромал к своему стулу, облокотился на него руками и обратился к Максимову: — Володя, при все моем уважении, твоя версия кажется мне неправдоподобной. Я имел дело с химическим оружием, с различными ядами и психотропными стимуляторами и могу вас всех заверить, что описанные симптомы помешательства не вызывает ни одно известное мне вещество. Думаю, что до окончания токсикологической экспертизы, устраивать охоту на ведьм преждевременно. Это отвлечение материальных и людских ресурсов, а также привлечение внимания СМИ, — Гульнар Аббасовна услышала три заветных буквы и оживленно кивнула. — Я уверен, что этим смертям следователи найдут логичное объяснение после изучения прошлого людей. Что у нас люди нигде больше не кончают с собой или мужей не убивают? Удивительно другое, — Бузунов взял со стола перевернутую ранее фотографию и развернул всем, на присутствующих смотрели пылающие башни-близнецы в Нью-Йорке. — Никто из вас не заметил в этой ситуации очевидного сходства с событиями в США одиннадцатого сентября 2001. Тогда группой ближневосточных террористов были захвачены четыре пассажирских авиалайнера. Отсутствие связи с пилотами, следование прежнего курса и внезапное отклонение в конце превратило самолеты в разрушительно оружие. Молоков только раскисший от растерянности встрепенулся и внимательно слушал Бузунова, даже его задница слегка оторвалась от стула. — Разве вы не видите очевидных совпадений? Разведка давно докладывает о том, что террористы готовят против нашей страны серии терактов, последнее сообщение такого рода я получил буквально на днях. Или кто из присутствующих хочет, чтобы на этом месте были кремлевские башни? Максимов называл Бузунова двуликим. Никто в его окружении не мог так блестяще сочетать в себе двух разных людей. В жизни он был веселым и отзывчивым человеком, часто шутил, рассказывал о боевом опыте, о том как покрыл в доме крышу и достраивал баню, о внуках говорящих первое слово не мама или папа, а дед, о том как, экспериментируя с маринадом, научился готовить самый вкусный шашлык. Но стоило только начаться рабочему дню, как человека подменяли, он становился скрытным, сухо прагматичным, сшибал на пути любую голову без зазрения совести, для него не существовало слова коллективные ценности или дружба. В управлении даже шутили: выпил вечером с Бузуновым (а выпить с начальством — шик), на утро будь размазан по его столу за отсутствие бумаги в принтере. Бузунов достал из папки распечатанную карту и катнул по столу Кенжабетову. — Это верный курс, не так ли? Кенжабетов посмотрел внимательно на фото и кивнул. — По достоверной информации за двадцать минут до взлета курс был скорректирован, и таким образом самолет отдалился от северной точке Москвы на четыреста километров. — В Москве зафиксирован циклон и движется на восток, поэтому курс был скорректирован на более безопасный, — голос Кенжабетова был неуверенным, он проигрывал, прежде чем заканчивал говорить. Бузунов достал следующий документ, положил перед Молоковым. — Это отчет военного летчика испытателя Вострикова, который я получил полчаса назад. Он проанализировал погодные сводки, а также подобные циклоны за прошедший год. По его информации погодные условия никак не повлияли бы на безопасность полета, а в подобной ситуации недельной давности ни один из лайнеров не корректировал курс. Капитан сам настоял на смене курса, хотя у него была возможность отказаться, — Бузунов развернул фото всем и ручкой прочертил линию. — Траектория курса теперь проходит в пяти километрах от Костромской атомной станции. Бузунов бросил свою копию карты на стол перед Канжебетовым. Тот едва не подпрыгнул. — Проверьте вычисления. Вы конечно можете утверждать, что пилот случайно скорректировал курс именно таким образом, но я в совпадения не верю. И я не допущу, чтобы окрестности Москвы превратились в Чернобыль. — Что вы предлагаете? — спросил Молоков. — Сделать то, что не решились американцы, — Он достал еще одну карту. На ней по кривой курса, были обведены красным несколько отрезков. — Мы высчитали места с наиболее сложным рельефом, отсутствием поселений в радиусе двухсот километров и возможностью перехватчиков быстро достигнуть цели. Обломки упадут в лесной местности, что гарантирует безопасность и отсутствие свидетелей. — На борту сорок человек, а вы их уже похоронили, — вмешался Кенжабетов. — Нужно дать шанс диспетчерам восстановить связь. — Я согласен с Михаилом, — добавил Максимов. — Решение поспешное и основано на домыслах. — Также говорили и американские диспетчеры, — Бузунов подошел к своему креслу и обвел присутствующих взглядом. — Для понимания собравшимся, я хочу заметить, что заинтересованность Владимира еще и в том, что на борту находиться его родной брат. — Володь, это правда? — Гульнар Аббасовна надула глаза. Молоков посмотрел на него с растерянной жалостью. — Это никак не связанно с тем, что я сказал. Я считаю им нужно дать еще время. Молоков отвернулся еще раньше, чем Максимов закончил говорить. Он перекинулся несколькими фразами шёпотом с подсевшим рядом Бузуновым и обратился к Гульнар Аббасовне: — С вашей точки зрения, каковы перспективы этого решения? — На слове «этого» он указал на Бузунова. Гульнар Аббасовна сложила домиком губы, выкрашенные ярко-красным, отчего она выглядела намного старше своих пятидесяти трех. — Простите, вы не могли бы нас оставить? — обратилась она к Кенжабетову. Тот молча перевел взгляд на Максимова. — Подожди меня снаружи. И обнови информацию у диспетчеров. Кенжабетов кивнул и вышел. — Артем Викторович, мне потребуется время, чтобы оценить последствия. Но по тому, что я вижу, мы не должны обнародовать тот факт, что самолет сбит нами. Владимир простите, что я так говорю, — она подбирала слова — Это такое несчастье в вашей семье. Максимов кивнул ей, показав, что все в порядке. — Следует притянуть факты к аварии на борту по вине экипажа, а расследование взять под жесткий контроль. Иначе мы получим заголовки, что ФСБ сбивает гражданские самолеты. Нельзя забывать и об отрасли пассажирских перевозок, этот инцидент может существенно ее подорвать. Случиться паника. Молоков прервал ее взмахом руки. — Я все понял. Николай Валерьевич, сколько у нас есть времени до точки, когда лайнер окажется в безопасном коридоре? — Тридцать шесть минут, если отдать приказ сейчас. — Подготовьте все, установите визуальный контакт с целью. Бузунов был слишком горд, чтобы кивать, унижая себя перед начальником, он слушал неподвижно, с поднятым выше горизонта победным подбородком. — У вас есть идеи, кто из пассажиров мог быть причастен к захвату? Вы изучили досье? — Мы еще собираем информацию, — сказал Максимов. В комнату, как по команде, вошла секретарь Бузунова с кипой одинаковых папок, аккуратно прижатых к груди. Она положила по одному экземпляру каждому. — Это то, что нам удалось собрать по каждому пассажиру, — говорил Бузунов. — Мы решили действовать параллельно со Следственным управлением, чтобы ничего не упустить. Открыв первую страницу, присутствующие с ошарашенным лицом замерли. — Да, действительно на борту находиться депутат государственной думы Глеб Воронской. Молоков растерялся и даже не слушал. Он поднял фото и почти воткнул Бузунову в лицо. — Почему вы мне не сказали сразу? — Я собирался вам сказать. — Вы понимаете, что начнется, когда узнают, что он погиб? Ему же два крупных СМИ принадлежат, у них контактов больше чем у президента, они все отроют, мы потом не отмоемся. — У нас нет другого выбора, — парировал Бузунов. Молоков повернулся к Максимову: — Когда будут готовы результаты экспертизы? — Пятьдесят минут. Максимов лучше других знал, почему Молоков так внезапно занервничал. И дело здесь совершенно не в боязни СМИ. С Воронским они более чем друзья, знакомы с юности и не секрет, что жена Молокова ведет бизнес с Воронским. Деньги там крутятся сумасшедшие, без Воронского все рухнет, новый владелец империи, золотой ребенок может не быть таким благосклонным к дяде Артему. Молоков как и все адекватные люди больше всего боялся потерять богатство и свободу. — Я понимаю, вы расстроены, но коридор короткий, нужно принимать решение. — Дождемся результатов экспертизы, — занервничал Молоков. — Найдите другое место. Времени еще полно, а вдруг и правда, связь наладят. Бузунов не выказал ни одной эмоции, но кожа его горела ненавистью. — Из всех пассажиров только двое ранее судимы, — вмешалась в паузу Гульнар Аббасовна, она перекладывала досье одно за другим. — Левандовский и какой-то Мухутдинов. — Мухутдинов Богдан Александрович. Сорок лет, — Бузунов говорил по памяти. — Отсидел шесть лет за организацию тоталитарной секты, где провозгласил себя богом. Несколько сектантов по его указанию совершили ритуальное самоубийство. Притворялся священником РПЦ, но церковь официально от него отреклась. Вышел три года назад. Во внимание органов больше не попадал. Один из главных подозреваемых в захвате самолета. — Владимир Иванович, я надеюсь, что вы найдете исчерпывающую информацию по вашей версии. Встречаемся здесь через час. И держите связь с диспетчерской, — приказал Молоков. Максимов кивнул. — Николай Валерьевич пока поддерживайте визуальный контакт с самолетом. Об изменении ситуации докладывайте незамедлительно. Максимов, не дожидаясь окончания монолога Молокова, выбежал из кабинета. Кенжабетов говорил по телефону, они встретились взглядами. Если глаза и умеют кричать, то Максимова просто надрывали глотку. Кенжабетов пожал плечами — связи нет. Не это волновало сейчас Максимова больше всего. То, что он увидел на совещании лишь легкий разогрев, тренировка, прощупывание соперников. Бузунов соберется с силами и непременно нанесет ответный удар. Максимов знал, куда он ударит. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ *** Катарина ворвалась в кухню, задернула штору. Словно бомба, у которой только что закончился таймер, взорвалась у нее в голове. Она закричала, прижав ко рту полотенце — голос утонул внутри. Слезы лились, судороги сотрясали легкие, не удавалось полноценно вдохнуть. Она не справиться, это выше ее сил. Катарина потеряла счет времени. Воспоминания последних минут смешались в неразборчивый коктейль, только один ингредиент был в нем очевидным — кровь, лужи крови. Она чудилась ей повсюду, на полу, на одежде, на руках и лице. — Миша, — позвала она. Миша поднял голову с колен. Он был перепуган до смерти. — Веру убили. Глаза у него красные и припухли. — Помоги мне, пожалуйста. — Не могу, — Миша поджал колени и опустил голову. Теперь она старший бортпроводник, а значит вся ответственность на ней. Люди испуганны до смерти и им нужна ее помощь. Перво-наперво необходимо сохранять спокойствие и думать о пассажирах. Ее долг вступить в переговоры, дождаться посадки самолета, а далее правоохранительные органы сделают все как нужно. Скованная ледяными наручниками страха она вышла в салон. Телохранитель находился в бизнес-классе, ходил из сторону в сторону и разговорил с кем-то невидимым. Дверь в кабину пилотов почти полностью прикрыта, но не до конца. Катарина подняла трубку терминала и нажала кнопку связи с капитаном. Почему Миронов не отвечает? Холодок крохотными тараканьими ножками пробежал по позвоночнику. Мелкими шажками, прихватив с собой бутылку воды, Катарина направилась по салону. Перебежавшие в конец три молоденькие девушки блондинки прижались друг к другу, образовав один трёхголовый трясущийся организм. — Я нашел! — перед ней возник худосочный мужчина, искатель отверстий. Катарина едва не вскрикнула от испуга. — Я спас всех нас, — на его лице был нескрываемый восторг. Он указал пальцем на иллюминатор с запертой крышкой, внутрь которой он запихал плед. — Дай скотч! Теперь я знаю, как найти другие. — Теперь я знаю, как найти другие, — повторил за ним мужской голос сзади. Это был мужчина до этого тихий и не приметный. Голос у него высокий как у женщины, грудь заметно выпирает, а шея значительно шире головы. Он один из тех, кто не умещается на одном сидении. — Пропустите меня, я потом к вам подойду, — Катарина попыталась отодвинуть Худосочного. — Потом? Ты хочешь, чтобы мы все сдохли? Я же всех вас спасаю. Телохранитель никак не реагировал на его крик. Он сел на кресло, выкинул ноги в проход, голова то опускалась к зажатому в руке распятию, то поднималась на невидимого собеседника напротив. — Я же всех вас спасаю, — опять повторил толстяк с широкой шеей. Затем он встал и схватился руками за голову, редкие соломенные волосы упали на мокрый лоб. — Уйди из моей головы! — Я пытаюсь помочь, — Худосочный направился к нему разобраться. — Как ты читаешь мои мысли? Катарина протиснулась и проскользнула дальше. — Эй, ты куда? — Худосочный показал толстяку средний палец и с недовольством побрел к замурованному иллюминатору. — Где мой Вильям? — спросила ее женщина с одиннадцатого ряда. — Кто, простите? — Мой Вильям. Где мой Вильям? — Я не знаю о ком вы. Хотите воды? — Где мой Вильям? На следующем ряду мать с дочерью лет семи. Увидев Катарину, женщина спросила: — Где моя мама? Катарина растерялась. — Мама, мамочка, — женщина заплакала. — Она меня бросила, да? Катарина положила ей руку на плечо. — Ваша мама тоже пассажир? — Она обещала купить мне ранец и карандаши. Ее давно нет, она скоро придет? Катарина налила воды в стаканчик и протянула ей, затем погладила женщину по голове, как гладила дочь, когда ей было страшно. — Успокойся, я найду маму, обещаю. Женщина улыбнулась искренней детской улыбкой и обняла дочь, как ребенок обнимает куклу. Она прошла еще два ряда. — Доча сядь, спрячься, — батюшка указал на кресло. — Не ходи туда миленькая, погибнешь. Катарина пожала плечами. Батюшка перекрестил ее и на мгновение она и в правду ощутила себя защищенной. Женщины и мужчины вокруг батюшки преклонили головы, каждый молился. Самолет больше не трясло, он гудел также обыденно, привычно как в обычную рабочую смену. Время пришло разносить обед, духовые шкафа должны парить разогретой едой, а у туалета должна скопиться очередь. Для бортпроводника это самое интересное и суетное время. С Мишей они обычно завешивали шторку в кухне и без умолку болтали обо всем. Миронов обязательно должен позвонить на терминал и отмочить пару шуточек. Затем они с Мишей еще неоднократно их повторят и еще раз посмеются. А еще конечно веселое занятие — пообсуждать пассажиров. Богатые и бедные, счастливые и несчастные, с ипотеками и дворцами, с детьми и внуками — абсолютно разные и непохожие друг на друга люди на несколько часов оказывались рядом, без возможности спрятаться. Это же так интересно — наблюдать, иногда разговаривать, часто знакомиться с самыми знаменитыми и невероятными гостями. Мясо с макаронами или рыба с рисом? Женщина с мальчиком аутистом попросила помощи. Катарина налила воды в стакан, потянулась в карман за таблетками. Мальчик игрался с книгой. Женщина схватила Катарину за руку, потянула на себя. Крепко, как полицейский держит воришку. — Я хочу отказаться от него. — Что вы говорите такое? — Катарина уперлась локтем в подголовник. Женщина гладила живот. — Разошлись швы, меня кесарили. Я видела его, видела. Он урод. Ошибка природы. Я хочу отказаться от него. Отказаться. Где написать заявление? Катарина отпрянула от нее. Стакан упал на пол. — Заберите его, заберите! Катарина потеряла равновесие, руки женщины тянулась за ней и какие бы длинные шаги она не делала, сухие пальцы с обломанными ногтями подбирались к лицу. В глазах потемнело, она падала. Мужская рука подхватила ее за талию. Не успев опомниться, Катарина уже сидела в кресле. Тот самый парень, что помог ей с Костоправовым, кажется Артур, махал руками перед лицом. — Ты хочешь, чтобы и тебя убили? — Я. я не знаю. Катарина попыталась встать, вторая рука, с присущей женщине нежностью придавила ее обратно. — Не делайте этого, — заговорила девушка ровным учительским тоном. — Он в состоянии аффекта. У него нарушен волевой контроль за действиями. — Она права, — согласился Артур. — Пока он сидит там, весь в себе, его лучше не трогать. Пилот посадит самолет и его схватит полиция. — Мы уже давно должны были сесть. Пилот не отвечает по терминалу. — Их же двое там было, верно? Один пытался защититься, а второй значит, жив? — предположила девушка. Артур выглянул в проход. — Дверь прикрыта, ничего не разобрать. Может быть, терминал твой не исправен? — Я должна проверить, — Катарина потеснила Артура рукой, чтобы он сдвинулся. — Может быть, он тоже свихнулся как все тут. — Кто свихнулся? — вмешалась девушка. — О чем вы? — Я о пассажирах, они ведут себя странно. — У них шок. Заторможенность, спутанность сознания — это нормальная реакция. Пилотов к такому должны готовить. — Она доктор, — как бы в доказательство ее слов добавил Артур. — Когда взрослая женщина верит, что ей пять лет и думает, что мама ушла за карандашами. Это шок? Или когда другая мать при сыне называет его уродом и считает, что находиться в больнице после родов. Это тоже шок? Девушка врач не нашлась что ответить. — На самолете есть какое-нибудь оружие? — спросил Артур. Катарина отрицательно мотнула головой. — Может быть ножи? Разве вы не используете их в готовке пищи? — Мы не готовим. Только разогреваем готовое. Из острого только топор, он. Катарина хотела сказать, что топор в кабине пилотов, но потом вспомнила, как Юрген вонзил его Вере в голову. Почему то она представила теплый запах сырой говядины. Артур отстегнул ремень безопасности. — Ты куда? — воскликнула его спутница. — Она права, ждать нельзя. Нужно убедиться, что пилот в порядке. — Ты с ним не справишься. Он тебя убьет. Артур прикусил губу, осмотрелся. — Я возьму кого-нибудь из пассажиров на помощь. — Костоправов, — Катарина указала на его спящую макушку. — Он мануальный терапевт. Очень сильный. Хоть она и испытывала к нему отвращение, но понимала, что это лучший вариант. Удивительно, но после всего случившегося Костоправов даже не проснулся. — Вскипяти воды, — Артур помог Катарине встать. — Несколько литров и налей в открытую тару. — Ты что хочешь плеснуть в него? — Что-нибудь придумаю. Катарина вышла в проход. Телохранитель не обращал на них внимания, все болтал с кем-то. — Поторопись. Катарина направилась на кухню быстрым шагом. Худосочный ковырялся в пластиковой обшивке под иллюминатором и не заметил ее. *** Артур выжидал пока телохранитель отвернет взгляд, чтобы проскочить к спящему Костоправову. Наталья взяла его за руку. — Он убьет тебя, не ходи. — Все будет в порядке, кто-то должен. Он почувствовал гордость за свои слова. — Я хотела сказать, — Наталья отвернула взгляд, — Еще бы увидеться. — Увидимся. Обязательно. Артур провел большим пальцем по ее ладони. Она отпускала руку медленно, а он наслаждался каждой секундой прикосновения мягкой бархатной кожи. Пригнувшись, он проскользнул по проходу и приземлился на кресло рядом с Костоправовым. Мальчишка испугался и закрыл лицо руками. — Тихо, я тебя не трону. Артур толкнул Костоправова локтем. — Эй, проснись. Костоправов спал и болтался, будто слепленный из желе. Мальчик потянулся к руке отца, средним и большим пальцем закусил ему кожу, выкрутил. Костоправов дернулся, заехал локтем Артуру в грудь. Не открывая глаз, потер покрасневшую кожу на руке. Артур ущипнул его по примеру сына. Тот снова открыл глаза, и пока они под чудовищным натиском тяжелых век снова исчезали, он потряс его за плечи. — Да проснись ты. — Да пошел ты, козлина. Голову оторву, — Костоправ отбросил его руки, первым делом отыскал глазами сына. Взял Артура за куртку и потянул на себя. — Ты что здесь забыл? Артур рассказал ему о том, что случилось. Костоправов протрезвел на глазах. — Мне нужно сына убрать, — Костоправов поставил его перед собой. — Наташа позаботиться о нем, она врач. Костоправов с недоверием прищурился, но согласился. — Тетю видишь? Иди к ней, накройся пледом и молчи, понял? Мальчик проглотил язык, и не думал спорить. — Делаем так, — Костоправов пригнулся и жестами за спинкой кресла показывал, как Артур должен действовать. — Твоя задача отвлечь, чтобы он повернулся ко мне спиной или боком, дальше я сам. — Я кипятком оболью. — Да хоть обоссышь, пошли! — Я жду стюардессу. — Нет, идем сейчас. Из кухни вышла Катарина с пластиковым графином без крышки. Она держала его на вытянутых руках, чтобы не расплескать и не обжечься паром. Худосочный высокий мужчина выскочил перед ней и перекрыл путь. — Вот ты где, смотри, я еще нашел! — взвизгнул он и пальцем указал на стену. — Там дыра, я же говорил. Давай неси скотч. Артур протиснулся в проход. — Ты куда блеять? — Костоправов схватил его за одежду и усадил обратно. — Сиди тут. — Не лезь мне в голову, — Толстяк за спиной Катарины вышел в проход. Она оказалась между ними без возможности двинуться. — Да пошел ты, я спасаю всех вас тут. Артур обратился к Костоправову: — Ей помочь надо. — Ты будешь делать то, что я скажу, понял? — он придавил Артуру шею, прямо как в тот раз у туалета. — Мой сын из-за тебя не подохнет. Костоправов перевел взгляд на иллюминатор и замер. Хватка ослабла. Артур с трудом повернул шею за его взглядом. Параллельно с лайнером летел военный самолет. Он перемещался по небу юрко, то улетал вперед, то возвращался. На корпусе мигала лишь одна лампочка, в коротком свете можно было заметить прозрачный яйцевидный люк. — Это не к добру. Телохранитель тоже заметил самолет и подошел к иллюминатору. Перепалка Толстяка и Худосочного набрала обороты. Толстяк попер вперед, не замечая девушку, толкнул ее в спину. Она споткнулась о ногу Худосочного и повалилась на пол, кипяток выплеснулся из графина. Худосочный успел отпрыгнуть. Вода попала на оголенные ноги одной из трех девиц — той самой, что конфликтовала с девушкой с дредами. Салон пронзил истошный женский вопль. Толстяк и Худосочный колотили друг с друга, катаясь на полу. Ладонь врача сдавила газовым ключом шею Артура. — Ты сейчас идешь вперед и отвлекаешь, понял? Или я тебя сам угандошу здесь. Да как же он отвлечет с голыми руками? Канкан станцует? Костоправов отпустил шею. Не дав Артуру опомниться, он поднял его за шкирку и поставил перед собой. Набрав воздуха в грудь, Артур пошел по проходу по направлению в бизнес-класс. Костоправов хрустнул суставами пальцев — словно дубовые ветки сломались. Артур перебирал в голове бесконечные варианты плана действий: прыгнуть ли ему в ноги, напасть лоб в лоб или попытаться протиснуться между ним и сидением. Все эти варианты объединяло одно — неминуемая смерть. Телохранитель вытянул руку окровавленной ладонью вперед. Это внушало лучше любого заградительного шлакбаума. — Туда нельзя, периметр зачищен. Артур остановился, не мог вымолвить и слова. Взгляд неминуемо падал на лезвие топора, где в засыхающей густой крови застыли мелкие осколки зубов. — Можно мы пройдем в кабину, пожалуйста? — Не говори с ним, — прошептал Костоправов и толкнул в спину мягко и незаметно, как будто Артур сам шагнул. Их отделяло от телохранителя всего несколько метров. — Ты не понимаешь? Они все сгорели, — телохранитель посмотрел на пустые кресла. — Следопыт и Матреха были здесь, только что. А теперь их нет. — Он псих, давай, — не унимался Костоправов. Еще шаг вперед. — Ждите там, наши уже прилетели, — телохранитель указал на иллюминатор. — Вас эвакуируют в госпиталь. — Можно мы просто пройдем и взглянем? Телохранитель убрал распятие за рубашку. — Ты не понял что ли, они сгорели? Или тебе по-другому объяснить, а? Вот он момент, сейчас или никогда. Пойти вперед и быть зарубленным топором, но дать Костоправову шанс разобраться с этим психом, или уйти и наверняка погибнуть в упавшем самолете, но позднее. Приступ всеобъемлющего ужаса пронзил каждую мышцу и клеточку. Осознание пришло мгновенно — Артур не мог этого сделать, не мог пойти на самоубийство. Артур прыгнул в нишу между креслами и упал на пол рядом с телом депутата, оставив Костоправова один на один с телохранителем. Руки Костоправова напряглись, пальцы выстроились в позу орлиных когтей, готовые рвать жертву на части. Вдруг сзади из неоткуда появился батюшка. — Позволь мне поговорить с ним, — батюшка положил руку на плечо Костоправова. Костоправов смотрел прямо перед собой и не двигался. — Отца пропусти, — сказал телохранитель. Батюшка легким движением как бы отодвинул Костоправова в сторону. Тот еще раз оценил свое положение и повиновался. Телохранитель поцеловал руку батюшки и приложил лоб к ладони. — Отец, я не смог их спасти. — Ничего, это не твоя вина, расскажи мне все. — Уйди отсюда, я все сделаю, — сказал батюшка только губами, беззвучно Костоправову. — Давай унесем его, — Артур приподнял депутата Воронского. Голова у Воронского разбита, упав, он угодил макушкой в стальную ножку кресла. Они вынесли депутата в эконом. — Даже враг достоин молитвы заупокойной. Позволь мне попросить господа о прощении их душ? Телохранитель кивнул и дал батюшке дорогу к мертвым. Батюшка прочертил в воздухе крест над Верой, вторым пилотом и пассажиром, каждому произнес короткую молитву. Вместе с телохранителем они вернулись в эконом. Батюшка усадил его на кресло и сел рядом. Недавние паломники с осторожностью обступили их. Девушка с обожжёнными кипятком ногами уже не в силах была кричать. Она выла голосом израненного олененка. Катарина принесла ей льда и мазь из аптечки. После драки Толстяка и Худосочного проход был завален сумками, выпавшими из багажных полок. Артур заметил в одной из них черную пластиковую коробочку. Присмотревшись, он сообразил, что это спутниковый телефон. Со стороны кабины пилотов доносился грохот и крик. Костоправов пытался взломать дверь. Артур мог поклясться, что еще мгновение назад она была открыта. *** Ровным женским голосом робот сообщил, что абонент временно недоступен. Уже в пятый раз. Максимов сдавил телефон и стукнул углом об стол. Удар пришелся на резиновый коврик с гелиевым наполнителем, который секретарша специально положила для гашения ударов. Иначе, все возможные канцелярские принадлежности, телефон и стеклянная кружка были бы давно разбиты вдребезги. Максимов перебрал в голове все возможные причины, по которым телефон Долгина недоступен: разрядился, потерялся, зашел в метро, убило молнией. И каждый из них он бы принял в расчет, если бы не знал точно, где Долгин должен сейчас быть — выполнять особо важное задание, которое он мог поручить только ему. В кабинете стало тихо. Вентиляторы охлаждения компьютера работали, как реактивные двигатели. Поступил звонок с неизвестного номера. Может быть, это Долгин звонит с чужого телефона? Надежда вспыхнула в Максимове церковной свечкой. Звонили с красноярского следственного управления. По его поручению парни работали круглосуточно. Следователь сообщил, что в архиве потерянных вещей в аэропорту Красноярска обнаружили сумочку с мобильным телефоном и паспортом на имя Лукаса Левандовского. Максимов приказал сделать архивную копию данных телефона и выслать ему по электронной почте. Снова позвонил Долгину. Недоступен. Этажом ниже сотрудники антитеррористического отдела Бузунова проверяли прошлое каждого пассажира с момента появления на свет из утроба матери до посадки в самолет. Досконально шерстили каждый этап жизни от взросления и появления первого прыща до института, работы, увлечений спортом, состоял ли в партии или комсомоле в советское время, какие политические взгляды выражает в социальных сетях, какие группы посещает. Проверялись звонки, платежи по кредитным картам, банковские операции и, конечно, в первую очередь в группу риска попадали те, кто имел в прошлом судимости, причем не только по уголовным статьям. Например, покопавшись глубже выяснилось, что пассажир Константин Костоправов находиться в областном розыске со вчерашнего дня по подозрению в похищении своего ребенка. Бывшая жена развеваюсь с ним год назад по причине алкоголизма и побоев. Костоправов бросил пить, восстановился на работе в больнице, но суд все равно присвоил матери опеку. Подозревают, что он хотел вывезти сына из страны. Всю эту информацию Максимову докладывали следователи через личные связи, Бузунов запретил разглашать информацию Следственному управлению. Бузуновские ищейки знают свое дело и рано или поздно доберутся и до брата Максимова. А если еще и самолет собьют, так без живых свидетелей сделать террористом можно будет любого. Создадут специальную комиссию по расследованию, подчиняющаяся напрямую директору ФСБ Певчему, и это будет только вопрос времени, когда в одном из архивов МВД обнаружат уголовное дело, к закрытию которого Максимов приложил не дюжинные усилия несколько лет назад. Это стоило ему огромных денег, а также бремени одолжений от нескольких высокопоставленных руководителей МВД. Специальная комиссия изучит все обстоятельства и без каких либо проблем обнаружит, чьи усилия потребовались, чтобы спустить дело на тормоза, ставшее поворотным в жизни всей его семьи. Когда все всплывет наружу Максимову будет грозить тюремный срок, лишение всех званий и наград, а если они копнут еще глубже, и к тому же потянут за нужные струнки (это они, несомненно, умеют) вслед за ним полетит лавина, повязанных друг с другом кодексом корпоративной чести, руководителей отделов, бесчисленных замов и всех остальных «своих» людей. Он отправил Долгина вытащить это дело из архива, а также договориться с высокопоставленным чиновником СК о том, чтобы у всех причастных «стерлась» память. Максимов не мог позволить себе смотреть как его жизнь и карьера рассыпаются после разрушительного землетрясения судьбы. Слишком долго он шел к комфортным условиям жизни, слишком много сожрал грязи, чтобы добиться высокого положения на службе. Он не собирается так легко с этим расставаться из-за упрямого Бузунова, решившего на его костях построить себе карьеру. Ни для кого не секрет, что тот давно метит на должность заместителя директора и сегодня для него выпал настоящий джек-пот. Недостаточно просто запрятать порочащую страницу прошлого в чулан, нужно обнести этот чулан толстой непроходимой стеной с кодовым замком и постом охраны. Именно это Максимов должен сделать сейчас — переиграть Бузунова на профессиональном уровне, не позволить запачкать себя ошметками кислоты его ядовитых слюней. Заключение экспертов должно поступить с минуты на минуту. Оно то и расставит все точки и тогда Бузунову ничего не останется, как позорно капитулировать. Итак, что привело Лукаса Левандовского в богом забытый поселок? Согласно билетам он прибыл в Ванавару семь дней назад, последующие его следы терялись пока он не сел на обратный рейс. Что он делал целую неделю в окрестностях поселка, где в большинстве своем проживают эвенки, главным занятием которых испокон веков является оленеводство? Максимову хватило нескольких минут в поисковике, чтобы выяснить, что этот поселок, насчитывающий всего три тысячи жителей известен на весь мир. Больше ста лет назад в его окрестностях упал знаменитый Тунгусский метеорит. Тысячи туристов и ученных со всего мира приезжают сюда каждый год, чтобы совершить экспедицию в тайгу к месту падения. Больше половины пассажиров рейса из Ванавары прибыли туда именно с этой целью, включая и двух французов-геологов. Остальные, это местные жители или родственники проживающих в поселке. Левандовский не относился ни к тем, ни к другим. Судя по послужному списку и характеристике Левандовский расчетлив, умен, исключительно прагматичен и в крайне степени осторожен. Он всегда с особой тщательностью подходил к совершению преступлений и никогда не разменивался по мелочам, продумывал наперед каждый шаг и действовал идеально. По рассказу следователя, который вел его дело, Левандовский получал заказы на черном рынке и никогда не брался за дело, если не был на сто процентов уверен в его исполнимости. Его клиентами были богатые коллекционеры древностей. Так, по слухам, именно он похитил знаменитую икону божьей матери и младенца из Киево-Печорской лавры. Он прокололся лишь однажды, когда один из известных польских бизнесменов был задержан в своей стране по обвинению в коррупции и организации преступной группировки. При обыске у него обнаружили похищенные картины из Эрмитажа. На допросе бизнесмен пошел на сделку со следствием и рассказал, кто и как продал ему картину. Российские следователи получили запрос через Интерпол и Левандовский был задержан. Около года назад он вышел на свободу. Без средств к существованию, без жилья, он должен был взяться за старое, потому что ничего другого просто не умел. К сожалению, у правоохранительных органов нет ресурсов, чтобы следить за освободившимися зеками с большой вероятностью рецидива. Левандовский растворился в толпе и объявился там, где меньше всего можно было ожидать. В Ванаваре нет знаменитых музеев с дорогостоящими экземплярами, нет богатых частных коллекционеров, нет даже алмазных и золотых приисков на тот случай если Левандовский решил сменить амплуа. В правоохранительные органы Красноярского края за последний месяц не поступало заявлений о краже ценностей в том районе. Что же он там делал целую неделю? Максимов запустил видеофайлы с камер видеонаблюдения, присланные службой безопасности аэропорта Емельяново. На первой записи Левандовский запечатлён перед рейсом на Ванавару. Он держится уверенно, как бы непринужденно прикрывает от камер лицо, энергичен, часто говорит по телефону. На нем свободная одежда, на плечах увесистый рюкзак, он сдает его в багаж, при себе оставляет небольшой рюкзачок на одно плечо и сумочку под документы. Следующий видеоролик снят через семь дней — это уже момент после прилета из Ванавары. В аэропорту много полиции и медиков. Среди толпы не сразу удается разглядеть Левандовского. Заметно, что он несколько заторможен и растерян, быстро уходит из кадра и покидает аэропорт. После посадки все пассажиры были опрошены. Максимов получил по факсу копию протокола Левандовского. Он утверждал, что драку французов не видел и не слышал, так как из-за усталости всю дорогу до Красноярска спал на последнем ряду. На следующий день Левандовский появился в аэропорту за час до вылета в Питер. Максимов поставил на паузу и кнопкой зума приблизил изображение. Лишь один раз за стойкой регистрации Левандовский повернулся к камере. На лице отчетливо видна марлевая повязка, небрежно закрепленная лентой лейкопластыря, которой не было накануне. За предыдущие десять часов с ним что-то приключилось. Согласно информации следователей Левандовский провел ночь в гостинице возле аэропорта, в город не выезжал. По словам персонала, вел он себя тихо и спокойно, за медицинской помощью к персоналу гостиницы и аэропорта не обращался. Но дежурившая в ночь регистратор сообщила, что к Левандовскому приходил мужчина, пробыл у него не более пяти минут и удалился. Может быть, это был сообщник, они повздорили и тот пырнул его ножом? Максимов поручил следователям составить фоторобот посетителя. Он промотал видео до момента посадки. Левандовский сидит на кресле в зале ожидания в крайнем левом углу, частично попадая в кадр. За кем-то пристально наблюдает, держит в руке посадочный талон. Затем он медленно поднимается, сумочка с документами сваливается под сидение. Слегка пошатываясь, выравнивая равновесие руками в стороны, Левандовский направляется к выходу. Должно быть, токсические вещества у него в рюкзаке. Почему телефон Долгина все еще недоступен? На экране монитора появилось уведомление о получении почты. Это заключение судебно-медицинской и токсикологической экспертиз тел погибших. Когда Максимов окончил чтение, внутри все опустилось. Этого не может быть! Зазвонил телефон, номер не определялся. Максимов все еще пожирал глазами слова из отчета, ответил: — Максимов. На другом конце трубки невнятный шум, треск. — Алло, кто это? Издалека прорвались очертания голоса: — . это я. алло. слышишь? Максимов рефлекторно подскочил к окну и уставился в небо. Прокричал имя брата. Опять помехи. — Откуда ты звонишь? — Спутниковый . фон. — Что у вас там происходит? — Пилоты убиты. Не можем попасть в кабину. — Самолет захвачен? — Нет. Будем лом. дверь. Есть другой пилот. Дай время. — Кто убил пилотов? Звонок прервался. — Сука, черт! Максимов стукнул телефоном о голую поверхность подоконника. В месте стыка двух досок образовалась неглубокая вмятина. Он просидел еще несколько минут в надежде, что телефон зазвонит еще раз, но этого не произошло. Максимов позвонил в технический отдел и приказал определить номер звонившего и все, что известно о хозяине. Он направился в Брифинговую. На лестнице наткнулся на Бузунова. Тот поднимался не спеша с секретаршей. — Мне звонили с борта только что. Бузунов приказал секретарше следовать вперед. Когда она скрылась из виду, он поднялся на ступеньку выше и проверил взглядом лестничные пролеты. Как гранитная глыба, он повис над Максимовым, словно преподаватель труда над учеником с неровной заготовкой. — Самолет захвачен? — Пилоты мертвы. Пассажиры пытаются попасть в кабину, среди них есть еще пилот. Просят больше времени. — Времени для чего? — Чтобы посадить самолет, конечно. Бузунов скептически усмехнулся. — А ты не думал, что они просто увидели сушку, испугались, что собьют и решили обмануть нас, чтобы протянуть время? — Нет, я так не думаю. Надбровные дуги Бузунова съехали вниз, кожа между глаз собралась мятым одеялом. — И кто это они? Кто звонил тебе? — Мой брат. Бузунов вытащил папку из охапки бумаг. Максимов сразу узнал ее, отстранился, как от ядовитой змеи. Яд от этой папки действительно мог убить, убить его жизнь. Бузунов добрался до нее раньше Долгина. — Мы же с тобой оба знаем, кто твой брат и что он натворил. И не говори, что тебе и впрямь есть дело до него. Бузунов захлопнул папку, а перед глазами Максимова захлопнулись решетки камеры. — Ты же о себе беспокоишься. Здесь все доказательства как на ладони, они быстро поймут, что это ты все подстроил, — Бузунов ступил еще на ступеньку выше. — Ты меня знаешь. Я в чужие дела не лезу. Хорошо понимаю, почему ты это сделал. Не знаю, как я бы поступил на твоем месте. Но ты должен понять, что стоит на кону. Вот что мы сделаем: о звонке ты умолчишь, никто ничего не узнает, я попрошу своих, чтобы заглушили связь с самолета, а когда все закончиться я верну тебе это. — Там же живые люди. — На земле тоже живые люди. И я не собираюсь размениваться их жизнями, полагаясь на мизерный шанс, что вся эта история со звонком не подстроена. Эта операция должна выглядеть для общественности как идеально спланированная и продуманная. Все останутся в выигрыше. Максимов промолчал, но молчание это было согласием. — Ничего личного. Бузунов ушел, оставив Максимова со своими мыслями. В Брифинговую он опять пришел последним. На этот раз всех лишних убрали, в кабинете был только Молоков и Гульнар Аббасовна. Бузунов стоял, опиравшись на здоровую ногу и листал папку. Не ту, другую. Максимов занял свободное место. На Бузунова он старался не смотреть. Руки пришлось спрятать под стол, чтобы унять дрожь. — Начнем, — заговорил Молоков. — Николай Валерьевич, вы установили визуальный контакт? Молоков стал несколько зажат и явно пытался это скрыть. Бузунов повернул стройную грудь к начальнику и заговорил громко: — Летчик, который прямо сейчас преследует цель, сообщил, что окно кабины пилотов забрызганы красной жидкостью, предположительно кровью. Гульнар Аббасовна закрыла глаза и выдохнула в ладонь. Телефон завибрировал в кармане Максимова. Если это Долгин, то он опоздал. — В кабине нет никаких признаков движения. Есть все основания полагать, что самолет подвергся захвату террористов. Учитывая, что связь до сих пор так и не была установлена, я и мои советники уверены, что их целью является попытка использования лайнера для уничтожения наземной цели государственного назначения. Уверен, что самолет должен быть сбит в ближайшие минуты. Летчик готов и ждет приказа. Молоков скрестил пальцы и смотрел в стол. Максимов не слушал, погрузился в воспоминания. Две тысячи первый год, двадцать первое апреля, если быть точным. Красноярское утро у аэропрта выдалось морозным, накануне выпал снег. Зима никак не хотела отпускать законные сибирские владения. Наперекор весеннему солнцу, уже проснувшиеся тонкие ростки первой зеленой травы покрылись пушистой белоснежной шубкой. Дул сильный ветер, люди шли с покрасневшими лицами. Это был последний день, последние несколько часов на родной земле. Уже к вечеру он будет распаковывать вещи в служебной квартире в одном из спальных районов Москвы, а в понедельник заступит в новую должность. Его мечта стала ближе еще на один шаг. И должен бы он чувствовать радость, но с трудом сдерживал слезы. Близнецы приехали проводить его. Они еще так молоды, хотя и желают казаться взрослыми. Каждый перетягивает канат на себя, доказывает свою точку зрения. Два в одном, орел и решка. Они уже не так похожи как раньше, когда отличал их Максимов только по часам на разных руках. Если бы Максимов знал тогда, что случиться, сказал бы в напутствие совсем другие слова. Что-то вроде: они должны держаться вместе, во что бы то ни стало стоять друг за друга горой, ведь никого у них нет роднее и важнее друг друга, как две половинки одной души, пусть совсем разных половинки, они должны быть неразрывны. Но тогда он думал только о себе, и в последующие годы, когда наблюдал, что братья отдаляются друг от друга, продолжал безответственно молчать. — Владимир Иванович, вы меня не слышите? — Да, — Максимов очнулся. — Может быть, у вас есть дела поважнее, чем неуправляемый самолет в небе над Россией? — Нет, простите. — Тогда что у вас? Меня интересуют результаты экспертизы. Максимов пробежался глазами по медицинскому заключению, будто ожидал, что содержание за пятнадцать минут изменилось. — Экспертиза показала полное отсутствие каких-либо токсических или наркотических веществ в крови погибших пассажиров рейса из Ванавары. — То есть версия об отравлении не нашла подтверждения? — Только в том случае если это состояние на сегодняшний день известно медицине. Я уверен, что на пассажиров было оказано некое воздействие. Возможно, это неизвестный медицине вирус. Я уже вызвал вирусологов. — Продолжайте работу в этом ключе. Николай Валерьевич, считайте, что приказ у вас есть. Владимир Иванович, мне жаль вашего брата, но это лучшее решение. Максимов кивнул. — Вы не согласны? — Я согласен с вами, — Максимов еще кивнул, будто его самого это должно убедить. Бузунов и на Молокова нарыл компромат. Не удивительно, Молоков так заигрался во вседозволенности, что все его делишки только бабки на лавочке еще не обсуждают. — Но мы не можем не взять в расчет версию Максимова. А если и в правду есть вирус, он может распространиться на земле. Валерий Николаевич обеспечьте нежилую зону в месте падения радиусом минимум пятьсот километров. Бузунов стальным лицом вгляделся в карту и провел ручкой по контуру траектории курса. — Самолет окажется в такой зоне через семьдесят минут, вот здесь, южнее Перми. Молоков обратился к Гульнар Аббасовне: — Подготовьте официальное заявление. Ни слова о возможном вирусе на борту. Паника нам не нужна. Официальная версия: захват самолета исламской террористической группировкой с целью направить его на здания гос. Управления Российской федерации. Поработайте с Николаем Валерьевичем, он теперь будет вести это дело. Подумайте, кого из пассажиров можно притянуть, подкрепите доказательствами. Гульнар Аббасовна записывала каждое слово. — Как быть с родственниками? Они будут рыть любую возможность, чтобы раскритиковать наше решение. С нашими СМИ я решу, но они подключат мировые. И заключение патологоанатомов раздобудут, а там окажется, что все живые были. — При всем уважении, — перебил Бузунов. — У нас есть основания полагать, что пассажиры могут быть уже мертвы. Летчик не заметил никакого движения в салоне. Террористы наверняка подстраховались, чтобы не допустить повторения американского сценария, когда один из захваченных самолетов не достиг цели, из-за бунта на борту. — Тогда обеспечьте, чтобы в официальном заключении о смерти это было указанно. Бузунов кивнул и обратился к Максимову: — Я хочу получать копию всех материалов по Лукасу Левандовскому. — Сейчас отправлю. Максимов запустил таймер на телефоне. Спустя семьдесят минут летчик нажмет на кнопку и огненный вихрь, подобно маленькому тунгусскому метеориту озарит ночное небо, увлекая за собой сорок ни в чем не повинных жизней. Жизней, которые он мог спасти. ГЛАВА ПЯТАЯ *** Наталья поглаживала сына Костоправа Ивана, как он сам с гордостью себя называл по густой шевелюре темных, почти азиатско-черных волос. Чтобы мальчику было меньше обзора на происходящие ужасы и трупы, Наталья пересела с ним на другую сторону, посадила его к иллюминатору, а на передние сидения накинула плед. Самолет как раз пролетал над ночными городами и Иван с интересом разглядывал паутинки света в иллюминатор. Когда мужчины вокруг начинали громко разговаривать или верующие запевали с батюшкой очередную молитву, Иван нервничал и хватал Наталью за руку. — Не переживай, — Наталья убрала подлокотник, села ближе и обняла его. — Папа пытается открыть дверь в кабину пилотов, чтобы помочь всем нам, а потом он обязательно за тобой вернется. — Не хочу. — Что не хочешь, милый? — Не хочу к папе. — Я понимаю. Папа выпил, и злиться. Он просто очень расстроен и напуган. — Он всегда злой, когда пьет. — Понимаю тебя, — Наталья чмокнула его в макушку. — А где твоя мама? Иван опустил крышку иллюминатора, затем снова поднял. — Она плачет. — Почему же она плачет? Иван не отвечал, рисовал на пледе невидимые рисунки пальцем. — Она скучает по тебе? Он кивнул. — Все мамы скучают по своим малышам, потому что любят их. — Ты тоже скучаешь? — он посмотрел на нее так искренне, что она растерялась. Ком подкатил к горлу. — И я скучаю. — Тогда ты должна найти своего малыша. Моя мама меня обязательно найдет. — Конечно, найдет. — И заберет меня от него. Иван потянулся к журналу в кармане кресла, его привлекла яркая картинка лейбла авиакомпании: взлетающий к небу самолет, который встречает объятиями желтое солнышко с человеческими ручками и в снежной шапке с помпоном. Наталья привстала, чтобы посмотреть в хвост салона. Артура давно не было. Перекинувшись несколькими фразами с Катариной, он убежал с черной штуковиной похожей на рацию и больше не появлялся. После слов Катарины о странном поведении пассажиров Наталья пристально наблюдала за людьми. Как минимум несколько человек проявляли открытые признаки синдрома навязчивых состояний, в особенности худощавый мужчина, искавший утечки воздуха в самолете. Также наблюдались симптомы личностных расстройств, галлюцинации, неоправданная агрессия и жестокость, вылившаяся в страшные убийства. А еще ее пугало набирающее ход паломничество к батюшке, вокруг которого собрались уже больше десятка человек и, по всей видимости, ему это очень нравилось. Речи батюшки становились все уверенней, громче и радикальнее. Поведение паломников ярко демонстрировало групповую внушаемость, как правило, являющейся последствием сильного эмоционального стресса — страха неминуемой гибели. Менее осведомленные индивидуумы с низкой самооценкой, природной робостью и повышенной эмоциональностью ищут защиты там, где есть простое понятное объяснение и дается надежда. Не зря подмечено, что страх, гнев, стресс повышают эффект внушения. Не оставалось сомнений, что все происходящее взаимосвязано. И более всего походит на последствия употребления наркотиков. Но как эти вещества могли попасть в организм пассажиров? Самый удобный вариант через еду, но бортпроводники не успели разнести ужин. Наталья пила простую воду. Если бы в ней присутствовал наркотик, она бы почувствовала. В таком случае остается только один вариант — вентиляция. Существуют препараты, не имеющие запаха, и это гарантировало бы широкую распространенность. Она вспомнила слова Костоправова о быстром окоченении трупа мужчины. Известно, что некоторые наркотические вещества оказывают разрушительное влияние на ткани кожи, мышц. Очевидно, пилоты и экипаж не причастны, тогда кому это нужно? Чей это эксперимент? И где сидят зрители? Бессмыслица какая-то. Иван открыл крышку иллюминатора и потянулся, чтобы взглянуть на облачка из сахарной ваты. Журнал едва не упал с его колен, Наталья успела ухватить его за верхнюю страницу. Нога наступила в нечто мокрое и вязкое. Это была лужица крови. Сверху тут же приземлилась капелька, затем еще одна. Источником кровяного дождя был пассажир спереди. Наталья накрыла журналом лужицу, чтобы Иван не увидел. — Я сейчас вернусь. Мальчик схватил ее за руку и взгляд у него был такой умоляющий, почти рыдающий. — Я буду прямо здесь, ты сможешь меня видеть. Впереди сидела девушка с разноцветными дредами, похожими на сухие копченые колбаски. Она сидела полубоком, лицом к иллюминатору, опустив голову. Она что-то шарила рукой в районе живота, словно в тайне ото всех пыталась открыть консервную банку. — Ты в порядке? — Наталья прикоснулась к ее плечу. Девушка замерла. Она медленно повернулась, на щеках были иссохшие линии от слез. — Они называют меня жирной. Я не жирная. Я не хочу быть такой. Капля крови скатилась по ее ноге и капнула в ту самую лужицу, а точнее на глянцевое солнышко с распахнутыми руками. Наталья взяла ее за плечо и потянула на себя. — Что у тебя там? Покажи. Девушка держала руку под задранной футболкой. Наталья приподняла ее. Пальцы девушки по фалангу были воткнуты в живот, из каждой разодранной ногтями раны сочилась кровь. — Я буду красивой, — она улыбнулась, прикрыла глаза, как бы проваливаясь в себя. — Конечно, будешь. Давай я уберу руку. — Что здесь происходит? — подошла Катарина, вид у нее был запыхавшийся. — Боже мой. — Нужны бинты, перекись. Срочно. — Поняла. — Я буду красивая, — Девушка с дредами сдавила руку в кулак, кожа сугробными складками собралась к центру запястья. Она резко дернула на себя. Кожа на животе пошла трещинами, пустив из себя красные ручейки. Катарина ухватила ее за руку, не дав сделать еще один рывок. — Нет! — Закричала девушка с дредами. — Пусти меня. Сил Катарины было явно недостаточно, чтобы удержать девушку, дважды превосходящую ее в весе. Девушка дернула еще раз. Кровь брызнула на иллюминатор. Катарина навалились на нее, но девушка легко ее оттолкнула. Летевшая наотмашь, рука угодила Наталье по лицу. Земля пропала под ногами, стало тихо, исчезли запахи. Наталья пришла в себя сидя на кресле с ощущением полного онемения лица. Кожа горела, правый глаз накрыло непрозрачной пленкой. Катарина прикладывала компрессы с перекисью к ранам и наматывала бинт, рыдающей девушке. К щеке прикоснулась маленькая теплая ручка, совсем крохотная. От нее пахло молоком, ноготки были аккуратно острижены. Наталья сразу узнала эти пальчики, их не спутать и с миллионом других. Каждая горбинка, каждая волосинка была для нее родной. И как можно перепутать частичку себя, своего родного сына? — Мамочка, — голос Артемки. Ей хочется, чтобы время остановилось, хочется больше не отпускать эту ручку никогда. Она целует ее бесконечно, и если бы не заплывший глаз она могла видеть его улыбающееся лицо. — А мы завтра пойдем в цирк, мамочка? Наталья разрыдалась. — Конечно любимый. — А папа тоже пойдет. — И папа пойдет. Если это и есть эффект от наркотика, она готова принять еще дозу. Она готова принимать их каждый день только быть с ним рядом, чувствовать его прикосновения, снова слышать его голос. *** Максимов сделал глоток. Горло обожгла порция выдержанного французского коньяка — подарок на пятнадцатилетие службы, давно запылившийся в шкафу. В тот день кабинет ломился от гостей. Угол был завален коробками с подарками под самый потолок, секретарша не успевала распаковывать. Статные и не очень мужчины в дорогих костюмах лучших марок, морщинистые женщины с содержимым целого прилавка ювелирного магазина на себе, с подтянутыми водителями, мощные офицеры увешанные наградами и покрытые почтительной сединой — все они бесконечно жали ему руку, зачитывали заготовленные не ими поздравления, хвастались белоснежными искусственными улыбками. Максимов улыбался в ответ, и благодарил, и обещал, что никогда не забудет их щедрости, и снова благодарил. И весь этот балаган — искусно поставленный театр без режиссера, где носят притворные маски, где каждый лжет и понимает, что ему лгут в ответ. Ведь на самом деле никто искренне не желает ему здоровья, никому нет дела до его жены и детей, и сколько счастливых лет ему еще предстоит прожить. И Максимов с радостью принимает эту роль, ему приятны лицемерные комплименты, что уж говорить, ему просто нравиться верить, что все это правда. Верить, что вся его жизнь на самом деле не одна сплошная ложь. Ложь коллегам, ложь жене и детям, даже ложь самому себе. Он загнал себя в камеру, где ложь и есть воздух, а для продолжения жизни нужно закачивать новую ложь, иначе задохнешься. Позвонил Долгин. Максимов нажал кнопку отмены. Нет желания выслушивать его оправдания. Максимов держал в руке изветшавший паллароидный снимок. Из маленького квадратика на него смотрели еще совсем дети близнецы. Фото снято в день их одиннадцатилетия. Мама нарядила их в специально сшитые одинаковые красно-синие костюмы с шапочками с помпонами, а в руках плескались искрами бенгальские огни. Они сидели на коленях совсем худющего с зачесанными небрежно волосами набок парня, в котором Максимов с трудом узнавал себя. Близнецы улыбались одинаково, будто это один человек отражался в зеркале. Еще одна порция коньяка, на этот раз двойная, погрузилась в пучину организма в попытке унять внутреннюю боль. На экране монитора появилось уведомление о новом сообщении. Красноярские следователи прислали информацию с телефона Левандовского. Максимов прочитал текст без особого энтузиазма. Все смс сообщения стерты, как и информация о входящих и исходящих вызовах, кроме единственного номера, дважды звонившего после того как Левандовский забыл сумку на кресле в аэропорту. Номер зарегистрирован на Мариса Болодиса, 1940 года рождения, заведующего кафедрой геофизики Московского университета Орджоникидзе. В узких профессиональных кругах известен по прозвищу «Шумометр» за громогласную манеру речи и необычное профессиональное чутье. Максимов написал в служебной почте задание следователю срочно отыскать Болодиса и доставить на допрос. Кроме того в телефоне обнаружен аудиофайл, записанный при помощи приложения «Диктофон». Максимов вставил в ухо наушник и включил запись: «Это на случай если этот старый хрен и его всезнайка решат меня кинуть с деньгами. Они обещали заплатить завтра в Питере, и если не сделают, я вытащу их из-под земли. Сосунок только что был здесь, и я заметил, как он пытался меня надуть. Не надейтесь, я спрячу это так, что тебе еще двух жизней не хватит Шумометр, чтобы отыскать» Левандовский кашляет. «Они опять хотят наружу, мои маленькие» — Он что-то многократно глотает. — «Вода с солью. Это должно их угомонить. Но ненадолго. Если не буду кормить, они все равно выйдут из меня и мне конец», — Голос у него уставший и измотанный. — «Они кушают. Аааа. Я чувствую, как они шевелятся, мои детишки» Левандовский замолкает. Встает и куда-то уходит. Роется в вещах, странный глухой металлический звук. Он возвращается и дышит волнующе в микрофон. «Я не сплю уже двое суток, не знаю, сколько еще смогу выдержать. Я боюсь спать, боюсь закрывать рот, вдруг им не хватит воздуха. Они полезут наружу, я без них умру. Я могу сделать им дырку для дыхания. У меня есть обезболивающее и паяльник» Запись прервалась. На последней секунде прозвучал писк, характерный для разряженной батареи. Максимова передернуло. Что за бред он сейчас прослушал? Максимов еще раз обратился к паллороидному снимку. Левый нижний угол закрыт серым пятном — мама случайно прикрыла пальцем объектив. Тогда она еще могла работать, остеохондроз еще не превратил когда-то мощную женщину в скрюченную старушку. Максимов как сейчас помнил тот телефонный звонок в шесть пятнадцать утра субботы. Младший сын Мишка проснулся от неожиданного звонка и закричал, ему тогда было четыре годика. Максимов никогда не забудет голос матери, короткие слова прорывались сквозь нечеловеческий стон. Он, взрослый сильный мужик едва не лишился чувств когда она выговорила, что брат повесился. Ей позвонили первой, чертовы менты. Спустя час мать поразил инсульт, с тех пор она больше не может говорить. А через несколько часов она узнает, что не стало второго близнеца. Просто так, из телевизора, и если Максимова снова не будет рядом, второго инсульта она не переживет. С Левандовским он разберется как-нибудь потом. Все что мог на сегодня он уже сделал. Будучи помладше, только прикупив свой первый московский автомобиль, Максимов мог часами колесить по ночным просторам столицы. Он ощущал себя частью большого мира, членом клуба людей принимающих самые важные решения в стране, грезил о признании и уважении, желал видеть восторженные и благодарные лица людей. Триумфальная арка, Останкинская башня, Кремль — освященные тысячами огоньков они излучали мощь, силу и грацию. В испускаемой ими энергии он видел свое отражение. Он мечтал стать столпом охраны государства и граждан, но не мог даже предполагать какую цену придется заплатить, и как наивно через пятнадцать лет будут выглядеть те юные мечты. Максимов набрал номер Ерофеева. В это время он должен, как всегда, прожигаться на втором этаже загородного дома в компании стервятников оперативников и бильярдного стола. — Ерофеев. — Еще раз привет. Ну что получилось? — Ты о чем? — О том, о чем мы договорились. — Не понимаю о чем ты. Я занят сейчас. Звони в понедельник. Максимов не успел возразить. Ерофеев бросил трубку. Бузунов и до него добрался? — Сука, тварь! Максимов набрал номер жены. Попытался успокоиться и отдышаться. Голос у нее заспанный, значит, гостей не было: — Бери пацанов и езжай к маме срочно. — Что случилось? — Объясню позже. Езжай прямо сейчас. — Хорошо. Ты в порядке? — Да. Мне пора. Она знала в чем заключается его работа и лишних вопросов не задавала. Он был почти на грани. От мысли, что мог не успеть затряслись ладони. Утром приодеться встретиться с Юлей и поговорить. Как он мог так глупо попасть? Совсем не вовремя. Неоднократно же зарекался не доводить отношения на стороне до определенного срока, и вновь повторил ту же ошибку. Предыдущим хватало жесткого разговора, некоторым легких угроз или шальных денег. Но в этот раз классические способы дали сбой. Максимов мог поклясться, что не допустит разрушения семьи и всей жизни из-за малолетней дуры. Не сделал Ерофеев, он сделает сам. Мать жила на Сретенском бульваре в десяти минутах езды от Лубянки. Это бывшая служебная квартира Максимова, ее он впоследствии выкупил и поселил мать. Максимов припарковался напротив подъезда в тени. Фонарь над входом разбила местная шпана, коммунальщики не удосужились заменить. Часы таймера отсчитали двадцать шесть минут. «Привет мама, твой младший сын погиб и я причастен к этому. Не волнуйся мама» Он выключил зажигание и вышел из машины. Прикрыл лицо ладонью от мощного порыва ветра, брызгающего водой из луж. Около подъезда заметил фигуру. Могло показаться, что это ребенок, очень уж щупленьким был старик с седой гаражной щетиной. Он танцевал на месте от холода, обхватив себя руками. Когда Максимов подошел он окликнул его: — Вы Владимир? — Ты кто? Старик протянул костлявую руку, от которой тянуло холодом и годами. Максимов решил, что это очередной местный алкаш, коих здесь шаталось прудь-пруди. Тот, наверное, прознал, что он сын одной из жительниц и решил занять денег на водку. Такие к нему подходили с изрядной периодичностью, до того как он пригрозил посадить их всех на нары, если не перестанут стучаться к матери и попрошайничать. — Отец, давай дуй отсюда. Максимов отодвинул старика и тот чуть не завалился на бетонную плиту крыльца. — Я знаю, что произошло на самолете из Ванавары. Максимов уже приставил чип к магнитному замку, из динамика донеслось приветственное улюлюканье. — Что ты сказал? — Позвольте зайти в теплое место, я все расскажу. *** Артур безуспешно пытался дозвониться. Каждый раз экран телефона докладывал, что сигнал отсутствует или потерян. Услышал ли его Батя? Все ли понял из того, что он сказал? Оставалось только надеяться, что понял. Другого выхода нет. Главное — на Батю всегда можно положиться и он определенно сделает все, чтобы дать им еще времени, не допустит уничтожения самолета. До Питера лететь еще долго, но действовать нужно быстро. Один из бортпроводников Миша учиться на пилота, а, значит, сможет посадить самолет. В их невероятной ситуации это удивительное везение. А еще Бортпроводник немного не в себе. Да кто ж сейчас в себе-то? Они на высоте десяти километров в консервной банке с крыльями, с мертвыми пилотами, с запертой дверью в кабину. Чтобы отпереть пуленепробиваемую дверь требовалось ввести специальный код в терминал, в отсутствие внутри пилотов или их смерти дверь открывается через тридцать секунд. Проблема заключалась в том, что по правилам авиакомпании код знала только главный бортпроводник Вера, лежавшая сейчас под намокшим от крови пледом с раздробленными лицевыми костями черепа. Разуверившись в попытках открыть дверь голыми руками, Костоправов решил потребовать у телохранителя топор. Только тот стал одним из прихожан набирающего власть батюшки, называвшего себя отныне Пророком. Именно Пророк захлопнул дверь в кабину, а затем сообщил прихожанам о смерти пилотов и что всем им нужно теперь готовиться к неминуемой смерти. Вопреки здравому смыслу вокруг него собирались новые паломники. Толстяк и Худосочный тоже примкнули, позабыв о недавнем конфликте. Женщины среднего и преклонного возраста, домохозяйки и владелицы бизнеса, мужчины работяги и менеджеры, как один, в порыве ненависти набросились на Костоправова, повалили его на пол и связали ремнями. Артур не собирался добровольно помирать. Он решил привести бортпроводника Михаила к пассажирам, чтобы тот подтвердил, что может спасти всех и посадить самолет, тогда-то люди почувствуют надежду, очнуться и помогут. Никто ж в здравом уме не хочет смерти. Вместе они справятся не только с Пророком но и с телохранителем. А пока нужно действовать тихо, чтобы не оказаться на месте Костоправова. — Узрите, что не способный любить не бывает счастлив, — Пророк вскинул руки над головами паломников. — Апостол Павел сказал: многие ищут своего, но не то, что угодно господу нашему, отцу. Так делайте то, что угодно господу и получите прощение. — Аминь, — воззвали паломники. — Господь призвал нас к себе. Его знаки повсюду, и вы увидите их, как я увидел. Чтобы войти в царство божье со мной вы должны открыть сердца, покаяться, — Пророк указал пальцем на обездвиженного Костоправова. — Но не каждый взойдет в царствие отца. Я вижу тебя насквозь, демон. — Самолет, блять разобьется! Что ты несешь! — Костоправов укусил руку Толстяка. Толстяк в ответ засунул шарф Костоправу в рот. Двумя пальцами набил полные щеки, что тот и звука не мог произнести. Пророк подошел к Карине Порше. — Ты плачешь дитя мое напрасно. Слезы есть грехи твои. Умойся ими и явиться тебе благодетель. — Я больше не могу, — глаза ее и щеки распухли, в носу были вставлены ватные тампоны. — Эта вонь, она повсюду. Ее стошнило, уже не в первый раз. Кожа у нее была бледная и сильно резонировала с цветом макияжа на лице, будто она пролежала день на солнцепеке накрытая одеялом по шею. — Все мы здесь не напрасно. Господь выбрал нас, чтобы сделать новыми апостолами. Он выбрал и тебя. Это великое счастье войти в царствие божье со святым духом. Ты же не хочешь вслед за демонами в ад? — Мне страшно. — Ты должна верить дитя мое, — Пророк положил руку ей на макушку. — Ибо сказал Иисус, если будете иметь веру с горчичное зерно, сможете двигать горы. Карина Порше захлебывалась в слезах. Паломники затихли и следили за движениями Пророка, внимали каждому слову. — Вздохни полной грудью, господь моими руками дарует тебе исцеление, — Пророк вытянул обе затычки у нее из носа. Карина Порше закрыла пальцами нос, ладонью рот. Пророк убрал ее руку. Когда закончился воздух, она сделал вдох. Глаза у нее расширились от удивления. Она задышала глубоко. — Я больше не чувствую эту вонь. Она исчезла. — Узрите божью силу, она струиться в моей душе. Она творит чудеса моими руками. — Это чудо, — восклицали из толпы. Карина Порше схватила руку Пророка и расцеловала. — Я выслушаю каждого. Отведенное нам земное время должно быть потрачено на исповедь и молитву. Господь дает нам шанс и время искупить грехи, и никто не помешает его воле. Это будет наша последняя вечерия. Артур незаметно проскочил в заднюю кухню. Миша сидел, прижавшись спиной к эвакуационной двери, опустив голову. Внутри было на удивление тесно, а из-за стоявшей в центре тележки, Артур едва сумел протиснуться к бортпроводнику. — Эй, я Артур, — он сел рядом, принял похожую позу. — Ты как? Миша взглянул на него, затем на выход в коридор. — Ты меня слышишь? — Артур слегка толкнул его плечом, почти по-дружески. Миша кивнул. — Слушай тогда, пилоты мертвы, самолетом никто не управляет. — Мертвы? — Долго объяснять. Мне нужно чтобы ты пошел со мной в кабину. Миша съежился и замотал головой отрицательно. — Только ты можешь посадить самолет. — Я не могу. — Ты сможешь, ты же учишься. Миша задрожал, облитый невидимой ледяной водой. Он обнял колени и качался из стороны в сторону. Артур отодвинул тележку и сел напротив, обхватил Мишину голову и повернул лицом на себя. — Слушай меня. Без тебя самолет упадет. Ты жить хочешь? Говори, хочешь или нет? — Хочу. Его зубы стучали, слезы капали на белую рубашку. — Тогда пойдешь со мной. — Не могу туда пойти. — Нет, ты пойдешь, — Артур подхватил его за плечи и насильно поднял на ноги. Был он легкий на вид, а на вес так совсем ребенок. — Нет! Миша ухватился за ручку одного из выдвижных ящиков. Артур обхватил его, отцепил руку и, толкая вперед, повел к проходу. Внезапно Миша обмяк, как тряпичная кукла. Артур потряс его, тот не шевелился. Артур опустил ногой сидение кресла бортпроводника и усадил Мишу. Он был без сознания. Не потащишь же его таким. Никто не поверит, обоих уложат к Костоправову и в таком же положении они будут лежать, когда самолет удариться о землю, их останки сольются друг с другом в один мясной фарш, который так и похоронят целиком. Артур выглянул в проход. Пророк стоял в центре напротив Карины Порше. Она присоединилась к общему полукругу паломников и, судя по ее лицу и дрожащему голосу, исповедовалась в грехах. Артур плеснул воду из чайника Мише в лицо. Затем стукнул по лицу ладошкой. А если он не очнется вообще? Нужно что-то делать. Артур метался по одному квадратному метру кухни. Он понятия не имел что ищет. Духовые шкафы для разогрева и хранения холодной пищи, пластиковая посуда, чайники, фонарик, два увесистых баллона кислорода и никаких мыслей по поводу того как использовать все это. Взор остановился на вакуумной двери, на ручке в форме буквы Г и красному полукругу со стрелочкой, описывающей направление движения ручки. Его осенило. А что если пристегнуться и открыть дверь? Как в кино показывают, поток воздуха вырвется наружу вместе с багажом и, самое главное, людьми. Пророк и добрая половина его паломников отправятся прямиком на небеса. Затем Артур закроет дверь и путь в кабину будет открыт. Это шанс. Пусть и не очень приятный, но других идей нет. Оправданные жертвы чтобы спастись. Когда вопрос касается жизни и смерти, выбор нужно делать практично и бескомпромиссно. Артур подумал о Наталье. Если она не пристегнута, то тоже попадает в группу риска. Выхода нет, придеться рисковать. Артур пристегнул Мишу, сел на ближнее к двери кресло. Ремни натянул, чтобы лишний раз не двинуться. Крепко сжал ручку рукой. Вены на ладонях пульсировали, слюна на губах пересохла. Он глубоко вздохнул, дернул ручку. Тишина. Никакого тебе грохота, ветра, холода, летающих предметов, криков, ничего. Ручка вернулась в стандартное положение. Артур дернул еще раз. Снова ничего. Из салона послышались шаги. Шли несколько человек. Они приближались быстро и не оставалось сомнений, что адрес их прибытия — кухня. Артур осознал себя в смирительной рубашке добровольно пристегнутого к креслу. Он быстро отстегнулся, схватил, единственное попавшиеся под руку оружие — кислородный баллон и замахнулся на приближающиеся тени. Больше он не сделает той же ошибки, больше не струсит. В кухню вошла Катарина. Увидев, Артура, с занесенным баллоном над головой она лишь дернула бровью. Вид у нее настолько измотанный, будто она готова сама попросить Артура пробить ей череп, чтобы все это, наконец, закончилось. Волосы у нее вылезли из резинки и, наэлектризовавшись, антеннами торчали, как у Кузи домовенка из мультфильма. Второй вошла Наталья. Они обнялись. Она отворачивалась, пытаясь спрятать от него левую сторону лица с припухлостью и налитым синяком. Женщина в любой ситуации остается женщиной. — Вы одни? Наталья кивнула. Артур поставил баллон на столик, чтобы в случае чего немедленно подхватить. Катарина открыла громоздкий нижний ящик и вытащила оттуда подносы с запакованными порциями еды. — Они хотят есть, — объяснила Наталья. — Меня отправили помочь. Миша очнулся и зашевелился. Скрепленные оковы его не на шутку напугали, и он завертелся, как рыба в сетке. — Тихо, тихо, — Артур отстегнул ему ремни. Миша вернулся на свое место у двери и подтянул колени. Наталья встала рядом с Катариной чтобы имитировать помощь. — Я хотел дверь открыть, чтобы. — Артур руками нарисовал в воздухе бурлящий шар, таким образом, попытавшись обрисовать последствия. Катарина укладывала порции в духовой шкаф. — Дверь блокируется во время полета. Артур обратился Наталье: — Нужно привести его в чувство. Я пытался силой тащить, а он вырубился. Ты же психолог, попробуй поговорить с ним. Наталья встретила предложение без энтузиазма. — Они не послушают тебя. Изобьют обоих. — Да что ты говоришь. Они же не хотят умирать. — Ты в этом уверен? — Да они же просто в шоке. Ты сама говорила. — Это не шок. Это нечто другое. Я не знаю что. Какое-то воздействие наркотическое. Катарина кивнула согласившись. Из салона донесся многоголосый возглас: «Аминь» — Да не может этого быть. На нас же не воздействует. Наталья хотела возразить, но Артур взял ее за плечи и заговорил первым: — Другого выхода нет, только смерть. Без него не справимся. Будем прорываться на пролом. Попробуй поговорить ним, вразумить. Мы же договорились поужинать, ты же помнишь? Наталья кивнула и выдавила несчастную улыбку. Артур проскочил на другую половину кухни. Высунув руку, он слегка задвинул шторку, чтобы за ней можно было спрятаться. Помощник депутата Воронского сбежал в один из туалетов, с тех пор о нем ничего не было слышно. Артур приоткрыл дверь. Помощник депутата сидел на унитазе, а при ближайшем рассмотрении оказалось, что слегка висел над ним. Лицо у него посинело и вздулось. Он повесился на собственном галстуке. Дождавшись подходящего момента, Артур протиснулся к трупу в туалет и запер дверь. *** Наталья села рядом с Мишей. Обратилась к Катарине: — Давно он так? — Как мужчина тот первый умер. — Привет. Тебя Миша зовут? Он кивнул. Наталья вдруг осознала, что не знает, как дальше действовать и что говорить. Да и как она должна за несколько минут сделать работу, на которую нужны десятки и сотни часов? Требовалось выйти с пациентом на контакт, помочь обнаружить и осознать причину негативных мыслей и, наконец, научить выявлять и изменять дезорганизирующие убеждения, ведущие к замкнутости и к искажению восприятия окружающего мира. Но не сейчас, не в таких условиях, не в таком моральном состоянии. Отчаяние окутывало ее, каждое решение разум разбивал в пух и прах собственной критикой. — Чего ты боишься? — Наталья положила ему руку на колено. — Скажи мне, что тебя так беспокоит? — Миша, прекрати вести себя так, — вмешалась Катарина. — Ты единственный кто может помочь. Ты же мужчина. Миша отреагировал на ее слова молящим взглядом. Наталью он более не замечал. — Миша я согласна на то, что ты мне предложил вчера, помнишь? Я согласна, — Она присела рядом с Натальей. — Мы с тобой будем вместе, как ты хотел. Вероничка будет счастлива, ты же хочешь ее увидеть? Он кивнул. — Я тоже хочу увидеть ее. Я люблю ее больше жизни. Пожалуйста, помоги. — Не могу. Миша плакал и дрожал, все больше сбиваясь в клубок. Катарина взяла его руку и поцеловала. — Мишенька, прошу тебя. Родненький. Мы не хотим умирать. — Вы что тут делаете? — Сказал высокий женский голос сзади. Это была Карина Порше. Она стояла, держа руки на поясе, выпучив силиконовую грудь перед собой, как подставку под поднос. — Греем еду, — Катарина встала к духовому шкафу. — Ты слышала, что сказал Пророк? — Карина Порше схватила Катарину за волосы и вонзила лицом в дверцу духового шкафа. Стекло треснуло. — Или ты решила, ты выше его, демонша? Или может ты решила испортить ему вечерию? Кровь потекла у Катарины из носа. — Мы сейчас все принесем — Наталья встала к тележке, опустила голову покорно. — Потускухи дьявольские. Если я вернусь сюда еще раз вам не жить. Карина Порше ушла. Катарина разрыдалась. — Ты этим сейчас не поможешь, — Наталья поставила бутылки с водой и пластиковые стаканчики на тележку. — Я уже ничего не могу. Все равно все умрут. Как бы она не ошибалась, но она права. Наталья не знала, как помочь Мише. В голове всплыла картинка телевизионных новостей: ее фотография обведена в черную рамку на фоне рыдающих людей и грустной фортепианной музыки. Взрослые мужчины сидят на коленях перед могилами близких, женщины в черных накидках бросаются на закрытый гроб своего ребенка и просят похоронить их вместе с ними. Среди убитых горем людей нет только одного человека — ее мамы. Потому что она не может самостоятельно подняться с кровати. Когда кончаться деньги исчезнет и сиделка — последний близкий человек в ее жизни. Могила Натальи не успеет остынуть, когда рядом окажется еще одна. Дверь туалета медленно приоткрылась. За спиной выглядывающего Артура, прямо на двери, прикрепленный на пиджак висел труп с откинутой головой и синюшной кожей. Миша закрыл лицо руками, взвизгнул забитым ребенком. Артур прикрыл аккуратно дверь и, убедившись в безопасности, прошмыгнул в кухню. — Ну что с ним? Наталья не ответила, опустилась на колени. — Это из-за трупа, да? — Точно, — вмешалась Катарина. — Он крови боится и никогда не ездит на кладбища. — У него некрофобия. Ты боишься мертвых? Миша кивнул и дышал прерывисто, словно захлебывался воздухом. — Да просто закрой глаза и пошли, — сказал Артур. — Он в предобморочном состоянии, — Наталья обмакнула салфетку в воду и приложила ему ко лбу. — Тогда сделай что-нибудь. — Паническую атаку можно снять транквилизаторами. Катарина достала аптечку. — Бесполезно, в обычной аптечке их нет. — Поговори с ним, успокой как-нибудь, ты же умеешь, — не унимался Артур. — Я не могу заставить его не бояться! — Наталья вскочила. — Это неконтролируемый страх, фобии уговорами не лечатся. Я не волшебник. Наталья отвернулась, чтобы собраться с мыслями и успокоиться. Очевидно, что наркотическое воздействие усиливает любые имеющиеся симптомы и щелчком пальца их не прекратить. То, что случилось с Кариной Порше ничто иное как хорошо продуманное, взвешенное, поданное вовремя словесное внушение, сработавшее, как эффект плацебо. Ни о каком божьем промысле и речи быть не могло. В случае Миши этот способ бесполезен. — Что же за херня такая, — Артур сжал голову руками и сел на кресло. — Я не верю в это. Этого не может быть. Катарина протянула смятую обойму таблеток. — Это подойдет? — Где ты это взяла? — Наталья прочла название. — Что это? — Это очень сильный нейролептик. — Поможет? — Симптомы то снимет, но у него много побочных эффектов. — Рискнем, — Артур протянул бутылку с водой. Наталья выдавила одну таблетку, посмотрела на Мишу и выдавила вторую. — Эффект будет быстрее, но возможна сильная сонливость, мышечная дистрофия, вплоть до потери зрения. — Справлюсь. Идите туда, и если что не подпускайте сюда никого пока мы не выйдем. Наталья поцеловала Артура в щеку. — Удачи. Артур кивнул. Таблетки он раскрошил и добавил в стакан с водой. Миша выпил. Наталья шла следом за Катариной в салон. Иван ждал ее на том самом месте, где она его оставила. Мальчик со страхом смотрел на творящийся вокруг шабаш, но вел себя как настоящий мужчина и не плакал. Как бы он не любил отца, но в нем взрослели твердые отцовские корни. Таблетки начнут действовать через пятнадцать минут, за это время они должны сделать все, чтобы отлечь Пророка и паломников. Наталья толкала тележку и раз за разом косилась на Ивана в надежде вновь увидеть в нем Артемку, но он больше не появлялся. ГЛАВА ШЕСТАЯ *** Максимов отвлекался от рассказа старика мыслями о жене. Главное чтобы она успела покинуть дом с детьми раньше, чем туда нагрянет Юля. Не столкнуться ли они лицом к лицу на выходе? Об этом даже не хотелось думать. Юля ни за что не найдет квартиру тещи, она не знает адреса. Но все же мысль об их встрече пугала его. Жену он любил, и знал ее лучше кого-либо. Измену она не простит никогда. Перечеркнутый штамп в паспорте лишит его не только привычной жизни, но и практически всей собственности. Он останется ни с чем, с голой задницей, ненавистный теми, кого любит больше всего на свете. А старик все говорил. Информацию о случившемся на рейсе из Ванавары он услышал из телевизионных новостей, сразу помчался на вокзал и сел на поезд из родного Петербурга в Москву. Оказавшись в столице, он первым делом отправился в полицию и сообщил, что обладает бесценной информацией (точная цитата) о произошедшем на рейсе 754. Полицейские достаточно вежливо обошлись со стариком и уважительно выперли его из отделения полиции с советом обратиться в «красноярский офис». Решительно протестуя против несправедливости (почти цитата), он отправился в Следственный комитет. Там к нему отнеслись со всей серьезностью и даже дали настоящий совет — обратиться в Следственное управление при ФСБ. Уже к вечеру, голодный и замерзший (точная цитата) он добрался до Лубянки. Там следователь, зевая и поглядывая на часы (сказано с возмущением) вручил ему бумагу с ручкой и попросил всю ту белиберду, которую он быстро наговаривал изложить в письменной форме. По окончанию ему сообщили, что информация будет тщательно проверена и по необходимости с ним свяжутся. На его справедливые претензии по поводу качества работы чекистов, следователь неожиданно оскорбился и в высокомерном тоне попросил старика удалиться. Благодаря природной наблюдательности старик сумел подглядеть в документах на столе имя заместителя руководителя следственного управления Владимира Максимова. С помощью хороших связей, закаленных годами, он получил доступ к справочнику паспортного стола и выяснил адрес Максимова по прописке, где ожидал последние несколько часов под проливным дождем. Горизонтальные водяные очереди пулеметным огнем врезались в стекла. Едва успевая растекаться мутными шариками, они поражались следующими очередями. Стекло запотело изнутри, пришлось включить кондиционер. — Я как услышал новости, сразу понял, что здесь замешан мой старый друг и товарищ Марис Болодис. Максимов навострил уши. — Вы его знаете, да? — Матлаков, так звали старика, встрепенулся. После секундных сомнений Максимов все же решил подтвердить: — Он числится знакомым одного из пассажиров. — Значит, я был прав. О, боже. Я приехал, чтобы поговорить с ним, вразумить, но дома не застал. Телефона и адреса Валдиса, сына его так и не нашел. — Так давай подробнее отсюда, в чем вразумить? Матлаков сделал удивленное лицо. — Остановиться, конечно же. Прекратить так безрассудно обращаться с осколком. Ему, как никому другому известно, насколько он опасен. — Осколком? — Да, осколком Тунгусского метеорита. — И что с этим осколком не так? — Облучение. Ведь я в прошлом геофизик, лауреат Ленинской премии. На Ванкорском месторождении работал, — говорил он с гордостью, выпячивая обсохшую грудь. — Погоди, про облучение расскажи подробней. Ты имеешь виду радиацию? — Я так назвал это. Но осколок не радиоактивен, его атомы стабильны и он не излучает ни одной известной нам элементарной частицы. Его воздействие не квантовой природы. Оно не похоже ни на что с чем сталкивалось человечество поныне, частица божьей кары за грехи. Максимов потер уставшие глаза и взглянул на темные окошки квартиры матери. — Так, короче. Я прочту твои показания, ты же все там написал? — Так точно. — Если у меня вопросы будут, я с тобой свяжусь. Максимов заглушил машину. — Да разве вы так просто можете это игнорировать? — старик вытащил из кармана салфетку, протер лицо и руки. — Выходи, я опаздываю. Старик схватился за ручку, но не для того чтобы открыть дверь, а чтобы ее держать запертой. Максимов стоял на улице, холодный ветер с частичками сорванных с деревьев веток и каплями дождя бомбардировали ему спину. — Слушай отец, я вызову наряд сейчас. Давай по-хорошему, выходи. Максимов обошел машину, дернул ручку двери пассажира. Старик запер щеколду. Да он совсем охренел? Максимов отпер ключом замок и открыл дверь. Старика он схватил за шиворот болоньевой курточки и вытянул наружу, как забитое животное. Максимов поставил машину на сигнализацию и направился к подъезду. — Много их уже покончило с собой? — крикнул старик вслед. Максимов застыл на месте по лодыжку в луже. — Сколько пассажиров осталось в живых Владимир? Сколько из них стали убийцами своих детей? Максимов не мог долго раздумывать, он уже промок до нитки. Пришлось вернуться. — Откуда ты это знаешь? — Максимов вытер лицо рукавом, оно оказалось таким же мокрым насквозь. — Этот осколок часть психотропного оружия, испытанного над человечеством сто лет назад. Облучение способно подавлять у людей чувство рациональности, логики, превращать человека в агрессивное животное или в недвижимый овощ. Оно вынимает на поверхность все самые потайные страхи, воспоминания, меняет сознание, разрушает разум. Человек бессилен этому противостоять. Максимов мысленно сопоставлял факты с тем, что говорит старик. — Я видел это своими глазами сорок лет назад. С тех пор осколок был потерян в тайге. Марис нашел его. — Те, кто облучены заразны? — В вашем понимании заразен только осколок, и если он попадет туда, где сконцентрировано большое количество людей случиться катастрофа. Вы должны задержать всех кто был на этом рейсе, проверить их багаж, у одного из них должен быть осколок с собой. Для того чтобы облучиться требуется мгновение. Симптомы могут развиться немедленно, либо через несколько часов или дней. Пожалуйста, скажите, что вы следите за пассажирами с рейса? — Мы знаем, где сейчас твой осколок, — Максимов смотрел в небо. — Нет, — выпалил старик и нервно потер руки о новую салфетку. Старые он складывал в выпирающий передник карман, где таких собралось не один десяток. — Другой самолет? Максимов кивнул. — Марис там? — Нет, другой человек. Его наняли. — Объявляете перехват, его нужно посадить пока не поздно. — В этом нет необходимости. Мы уже готовимся. — Слава тебе господи, успел, — старик перекрестился. — И куда он летит? — В Питер. — Когда приземлиться? Максимов взглянул на табло с электронными часами. — Через три с половиной часа. Старик отыскал в записной книжке мобильника номер телефона и нажал кнопку вызова. Максимов выхватил трубку и нажал кнопку отмены. — Какого хрена, куда ты звонишь? Старик перепугался, вжался в кресло и поднял руки над собой, сдаваясь в плен. — Я звонил другу. Он работает в службе безопасности Пулково. Просто хотел предупредить его заранее. Максимов бросил телефон ему обратно. — Это операция строго секретна и не подлежит разглашению. Мы все сделаем сами. Максимов включил заднюю скорость и автомобиль покатился. — Куда мы едем? — В координирующий штаб. Расскажешь все руководству. Старик ободрительно кивнул и пристегнул ремень. Максимов написал смс сообщение Долгину, чтобы тот пробил старика по всем имеющимся базам и срочно доложил ему. Дворники едва справлялись, разгребая с лобового стекла литры струящейся с неба жидкости. — Слава богу, что я успел вовремя вас найти. Этот следователь отложил бы заявление до понедельника и тогда не знаю, что случилось бы, — Матлаков сел полубоком к Максимову, — только прошу вас, будьте осторожны. Осколок нельзя недооценивать. Как найдете, изолируйте в свинце — это единственная возможность хотя бы снизить воздействие, а потом его нужно уничтожить раз и навсегда. Максимов выехал на загруженный, несмотря на вечернее время, проспект. В пятницу москвичи старались выбраться из города и провести последние теплые выходные на дачах. Проливной ливень и ураганный ветер как бы намекал, что затея эта не очень удачная. В нескольких метрах от дороги рекламный щит с изображением счастливой семьи с белоснежными, как мел, зубами в обнимку с новым телевизором по баснословно низкой цене, пошатнулся от порыва ветра. Кабели, питающие лампочки подсветки, оторвались, сверкнув яркой вспышкой. Матлаков перепугался и закрыл руками лицо, сжался в комок. — Тихо, тихо. Нас не достанет. Матлаков судорожно вытащил еще одну салфетку, обмотал ладонь и схватился за ручку над головой. Начал глубоко дышать с закрытыми глазами. — Ты здоров, вообще? Матлаков кивнул. — Ты лучше расскажи мне о Марисе Болодисе. Что он за человек? — Конечно, — с каждым выдохом Матлаков успокаивался. — Марис. Когда-то я безумно восхищался его умом и талантом, — произнес он уже со смакованием. — Хотя он был старше меня всего на десять лет, я всегда представлял его мудрым Мерлином. Он всегда знал ответ на любой вопрос — как расшифровать данные сейсмостанции, закадрить девчонку или приготовить вкуснейший плов. Максимов лавировал между машин, то выезжая на обочину, то нагло подрезая. Хотя это не было обычной манерой его езды, порой он поступал так из ребяческой забавы. Сейчас же того требовали обстоятельства и время. Матлаков продолжал говорить, погрузившись в себя: — Мы работали на участке Ванкорского месторождения в западной Сибири. Я только после института, а он уже начальник сейсмопартии. Но как то так вышло, что мы сразу сдружились. Оказалось, что он также как и я увлекался астрономией, любил историю и фантастику читал. Нашим общим любимым рассказом был Взрыв Александра Казанцева. Тогда я, как и многие советские дети, как говорят сейчас, балдел по нему. В рассказе Казанцев предположил, что над Тунгуской взорвался не метеорит, а инопланетный космический корабль. Его доводы казались нам вполне убедительными. Если говорят, был метеорит, то почему нет кратера и самого метеорита? Годы шли, а новые и новые экспедиции ученных возвращались ни с чем. Вопросов становилось больше чем ответов. Марис вдохновил меня и нашего общего друга Сашку Чемезова взять отпуск и отправиться в собственную экспедицию искать следы космического корабля пришельцев. Мы верили, что с нашими знаниями геологии и геофизики обязательно добьемся успеха. Группа во главе с Болодисом приехала в северный поселок Ванавару в конце июля 1972 года. В это время температура воздуха едва превышала двадцать градусов, а ночью не поднималась выше десяти. С собой удалось прихватить геофизическое оборудование, дозиметры и лучшие на тот момент карты. Жена Болодиса Людмила после долгих уговоров согласилась оставить их сына матери (зятя теща не жаловала давно) и поехать с мужем — стать для всех членов группы мамой, главной хозяйкой и помощником. Поселок встретил очередных туристов прохладно. Местным жителям чертовски надоели толпы советской молодежи, приезжающие каждое лето со всех концов страны и снующие по лесу. И поиск метеорита был для них далеко не первоначальной задачей. Это было место, где можно погрузиться в романтику неизведанного, почувствовать себя частью главной загадки века. Днем они пробирались сквозь полчища комаров к месту официального падения метеорита, а ночью пели песни у костра под навесом звёздного сибирского неба. Они знакомились, становились друзьями, находили вторую половинку, обещали друг другу встретиться на следующий год и обязательно приезжали вновь. Непреодолимая сила познания, командный дух и атмосфера сверхъестественного манила их раз от разу в чащу непроходимой тайги. А на следующий год приезжали новые лица, еще совсем розовые и прыщавые, но уже пропитанные рассказами завсегдатаев с заученным наизусть Взрывом Казанцева. Тайна и любовь к приключениям вновь и вновь толкала их вперед через непроходимые болота и стаи пожирающих насекомых, никогда не спящих и всегда голодных. И каждый от мало до велика, студент или ученый, верил, что именно в этот раз удастся ответить на главный вопрос: что на самом деле произошло 30 июня 1908 года в 7 часов и 14 минут утра? С падением железного занавеса в Ванавару хлынули потоки научных экспедиций со всего мира. Казалось, что новые умы и современное оборудование, наконец, дадут все ответы. К сожалению, доказательства оказались давно затоптаны ногами, упавшие от взрыва деревья сгнили и превратились в труху. На их месте выросли могучие сосны, не видавшие на своем веку никаких потрясений и не оставившие следов. Появлялись все новые теории от подземного извержения вулкана до последствий экспериментов загадочного физика Николы Теслы. Каждая теория набирала все больше доказательств и почитателей, что отдаляло разгадку все дальше от истины. Но это было уже после. А в 1972 году группа из четырех человек со всей уверенностью направилась вглубь леса на северо-запад от поселка с единственной целью и слепой уверенностью — найти разгадку. Марис вел группу уверенно вперед. Вся его необузданная энергия невидимыми связями заряжала остальных. Помимо карт ему удалось раздобыть страницу журнала «Вокруг света» 1931г. с картой-схемой местности. Нарисовал ее Леонид Алексеевич Кулик, первый советский исследователь тунгусского феномена. Холодными вечерами у костра, перекрикивая журчание реки Хушма, Марис рассказывал об экспедициях Кулика. Для него исследователь был близок к божеству. Если бы знаменитый ученный в 1920 году случайно не наткнулся на никому не известную газету «Сибирская жизнь» от 12 июля (30 июня по старому календарю) 1908 года с крохотной заметкой об упавшем метеорите, неизвестно, сколько лет бы весть о тунгусском феномене оставалась под покровом неизвестности. Журналист писал, что пассажиры поезда близ уезда Филимонова стали свидетелями падения огромного метеорита. Поезд остановил машинист, а толпа хлынула к месту падения «далекого странника». Подойти близко им не удалось — метеорит был сильно раскален и вошел в землю, а торчала только его раскаленная верхушка. Несмотря на то, что описание было далеким от действительности, на Кулика оно произвело сильнейшее впечатление. Тогда молодой ученый заручился поддержкой академика Вернадкого и только в 1927 году организовал первую экспедицию к месту падения метеорита. Увиденное в девственной тайге поразило Кулика до глубины души. Более двух тысяч квадратных километров поваленного, выдранного с корнями леса — самое большое в истории пустынное кладбище деревьев, размером с Москву. В эпицентре торчали голые столбы мертвых сосен с обожжёнными от тепловой волны ветками. Именно эта деталь и привела Кулика к мнению, что метеорит не достиг поверхности земли, а взорвался на высоте нескольких километров. Радость находки быстро сменилась разочарованием — никакого раскаленного камня не удалось найти, не было даже воронки, не было вообще ничего, кроме последствий взрыва. — Мощность взрыва пятьдесят мегатонн. Вы хоть представляете насколько это много? — задыхался Марис. Костер отбрасывал на кустарники за его спиной зловещую тень, жестикулирующую руками, как лапками паука, в непонятном шаманском танце. Матлаков и остальные только качали головами. — Это равно взрыву пяти тысяч атомных бомб сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Только представьте, — Марис крутил в руке картофелину. — Если бы взрыв произошел на пять часов позднее, то из-за вращения земли он случился бы над Ленинградом. Город был бы стерт с лица земли. Миллионы погибли бы. Постепенно энтузиазм путешественников сходил на нет. Сказывалось постоянная сырость, искусанная до волдырей кожа и невыносимая усталость. Они давно свернули с туристических троп и вот уже несколько дней не видели ни одной живой души. Все чаще навстречу попадались гниющие сосны, вырванные с корнями взрывной волной. Давно изъеденные и высохшие они лежали параллельно друг другу, как рельсы забытой железной дороги. Марис вел группу пятнадцать часов в сутки. Во время привала, когда измученные путники отдыхали, он уходил вперед в разведку. Его одержимость росла также быстро, как росло разочарование всех остальных. Не перечить начальнику становилось все трудней. К вечеру седьмого дня Матлаков стер ногу до крови. У Чемезова раздулась шея после укуса насекомых, он мучился от удушья. — Я никого не упрашивал идти. И не собираюсь возвращаться, когда я так близок. Кто хочет, может отваливать. Отвалить они не могли, компас и карты были только у Мариса. В тот самый вечер Марис ни с кем не говорил. В главном путешествии жизни он остался один. Лагерь они разбили у старого покосившегося лабаза — деревянной хижины водруженной на трехметровые столбы, похожей на избушку на курьих ножках. Когда-то эвенки прятали там пищу от медведей. Матлаков с Чемезовым решили дождаться утра и объявить ультиматум, а в случае сопротивления силой отобрать компас и карту. Людмила была вынуждена согласиться, ее пугала судьба оставленного с матерью сына. В ту ночь грянула гроза и проливной дождь. Матлаков проснулся в своей палатке около половины шестого. Все вещи отсырели, было холодно и требовалось перебинтовать ноющую ногу. Оказавшись снаружи, он заметил в нескольких метрах от палатки лежащую на земле Людмилу. Она была без сознания, ее окровавленная рубашка разодрана в клочья, на животе глубокие рваные раны. Она была без сознания, но еще жива. Чемезов несколько лет проучился на медбрата. Они отнесли Людмилу в палатку, обработали раны. Ее нужно было срочно доставить в больницу. Осложняло ситуацию то, что они свернули с обычного туристического маршрута и в радиусе пятнадцати километров помощи ждать неоткуда. Связи нет. Мариса в палатке не оказалось, как и в округе. Его спальный мешок был аккуратно сложен и Матлаков решил, что тот так и не ложился. — У нас нет ни компаса, ни карты. Мы заплутаем, — говорил Матлаков. — Я не собираюсь смотреть, как она умрет и ждать пока медведь и нас сожрет. Чемезов смастерил из двух веток и спального мешка носилки. Они шли весь день, ориентируясь по солнцу. Планировалось перебраться через болото и дойти до туристической тропы. В это время года она забита туристами, у кого-нибудь наверняка найдётся рация. Воду пили из реки, от холода ломило зубы. Людмила иногда приходила в сознание, бредила невнятно и снова засыпала. Боль в ноге становилась невыносимой и Матлаков был вынужден практически прыгать на одной ноге. Он не осмеливался выразить слабость или попросить прерваться на отдых, иначе Людмила могла умереть. К вечеру поднялся ветер, затянуло небо тучами. Внезапно из глубины леса, с рычанием, ломая ветки кустарников, приближалось нечто. Страх овладел Матлаковым настолько, что он не мог пошевелиться. Чемезов рванул к ближайшему дереву, начал карабкаться. Фигура на четырех лапах, чернея ночи, неслась на Матлакова из чащи. Он зажмурил глаза и приготовился умереть. Животное пронеслось мимо и затормозило, вгрызаясь лапами в грунт. Это был олень. Следом за ним из леса вышел человек. Он был одет в оленьи шкуры и опирался на высокую палку. Лицо его заросло густой бородой. Отсутствие морщин под глазами выдавали в нем совсем молодого человека не старше тридцати. Это был эвенк. За спиной его шел Марис. Прошлой ночью он решил обследовать одно из мест на карте-схеме Кулика. Он был настолько увлечен, что не заметил, как удалился на несколько километров. После того как началась гроза, ему залило фонарик и идти в темноте он уже не мог. Случайно набрел на чум оленевода эвенка, с помощью которого удалось нагнать их по следу. Марис долго беседовал с эвенком на их языке, а потом заявил, что они отправляются к шаману, который живет недалеко. — Ты что думаешь, бой в бубен ей поможет? Ты спятил? — возмутился Чемезов. Чемезов подхватил носилки, обратился к Матлакову: — Ей надо в больницу. Поднимай. Сами справимся. Матлаков под укорительным взором Мариса остался стоять на месте. — Да вы что творите люди, ей-богу? Марис и Матлаков подхватили носилки и направились за эвенком. Эвенк едва говорил по-русски, но можно было понять — шаман тот великий, благословлен самим богом огня. Всю жизнь он живет отшельником и лишь единицы знают, как найти его. Существует правило, которое нарушать запрещено. Никто не имеет права прийти к шаману без причины, иначе его ждет вечное проклятие, злые духи увяжутся за ним и не отпустят, пока не заберут душу. Они шли несколько часов вдоль реки Хушма, когда эвенк, наконец, остановился. Он указал направление и сказал, что чум шамана впереди между тремя соснами великанами. Сам он идти дальше отказался, сославшись на страх быть проклятым. Вручную высаженные аккуратным треугольником сосны росли больше в ширину, чем в высоту. Каждую весну почки подрезали, чтобы крона разрасталась горбатой грибовидной формы. Чум оказался пуст. Они развели костер, решили ждать шамана. Ночью из кустов раздался шорох. Мужчины схватили под руки кто палку, кто разделочный нож и приготовились к обороне. К костру вышел шаман. Лицо его было черное, как уголь. Одежда и плащ сшиты из кожи животных. Нагрудник расшит причудливыми узорами в форме оленьих рогов. На тыльной стороне рук висели мелко нарезанные жгуты. Подол украшали подвески и различные побрякушки, звеневшие от каждого его шага. В руках Шаман держал лук с натянутой стрелой. Стальной наконечник метался от Матлакова к Чемезову и обратно. Шаман заговорил на своем языке, и тон его был не дружелюбный. Марис рассказал шаману, что они пришли за помощью, чтобы он помог спасти его жену от смерти. Шаман ушел в чум и вернулся он с бубном, обтянутым кожей и костяной колотушкой. Мужчины по требованию шамана отошли от Людмилы. Шаман сообщил, что бог огня предупредил его о пришествии чужеземцев и он специально скрылся в чаще леса, чтобы наблюдать за ними и попросить разрешения у духов оказать им помощь. Несмотря на ловкие движения, шаман был уже совсем старцем. Он ходил вокруг Людмилы на носках, как балерун. Колотушкой стучал в бубен незамысловатым и даже веселым ритмом. В такт ударов он подпевал мелодичные заклинания. Закончив ритуал, шаман вытащил из-под нагрудника на свет костра ожерелье. Состояло оно из нанизанных на веревку тоненьких трубчатых костей животных вперемешку с зелеными и красными камнями, снизу висел череп то ли белки то ли крысы, а в пасти был зажат черный продолговатый камень, сделанный, будто из гладкого стекла. Шаман поднял череп лицом к сияющему на небе полумесяцу. — Он обращается к богу огня, — комментировал Марис. — Просит разрешения воспользоваться силой его волшебного дара. Когда все закончилось, шаман едва стоял на ногах от усталости. Он сказал, они могут остаться здесь до рассвета, а утром должны немедленно покинуть его владения и не возвращаться никогда, иначе их ждет проклятие. Утром Людмила выглядела совершенно здоровой, показывала ошарашенному Чемезову затянувшиеся раны на животе и только разорванная рубашка напоминала о том, что они вообще были. Зажила и нога Матлакова, будто и не было раны никогда. Марис скомандовал всем немедленно собираться. — Он настиг нас через пять часов, — продолжал рассказ Матлаков. Максимов остановил автомобиль на подъезде к автозаправочной станции. — Марис украл осколок? — Да. Дар бога огня. Так считал шаман. Он верил, что его благословили на служение людям. Он знал о силе осколка и стал отшельником. Каким-то образом ему удалось приручить его силу, направить ее в другое русло. — И как он это сделал? — Я не знаю, — глаза Матлакова налились слезами. — Но шаман прав был, осколок нас проклял. В Людмиле что-то переключилось, как тумблером. Она стала другой. Уверяла, что ее зовут Светлана, что она мать Людмилы, изменилась манера речи, походка. Она попыталась убить Мариса, обвинив его в том, что он испортил дочери жизнь. Во время борьбы она сорвалась с горы Фаррингтон, разбилась с двадцати метровой высоты. Чемезов утверждал, что его преследует призрак погибшей сестры. Я нашел его повешенным на шарфе с выколотыми глазами. Марис считал, что причина в том, что мы предали его. Он напал на меня и воткнул нож в плечо, я чудом уцелел. Матлаков стянул куртку и показал шрам. — Но облучение на Мариса на самом деле не подействовало. Так бывает, что единицы в силу внутренних особенностей имеют иммунитет. Безусловно, шаман тоже имеет его. А у Мариса было естественное помешательство. Матлаков прервался, чтобы собраться с силами и продолжить: — Шаману не пришлось применять силу. Я вырубил Мариса палкой, камень отдал ему сам. — На тебя тоже не подействовало? Матлаков указал взглядом на обернутую вокруг руки салфетку. — Последствия я ощутил позднее. Это стало моим проклятьем за то, что испугался увольнения и согласился помочь Марису добраться до шамана. Его целью был только осколок, а раненая жена предлог. — Хочешь сказать, он сам нанес ей те раны? — Я не знаю. Но знаю только то, что Марис помешался на осколке и позднее совершил еще несколько поездок, чтобы отыскать шамана. Валдис, сын его с ним ездил. Чум на том месте они уже не нашли, шаман ушел вглубь тайги. Должно быть после его смерти Марису удалось его обнаружить. Матлаков прервался и произнес: — Я боюсь представить, что происходит сейчас в самолете. Максимов подъехал к колонке. Заправщик вставил пистолет в отверстие бензобака. — Как обнаружить осколок? — Никак. Если он затеряется, его невозможно будет найти. Структурой похож на черный янтарь или гематит. Максимов вошел в магазин при заправке. На самом деле бензина вполне хватало, ему просто хотелось собраться с мыслями и переварить то, что сейчас услышал. Позвонил Долгин. — Есть информация по Матлакову, — говорил он с хрипотой. — Скинул подробно тебе на почту. — Коротко скажи. Долгин зашуршал бумажками. — Ну это еще тот перец. В семидесятых-восьмидесятых трижды лежал в Алексеевской психушке. Тут целый веер диагнозов. Шизофрения, параноидальное расстройство личности, остальное не выговорю. А еще есть связь с Марисом Болодисом. — Я знаю, Матлаков у него работал. — Нет, здесь интересней. В восемьдесят третьем, Матлаков проходил за разбойное нападение, нанесение телесных повреждений средней тяжести. Угадай кому. — Болодису? Максимов достал из холодильника бутылку воды, откупорил губами крышку и сделал глоток. — Болодис утверждал, что тот нес чепуху, требовал что-то вернуть, причем утверждал, что никогда раньше Матлакова до нападения не видел. Его признали невменяемым, и он еще пять лет в психушке провел. С тех пор лежит периодически. Последний раз вышел год назад. — Погоди, а про жену Болодиса есть информация? — Хм, посмотрим. Людмила Болодис, умерла в 1978 году, от пневмонии в Риге. — Бессмыслица какая-то, ты уверен, что дата верная? — У меня тут фото надгробия приложено. Максимов облокотился на дверцу холодильника головой, чтобы охладить лоб. — Могу съездить к Болодису и проверить, дверь вскрыть. — Езжай. — Хорошо. Да и еще один момент. В списке диагнозов Матлакова особо подчеркнута мифомания. Я погуглил, это паталогическая ложь. Так что с показаниями его нужно быть осторожней, этот псих может нести любую чушь. Такие больные не осознают, что врут и живут в мире своих фантазий. — Ясно. — Еще кое-что. Я просто хотел сказать, что виноват. Подставил тебя. Бузуновские псы ждали меня. Все почки отшибли суки и телефон забрали. — Потом. Максимов смотрел как пузырьки один за одним поднимались со дна бутылки, сталкиваясь друг с другом в бессмысленной соревновании жизни за право первым достичь горлышка и исчезнуть, раствориться в бесконечном воздушном пространстве. Как он мог повестить на всю эту историю? Максимов набрал номер телефона Бузунова. — Николай, говорить удобно? — Слушаю. — Я наткнулся тут на одного старика. Он знает о самолете. — Родственники с борта дозвонились? — Я раскручивал тему по Левандовскому и его связям. Старик этот имеет давние счеты с предполагаемым организатором Марисом Болодисом. Ему откуда-то все известно. — Он с кем-нибудь еще говорил? — Только со мной и со следователем моим, в управлении есть письменные показания. Он шизофреник с диагнозом, так что их проигнорируют. Я его изолирую до момента, чтобы шум не поднял. — Нет. Отдай его моим. Ты где? Максимов отыскал на стойке адрес заправки. Продиктовал. — Ребята будут через пятнадцать минут. И уничтожь письменные показания, записи камер с его лицом тоже. — Понял. — Ты правильно сделал, что позвонил. Максимов подошел к окну. Оператор закончил заправлять машину и запер дверцу бака. — У меня есть просьба. — Я верну дело как договорились. — Нет. Еще кое-что. Я знаю, ты связывался с Ерофеевым. — Да он мне говорил о твоей просьбе про девочку. Не одобряю, но это не мое дело. — Ерофеев зассал. Бузунов усмехнулся. — Это в его духе. Ладно, я поговорю с ним. — Спасибо. Бузунов повесил трубку. *** Кормить демонов, то есть всех кто не присягнул Пророку, было строжайше запрещено. За этим внимательно следила Карина Порше, отныне носившая гордое звание доверенного лица Пророка в мире людей. Пророк пообещал ей, как и всем апостолам, после восседания на законном небесном троне отправить ее на землю в обличии ангела вершить людские судьбы. — Ибо состою я из трех сущностей. Во мне бог, человек и любовь. И жил я множество жизней и помню каждую. Я есть Иисус Христос, Я есть Иоанн креститель, Я есть Сергей Радонежский. Наталья, обняв Ивана, шептала ему на ухо стихи колыбельной песни. Нет, она не пыталась его усыпить, и не уснешь тут при всем желании. Просто так было легче. Стихи успокаивали и ее. Здесь не было места, чтобы чувствовать себя в безопасности, подобно мушке в банке, в каждом уголке этого проклятого самолета ее подстерегает опасность, от которой невозможно спрятаться. Только рядом с мужчиной она могла чувствовать защиту. Она настолько соскучилась по этому давно забытому чувству, что хотела насытиться им как можно больше, запасти эту энергию в опустевшие батареи души. Скинуть с себя, наконец, маску сильной женщины, неимоверно жмущую до крови, оголить натертые мозоли и стать счастливой снова. Была бы она чуть слабее, сидеть ей сейчас вокруг Пророка, ловить, как истину, каждое его слово. И не имело значения, кто стоит на месте Пророка — не религиозный фанатик, так последователь идеи захвата черным хлебом каждого бутерброда. В колыбельной шла речь о мальчишке играющим с бабочками в саду. Он пускал мыльные пузыри, пытаясь поймать бабочек внутрь. Наталья вспомнила как при купании Артемка любил пускать пузыри по всей ванной комнате, они летали оседали у него на голове, на плечах, лопались на зеркале. Ему еще не было четырех лет, так он заявил, что уже взрослый и желает принимать ванну самостоятельно. Муж с радостью поддержал эту идею, а Наталья была против. А что если он, в очередной раз, расплескавши всю воду на пол, случайно поскользнется и разобьет голову о кафель? Все вокруг говорили, что она чересчур доходчиво опекает сына, не только отгораживает его от неприятностей, но и от жизни. Тогда пусть объяснят умники, где та грань, за которой оберегание родного чада становиться чрезмерным и когда она успела ее пересечь? Она искала ответ на этот вопрос с тех самых пор, как все случилось. А может быть, все это время она просто боялась признать вину? Боялась, что на смертном одре так и не найдет ответа? Время пришло, это кресло есть ее смертный одр. Но ответа так и нет. Или она боится признать его? — Иисус говорит во мне, — Пророк окропил водой паломников. — Ибо плоть моя есть пища, ибо кровь моя есть питие. Попробуйте кровь и плоть мою и прибудете во мне, а я в вас. Паломники сидели не шелохнувшись. Казалось, даже двигатели перестали гудеть, чтобы не мешать Пророку. — Возьмите эту чашу и разделите между собой. Бог говорит мне, что я уже не буду пить плодов виноградных до тех пор, пока не войду в его царство, — он обвел руками присутствующих. — Я возьму вас с собой и будем мы держать господа за руку, как вы держите сейчас мою руку. По кругу пустили булочку с начинкой из джема и пластиковый стаканчик с вином. Каждый делал маленький укус, запивал. — Говорю вам, среди нас тот, кто предаст меня, предаст вас. Демон в обличие человека. Приспешник сатаны. Он говорит вам о спасении, но помыслы его черны. Он думает только о себе, о своих грязных начинаниях. Апостолы оживились, зашептались между собой. Кто же этот предатель? Покажите им его. Наталья поймала на себе взгляд Карины Порше. Отвернулась чтобы не стать тем самым демоном. На соседнем ряду очнулся и пытался подняться депутат Воронской. Его собственные руки не слушались хозяина. Наталья поцеловала Ивана и пересела ближе к депутату, дала ему воды из бутылки. — Демоны сеют смуту, а я говорю истину. Я открыт каждому из вас, я стою в центре. Демон же ютиться с краю, шепчет на ухо, хочет заглушить слово мое. Тот, кто сотрудничает с демоном сам становиться демоном. Тот, кто играет на ваших чувствах тоже демон. Сатанинские отребья среди нас. — Среди нас, — Карина Порше сверлила взглядом каждого. — Отребья, отребья, — глаголили остальные. Воронской наблюдал за шабашем через щель между кресел. Рассказ Натальи он даже не слушал или не слышал. Складывалось впечатление, что он вообще не верил, что очнулся, а все происходящее всего лишь дурной сон. Две женщины упали на колени к ногам Пророка, зарыдали. — Узрите бога. И сказал я ученикам своим, что Иерусалим падет и пал он на следующий день. И сказал я им о дне и часе второго пришествия не знает никто, ни ангелы небесные, а только отец мой один. Говорю вам, что день сей пришел сегодня. Я возьму все грехи человеческие и взойду на небеса, чтобы спасти род людской. И вы отправитесь со мной. — ДА! ДА! — Аминь, о боже. — Сатана прознал про наши планы. Его демоны сильны, но когда мы вместе они не способны навредить нашей миссии. Итак, скажите мне мои апостолы, мы вместе? — Да! — Вы войдете со мной в царствие божье? — Да! — Вы защитите бога от демонов? — Да. Карина Порше надрывала горло. Ее полупрозрачная блузка задралась, оголив силиконовую грудь. Характерные при истероидном расстройстве личности. Его еще часто называют театральным, что наиболее характеризует поведение. Помимо легкой внушаемости, самодраматизации и агрессии, истероиды очень сексуально-провокативны, но не осознают этого и могут быть глубоко шокированы, когда их действия воспринимаются как приглашение к сексу. Пока паломники клялись в верности Пророку, Катарина тайком налила сок мальчишке аутисту, а еще дала ему шоколадку. К несчастью или к счастью он, кажется, даже не понимал, что мать бросила его и теперь стучит лбом об пол во имя спасения души и считает сына демоном. Воронской ухватился запачканной в крови рукой за подголовник сидения и подтянулся. Наталья попыталась его остановить, он отпихнул ее руку. Апостолы обернулись к нему, глаза их горели желанием расправы. Несмотря на то, что его костюм за несколько тысяч долларов запачкался и помялся, а голова наспех обернута окровавленной повязкой, Воронской держался уверенно, от него просто несло мощной аурой господина. Пророк встретил Воронского молчанием. — Я Воронской Глеб Яковлевич. Депутат государственной думы. У меня есть возможность напрямую связаться с президентом, — Голос у него выработанный, будто и головой не бился совсем, — Позвольте мне пройти в кабину пилотов, чтобы выйти на связь. — Демон, — Карина Порше указала на него пальцем. Заметив неодобрительный взгляд Пророка, она пригнулась, подобно нашкодившей собачонке. — Нет, он не демон. Вам не видано узнать в нем, то, что узнал я, — начал Пророк величественно. — До того как я стал Иисусом он был Навуходоносором, царем Вавилона. Воронской обратился к апостолам: — Вы вообще видите, что происходит? Мы летим в самолете на высоте десяти километров и совсем скоро рухнем и умрем. У меня есть власть решить этот вопрос с президентом и ФСБ быстро и оперативно. Я могу спасти всех вас. — Спасти? — удивился Пророк. — Все эти люди были заблудшими душами, блуждали по грешному миру, пока господь не выбрал их. Они уже спасены. Навуходоносор, ты совершил эту ошибку однажды, поставил себя наравне с господом, не повторяй ее вновь, ибо только всевышний владычествует над царством человечьим и дает его кому хочет. Воронской, не дослушав, шагнул вперед. Как по команде Толстяк и Худосочный выросли перед депутатом живой стеной. — Убить демона! — кричала Карина Порше. — Ты что хочешь умереть? — обратился Воронской к Толстяку — Или ты хочешь умереть? Или все вы, хотите, чтобы вас разорвало на части. Оглянитесь, здесь же дети. Барахтаясь пойманной рыбой между рядами, Костоправов зарычал нечеловеческим голосом через кляп. — Вспомните о своих родных, друзьях. Как они будут жить без вас? — Заткни свою пасть, гнида! — Карина Порше выскочила вперед, но за силуэт Пророка ступить не решилась, отпрянула, как от пламени. — Вы же не сумасшедшие, люди. Не верьте во весь этот бред, который несет этот ненормальный. Вы еще можете остаться жить. Парни, девушки, задумайтесь. Вы еще такие молодые. Помогите мне попасть в кабину пилотов. Толстяк и Худосочный покорно ждали команды Пророка. — Господь не простит тебя в этот раз Навуходоносор. Ты выбрал сторону сатаны, ты выбрал сторону демонов. Воронской обратился к телохранителю: — Макар, это же я. Ты же знаешь меня. Я тебе помогу, я решу все проблемы. Мак, да очнись же. Посмотри на меня! Макар отстранил рукой Карину Порше, как больного малярией комара и выступил вперед. Они оказались лицом к лицу. В руке у него сверкнуло лезвие топора. Воронской хоть и нервничал, но умело скрывал дрожь в коленях и стоял смирно, не отойдя ни на шаг. — Я все сделаю, Мак. Вспомни о матери своей. Как она будет без тебя? Идем со мной в кабину, — он положил ему руку на плечо. — Не слушай его, — перекрикивала Карина Порше. — Разбей ему башку! — Повадки Бельфегора, — Пророк перекрестился. — Веками сеял среди людей раздоры и подбивал их, используя богатства, на худые дела. Вот кто вселился в тебя Навуходоносор. Посмотрите на его ногти, острые, гладкие, как у зверя. Воронской не удержался, чтобы не глянуть на свои ногти. — Зверь уже здесь. Я говорил, что сатана сделает все, чтобы сбить нас с праведного пути. Но мы не сдадимся, о боже. — Не сдадимся! — хором повторили апостолы. — Мы войдем в царствие отца нашего и пути господни неисповедимы. — Неисповедимы! — Пожалуйста, Мак. Прошу тебя. Мы же знаем друг друга десять лет. Губы Макара шевелились: — Неисповедимы. — Мак, не слушай его. Макар развернул депутата, толкнул в спину. Карина Порше выхватила топор из рук Макара и выскочила вперед. Воронской, запнувшись, плашмя свалился на пол. Карина Порше рассмеялась довольной гиеной. — Поделом тебе демон. Беги пока пощадил тебя господь. Ползком, бытро перебирая ногами, Воронской скользнул обратно на место. Все его тело перебирала дрожь, как после ледяного душа. Только облила его не вода, а страх смерти, который оказался существенно ниже нуля. — Теперь вы поняли, как опасен сатана. Приспешники его хотят изгадить вашу святую веру в меня. Они хотят сами войти в рай, чтобы расплескать грязь и помои. Помните, что я говорил в бытность Иисуса: ударят по левой щеке, подставь правую. Теперь же я говорю, слишком долго мы позволяли бить нас по щекам. — Слишком долго! Пророк обвел руками вокруг себя круг. — Это островок праведности посреди моря греховности. Злобные акулы нападают и если мы не дадим сдачи, если не защитим святыню свою — веру, не будет нас больше на земле, не будет больше рая. Только тьма. — Защитим! — Где же ты мой Вильям? — донеслось из глубины салона. *** После принятия таблеток Миша задремал. Артур будил его пощечинами, пришлось даже слегка придушить. Пока у них есть серьезный союзник — депутат Воронской необходимо действовать. Не поверили одному, поверят троим. Если нет, больше рук чтобы драться. Миша очнулся. — Голова раскалывается, — он искал закрытыми глазами, что можно приложить к виску. — Отлично, — Артур взял его руку в ладони и сжал покрепче. — Нет времени на болтовню. Самолет захвачен религиозным фанатиком. Он уже переманил на свою сторону половину пассажиров. Они хотят совершить самоубийство вместе с самолетом. Я не собираюсь подыхать и ты тоже, верно? — Да. — Мы пойдем туда вместе, ты скажешь, что ты пилот. — Там же трупы, — он вздрогнул. — И не пилот я. — Неважно. Ты посадишь самолет. Так и скажешь, уверенно. Я поддержу. Это их отрезвит. Ну а если нет. — Если нет, то что? — Тогда будем наблюдать за приближением земли из первого ряда, только если у тебя конечно нет чего-нибудь огнестрельного. Миша потер лоб. — Есть. — Повтори еще раз. Миша вытащил из ящика в столе папку, перелистал несколько страниц. — Это опись сданного в багаж оружия, — Миша протирал слезящиеся глаза и щурился. — Пистолет модели Ругер. Владелец Макаров Владимир. Вот смотри, — палец Миши уехал на несколько строк ниже. — Я сам принимал его. — Почему ты раньше не сказал? И где он храниться? Артур уже осматривал ящики в кухне, гадая в каком же лежит оружие. Миша опустил взгляд в пол. — В сейфе, в багажном отделении. — И где люк? — Люка нет. Миша резко вскочил на ноги. В следующий миг он пошатнулся, глаза его сомкнулись, и он мешком повалился на Артура. Его удалось подхватить вовремя. — Зачем же так резко. Миша облокотился на дверь, руками массировал виски. Он сел на корточки и принялся оттягивать ковер. — Мне нужна помощь. — Ты же говорил люка нет. — Здесь полы соединяются, должна быть вышибная панель. По краям ковер прижимался к полу прикрученными металлическими пластинами. Выдернуть их оказалось совсем не просто. — Какая панель? — В случае разгерметизации багажного отсека и падения давления, панели вылетают. Это сделано для того чтобы не сложился весь пол. — И ее можно снять? — Понятия не имею. Под ковром находилась прямоугольное углубление в полу, закрытое крышкой из углепластика. Панель закреплена специальными защелками по периметру. — Блин, — Миша провел пальцем по краю панели и уперся в стену. В кухне оказалась только часть вышибной панели. Оставшаяся продолжалась вглубь стеновой перегородки и оканчивалась в туалете. — Чтобы ее снять придется пролезть в туалет, — констатировал Миша. Артур отцепил одно крепление. — Это исключено. Нас заметят. — Катя там, с ними? — Миша выглянул в салон. — Ничего не вижу. Посмотри сам, она в порядке? — С ней все будет нормально, если ты мне поможешь здесь. Защелки панели оказались невероятно жесткими, Артур свернул ноготь на указательном пальце. — Но мы не снимем ее, не отстегнув остальные. — Мы отстегнём больше половины. Ты же сказал, что панель сделана для того чтобы вылетать? Вот мы ей и поможем. Миша убрал свалившуюся на глаза челку. Они обсудили план. Продавить вышибную панель своим весом не удалось — крепления не поддавались. Оставался только один способ — пробить. Артур надеялся, что им удастся выиграть время, для чего дал указание Мише открыть дверь туалета, если приблизиться кто чужой. К моменту, когда Артур ступил ногами на панель и приготовился, Миша судорожно задрожал, при этом посиневшие губы едва выговаривали членораздельные слова. — Это от лекарств, да? — Пройдет. Ты все помнишь, что я сказал? Миша многократно кивнул. Или это просто дрожание шейных мышц? Артур подпрыгнул, при этом силой выпрямил ноги перед приземлением. Панель не шелохнулась. Вибрация прошла по полу. Без сомнения ее почувствовали и в салоне. Артур еще раз подпрыгнул, на этот раз панель продавилась. — Они услышали, — взвизгнул Миша. Артур прыгнул снова. Панель еще на несколько сантиментов ушла в пол. — Кто-то идет, он здоровый. — Приготовься. Следующий прыжок и Артур уже не смог стоять на подкошенной панели, схватился за ручку одного из ящиков, чтобы ноги не провалились в узкую щель. Миша потянулся к двери туалета, но затем резко вернулся обратно. — На пути встала какая-то девушка Наташа. Артур застыл на месте и не решался ни прыгнуть, ни выбежать на помощь. — Он ее отпихнул. Идет. Следующим прыжком Артур провалился в черную бездну багажного отделения, приземлившись на сумки. Миша, согласно плану, накрыл отверстие ковром, оставив Артура в кромешной темноте. Он должен замести следы, и сделать вид сумасшедшего, будто специально стучал по застрявшему ящику. Это у него должно получиться хорошо. Артур выждал время, осмелился включить фонарь и осмотреться. Шум двигателей был здесь намного сильней. Артур не слышал ни шагов наверху, ни даже мыслей. Багажный отсек намного меньше чем Артур ожидал. Сумки навалены хаотично друг на друга и возвышались до потолка, все, что их хоть чуточку сдерживало это небрежно натянутые по периметру сетки, между которыми ютились узкие проходы. В рост здесь не подняться, пришлось идти в полусогнутом состоянии. Пол так вибрировал, что казалось все тело пробивало током. Артур едва не стукнулся в болтающуюся на одном креплении вышибную панель. Пришлось сорвать ее, чтобы на обратном пути не разбить голову. Он пробирался в сторону кабины к стене, где должен располагаться сейф. Прямоугольные, квадратные, черные, блестящие, на колесиках и с наплечным ремнем — в сумраке фонаря сумки превращались в хищных животных. Казалось, они шевелятся и даже рычат. Артура беспокоило, что Миша не являл собою стойкий кремень и под малейшим воздействием мог расколоться быстрее, чем математик решит школьное уравнение. Симптомы страха, погашенные таблетками, могли вновь проявиться, и тогда бортпроводник станет бесполезен. Нужно торопиться. То, что здесь принято называть сейфом напоминало советский прямоугольный чемодан полтора метра в длину, с которым удобно путешествовать всей семье в Ялту. С подобным Артур с Кириллом играли в прятки в детстве. Ящик сделан из дерева и покрыт обшарпанным лаком. Ключ без проблем вошел в замок и провернулся. Артур отложил фонарь на пол, чтобы обеими руками поднять тяжелую крышку. В свете фонаря он заметил нечто напоминающее металлическую сетку. Оставив ящик в покое, он посвятил в том направлении. Это была клетка для перевозки животных. Судя по размеру, сюда мог поместиться медведь. Дверца была искорёжена, по выгнутым прутьям с налипшей черной шерстью капала кровь. На ручке дверцы висел ламинированный лист бумаги на цепочке. Артур присмотрелся к надписи: «Меня зовут Вильям и я путешествую домой со своей мамочкой». Перехватило дыхание. Уши навострились в попытке отыскать среди гула посторонние звуки. Значит, рычание ему не почудилось. Миша не говорил, что в багажном отделении есть животное. Артур встал к стене и освятил отсек. В однотонной черноте мелькнуло что-то большое, размером с человека. Кем бы не был Вильям, он перемещался и ждал удобного момента чтобы напасть. Учитывая, что он мог гнуть стальные прутья, хрупкие косточки Артура покажутся ему легким перекусом. Так охотятся волки, или их ближайшие родственники бойцовые собаки. Каким-то отдаленным чувством он понимал, что нужно достать из ящика пистолет. Но именно этого и хотел загадочный Вильям, он понимал, что его заметили и ждал удобного случая, чтобы напасть со спины, лишить возможности сопротивляться. Свет фонаря выхватил из темноты Вильяма. Тело у него человекообразное, ноги прилично короче рук, посаженные черные глаза под нависшими бровями глядели искоса. Непропорционально большой нос и лысая грудь, которую он гордо выпучил, покрыта по периметру густой шерстью. Лохматой рукой толщиной с бревно Вильям прикрыл глаза от света и нырнул в темноту. Вильям — горилла. Артур бросился к ящику и нащупал внутри пакет. Пистолет оказался запакован. Артур сжал зубами фонарик и разорвал полиэтилен. Хотя ему никогда в жизни не приходилось стрелять, с оружием он справился умело. В кино это показывают достаточно доходчиво. Патрон вошел в ствол, курок встал смирно и приготовился наносить смертельные удары. Горилла была в полтора раза выше Артура и на центнер тяжелее. От одного удара трубовидной руки могла вылететь челюсть и проломиться черепная коробка. Артур вернулся к отверстию в потолке. Нацелив пистолет и фонарь на зону, где последний раз был Вильям, Артур сложил сумки друга на друга и взобрался на получившийся рукотворный холмик. Вильям не решался приблизиться. Как только Артур чуял его присутствие, тут же светил фонарем и хищник сбегал, скрепя чугунными челюстями. Рык у него был благородный и даже двигатели не могли с ним тягаться по мощности. Артур головой приподнял ковер. В кухне никого. Фонарь и пистолет он сложил на пол. Подтянуться наверх оказалось не простой задачей. Зацепиться в кухне не за что, а еще его холмик начинал шататься и разваливаться. Артур болтался на весу, как неудачливый альпинист над обрывом. Если он упадет, Вильям не упустит возможности расправиться с конкурентом, посмевшим потревожить его новый ореол обитания. В отсутствие главной опасности — фонаря, животное приближалось, воздух вибрировал от его движения. Артур судорожно замахал ногами, будто рассчитывал оттолкнуться от воздуха. Уперевшись локтями в пластиковые выступы и выломанные заклепки вышибной панели, он вложил все возможные силы в последней попытке вытянутся. Горилла врезалась в стену багажа. Сумки, как после взрыва, разлетелись по отсеку. Страх еще больше подстегнул Артура, скребя грудью по выпирающим острым застежкам, он выбрался наружу и судорожно закрыл отверстие в гориллью берлогу ковром. На локтях остались вмятые рваные раны, сочилась кровь. Он схватил оружие и без предварительной оценки ситуации, напрямую пошел в салон. Да разве ему нужно планировать? У него пистолет! Апостолы были так увлечены монологом Пророка, что и не заметили, как он подошел вплотную. За спиной Артура вырос Воронской, встала Наталья и Катарина, поднялся и Миша. Рука под рукояткой вспотела. — Этот человек может посадить самолет. Пропустите нас в кабину, и я никого не трону. — Демоны! — крикнула Карина Порше. Артур целился в Толстяка и Худосочного. Они нервничали и косились на Пророка. Пророк положил руку каждому на плечо. — Узрите, что происходит, когда щадишь врага своего, он собирает армию. Артур прицелился Пророку в голову. Ему впервые так ненавистен человек, что убить его на самом деле хотелось. Пророк выступил вперед. Руками он просигналил апостолам стоять сзади. — Мы не боимся смерти посланники сатаны. Мы готовы. — Уйди прочь или застрелю, клянусь. Пророк решил перекрестить Артур в воздухе. Его рука отскочила будто бы от невидимого препятствия. — Вы видите. Демоническая сила сопротивляется кресту. — Это же цирк! Он дурит вас люди. Мы можем вас спасти. — Стреляй в него! — крикнул Воронской и подошел сзади. — Или мне дай. Артур набрал воздуха в грудь. Последний шанс. — Сейчас вы увидите мою силу, — Пророк вскину руки к небу. — Отец мой, покарай демона! — Покарай! — подхватили апостолы, но уже не в такт и почти беззвучно, чтобы не выделиться и внимание не привлечь. Артур прицелился в область сердца. Больше нет времени ждать, продеться стрелять. А потом если потребуется он выстрелит и в телохранителя, а может быть и в Карину Порше. Жизни невинных людей зависят от его смелости и выдержки. Боковым зрением он заметил резкий взмах длинного продолговатого предмета в свою сторону. Артур развернулся и, не раздумывая, выстрелил. Пуля попала в грудь мальчишке аутисту, прошла навылет и пробила стекло иллюминатора. В руке у мальчишки зажата трубочка из свернутого журнального листа, которой он размахивал, подобно волшебной палочке. Воздух посвистывал через узкое пулевое отверстие в иллюминаторе. Артур застыл в оцепенении. Воронской пытался дотянуться до пистолета, но было уже поздно. Артура схватили за ноги. Он уже летел лицом в пол и было это медленно, прямо как опускающиеся веки мальчишки. Артур слышал только потасовку над собой и крики. Затихли они быстро. Худосочный завладел пистолетом и передал Макару. Бунт был погашен. Нос вдыхал запах грязного ковра со сладким привкусом пролитой газировки. Апостолы громко восхищались небесной карой, которую предсказал Пророк. Женщины держались за руки и прикладывали щеки к его ладоням, среди них была и мать мальчика. Для нее он был всего лишь демон. Артуру хотелось плакать, но невозможно было выдавить и слезы. Ему не хотелось вставать, не хотелось шевелиться. Только пусть все быстрей закончиться. Пусть самолет разобьется. Плевать. ГЛАВА СЕДЬМАЯ *** Черный тонированный внедорожник припарковался сзади, погасив предварительно фары. Два молодых парня вышли из машины и уверенным шагом направились к автомобилю Максимова. Матлаков не мог видеть их приближение и в очередной раз повторял о необходимой осторожности при обыске самолета. Дверь открылась и мощная рука схватила Матлакова за куртку. Старик успел ухватиться за ручку над головой и повис, как больной анорексией гимнаст на поручне. — Владимир! Помогите! Максимов вышел и обошел машину. — Парни полегче с ним, он не опасен. Высокий с неестественно белыми волосами альбинос презрительно посмотрел на Максимова, как на выскочку, но повиновался. Матлаков прыгнул обратно в машину и безуспешно дергал дверь, упертую альбиносу в колено. Умоляющим взглядом пса перед кастрацией Матлаков смотрел на Максимова. — Ты поедешь с ними. Выходи. Матлаков поднялся, но остался стоять на полусогнутых ногах, озираясь. Альбинос и его напарник подхватили его под плечи и повели к машине. — Не слушайте их. Я говорю правду, — Матлаков, словно зажатый в тисках, болтался между ними. Максимов вернулся в машину. По радио играла успокаивающая инструментальная мелодия с преобладающими нотками фортепиано. Он крутанул громкость и закрыл глаза, облокотив голову. Что-то громыхнуло по капоту. Максимов решил, что на машину рухнуло дерево. Матлаков стучал кулаками по машине. Каким-то невероятным образом ему удалось вырваться из рук оперативников. Огорошенные, они уже мчались за ним на всех порах по глубоким лужам. — Мариса! Найдите Мариса! Напарник подскочил первым. Схватив Матлакова за шею, он скрепил замок и потащил беспомощного за собой. Альбинос не стал утруждать себя лишними шагами и побрел к машине, сопровождая взглядом задержанного. До уничтожения самолета оставалось чуть больше сорока минут. Позвонила жена и сообщила, что добралась до тещи, уложила детей спать. Максимов ответил, что собирается поехать к матери, так как та плохо себя чувствует и дождаться вместе с ней скорую помощь. На вопрос жены объяснить по какой причине им потребовалось срочно уехать он ответил в привычной манере: — Так надо. Она не спрашивала почему, она доверяла. Максимов пообещал, что вернется как можно скорее. Жена сказал что любит, он ответил тем же. Впервые в жизни ложь резанула его по сердцу. Он не врал — он и правда любит ее, но что-то перевернулось внутри. Больше он не мог также легко и непринужденно говорить это, будто все покровы его лжи в этот момент становились прозрачными и пропускали наружу ту неприглядную правду, что он скрывал уже многие годы. На перекрестке на глаза попался указатель с перечнем улиц. Максимов смотрел на него, задумавшись, пока сзади не начали сигналить и моргать фарами. Максимов включил аварийку. Позвонил Долгину. — Уточни адрес Болодиса. — Мира, 49. Уже еду туда. — Я рядом, сам проверю. А ты сына его проверь. — Понял. Максимов нажал на педаль газа и проскочил перекресток на мигающий зеленый под аккомпанемент проклятий остальных водителей. Марис Болодис проживал в новом многоквартирном комплексе, где помимо простых смертных с удовольствием селились звезды шоу-бизнеса и политики. Шестнадцатиэтажный дом стоял в форме подковы с богатым зелеными насаждениями двором и подземной парковкой. Въезд осуществлялся только по пропускам через КПП. Чтобы не привлекать внимания ЧОПовцев Максимов оставил машину за забором и прошел к подъезду пешком. Консьерж, эдакий старик-затейник советской закалки, сообщил, что не видел Болодиса уже неделю. Его отсутствие беспокоило консьержа, так как он подрядился за дополнительную плату ухаживать за растениями в его квартире. По его словам Болодис никогда не уезжал более чем на двое суток, не дав указаний в какой пропорции нужно поливать и подкармливать растения из его многочисленной и редкой коллекции. Обычно он оставлял памятку. — При каких обстоятельствах вы его видели в последний раз? — Я его и не видел. Он позвонил, попросил сходить в магазин, купить ему продуктов. Я так делаю перед сменой, — как бы оправдался консьерж. — Тем более к нему сын приехал, я думал, они решили застолье устроить. Когда вернулся, Мариса уже не было, как и машины его. Вот я решил, что он отъехал по делам, но он так и не вернулся. Я звонил, но телефон не доступен. От консьержа пахло хозяйственны мылом. — С чего ты взял, что он уехал на машине? — Квартира на сигнализации, там эти, как его, датчики стоят, на движения реагируют. Если бы кто был внутри, сработала бы сирена. Вы думаете, он попал в неприятности? Он никогда не бросал так свои растения, никогда. Я знал, что случилось что-то серьезное. — Я хочу записи посмотреть, — Максимов указал на камеру видеонаблюдения, направленную на вход под потолком. Консьерж поежился. — Они еще не подключены. Дом то новый, все никак до ума не доведут. — Если ты ходишь, поливаешь цветы, значит, у тебя ключ есть? — Есть. Максимов держал удостоверение в руке и свободными пальцы протянул в окошечко. — Давай ключ. — Но я не знаю кода сигнализации. Он никогда ей не пользовался. — Я разберусь. — Нет, — консьерж подскочил и вышел из каморки. — Я сам открою. Сигнализация, а точнее звуковая сирена так и не запищала — Максимов выломал пластиковую коробочку, где находился динамик. В квартире темно, все шторы плотно закрыты. — Странно, — консьерж с осторожностью заглянул в квартиру. — Марис никогда не закрывал шторы днем. Это вредно для растений. Внутри стоял кисло-сладкий запах с нотками пыльцы и сырости. На входе в гостиную стояли две полутораметровых пальмы, их ветки были специальным образом подрезаны и связаны, чтобы рост осуществлялся по дуге полукруглой дверной арки. Максимов мельком прошел все комнаты, чтобы убедиться, что в квартире пусто. Так и оказалось. — Ты не смей заходить, — сказал он консьержу. — Жди у лифта. Судя по слою пыли на ручке входной двери, Болодис действительно отсутствовал много дней. Максимов надел резиновые перчатки и осмотрел полки шкафа в гостиной. В основном они были заставлены многочисленными книгами по естественным наукам и кучей различных сувениров совершенно разной направленности, от индийских фарфоровых слонов до разного рода камней размером от спичечного коробка до кулака. И были это не просто камни, а многослойные земляные отложения. Квартира преданного делу геолога. От отсутствия света в гостиной многие растения, среди которых большинство Максимов видел впервые в жизни, опустили ветки с лопухами к полу и пожелтели. Консьерж выглядывал из-за двери и охал от их печального вида. Спальня разделена на две большие ниши, в дальней из которых оборудован кабинет. У гардеробного шкафа стояло вешало для шляп. Каких только экземпляров головных уборов там не было: цилиндр начала века, котелок английского джентльмена, а также современные экземпляры серых и синих оттенков, полосатые и сплошные, и даже шляпа с лентой и бантом вокруг тульи, какую носил Адриано Челентано. На рабочем столе разбросана куча бумаг, словно кто-то вывалил их из коробки. В углу стола рамка с черно-белой фотографией молодых мужчины и женщины. Максимов повернул фото и прочел на обороте надпись: «1968. Марис и Людмила в Риге» Максимов выборочно просмотрел документы. В основном это черновики дипломных и курсовых работ, внутренние документы университета, печатные лекции. Ничего полезного. В верхних ящиках тумбочки он также ничего не обнаружил кроме канцелярского хлама. В нижнем ящике лежал увесистый альбом. В советское время в таких хранилась жизнь нескольких поколений целой семьи. — Охрана будет с минуты на минуту, — прокричал консьерж из коридора. Фотографии, справки, обветшавшие свидетельства о рождении, газетные вырезки, детские рисунки: все расположено в строгой последовательности начиная с 1889 года и сопровождалось короткой аннотацией сначала на латышском, а потом на русском. Почерк год от года изменялся, как уходили из жизни бывшие владельцы альбома. Максимов остановился на фотографии, привлекшей особое внимание. На фото трое мужчин и девушка с рюкзаками выше головы позируют на перроне на фоне приближающегося поезда. Снизу подпись: «1972, 18 июля. Красноярск. Володя Чемезов, Владик Матлаков, Марис и Люда Болодис» Значит Матлаков не соврал. Болодис знал его. На следующих фото они же позировали по пояс в реке, на следующей с гитарой у костра, Матлаков запевал песню или зевал, Людмила готовила еду в котелке, улыбалась, как любящая жена, улыбается фотографу мужу. Следующей страницей был вклеенный в альбом широкоформатный конверт. Судя по пожелтевшей бумаге с круговидными пятнами ему много лет. На ощупь внутри какие-то сплетенные сухие ветки и камни. Остальные страницы альбома оказались пусты, как будто и не было после 1972 года истории семьи Болодис. В кухне стоял запах гари с привкусом чеснока. На столе валялся набор из металлических пластинок, из них обычно собирают формочки для выплавления изделий из пластика. На полу лежала алюминиевая гофра для вытяжки воздуха, по длине вполне подходившая, чтобы дотянуться от форточки до стола. На формочках остались капли остывшего твердого метала. При всем при этом на кухне идеальная чистота. Посуда вымыта и аккуратно сложена тарелка к тарелке. В кухонном гарнитуре специально сделаны вставки с полочками, на которых стояли горшки с кустарниками и цветами. Все они подсохли, почернели и выглядели хуже сородичей из гостинной.. В ванной комнате на задней ножке ванны с внутренней стороны Максимов обнаружил засохшую кровь. Сама ванна вычищена до блеска. Все еще не выветрился едкий запах средств для чистки кафеля. Максимов сообщил Долгину, чтобы тот прислал следственную группу для сбора улик и тщательного обыска. Болодиса уже объявили в федеральный розыск, обыск проводили в его загородном доме и рабочем кабинете Университета. — С Красноярска звонили, — дослушав, продолжил Долгин. — У них уже больше сотни человек в больнице. Еще звонят с Хабаровска и Новосибирска. Все они, так или иначе, были в аэропорту Красноярска сегодня утром или вчера вечером. Нервные срывы, психозы, поголовно суициды. Туда выехали столичные врачи. Я общался с одним, говорит, никогда в своей практике не сталкивались с подобным. Вирусологи тоже плечами жмут. Что же это может быть? — Не знаю. Ты сына проверил? — Да, только зашел к нему. Соседи говорят, неделю его не видели. В квартире пусто, вещи валяются, не похоже, что куда-то собирался уезжать. — Следаков туда тоже отправь. — Понял. Максимов остановился в дверях и задумался. Из лифта вышли крепкие парни с автоматами и лицами героев боевиков. Максимов протянул командиру удостоверение и объяснил, что здесь проходит следственное мероприятие. Командир нехотя отступил, поболтал по рации с диспетчером и группа удалилась. — Мне можно полить растения? Умрут же. — Входить внутрь до приезда следственной группы запрещено. У консьержа погрустнели даже очки. Максимов вернулся в спальню и снова достал альбом. Он вскрыл бумажный конверт, вывалил содержимое. Это было ожерелье с нанизанными на высушенные сплетенные сухожилия трубчатыми костями, мелкими позвонками и камешками, синими и красными, а также черепом мелкого грызуна с неестественно распахнутым ртом для крепления округлого продолговатого предмета. Еще внутри конверта лежало фото. На нем изображено гранитное надгробие с именем Людмилы Болодис и датой 22.07.72г. Значит, Болодис заменил фотографию в деле, чтобы дискредитировать Матлакова. Максимов смотрел на ожерелье и последнее совместное фото группы Болодиса на перроне. Светлые, счастливые и взволнованные лица, такие наивные и целеустремленные. Они и не предполагают, какой кошмар ждет впереди. Черное, затянутое жирными тучами, небо сыпало на землю град дождевой воды, принесенной в столицу по воздуху с морей и океанов. Завтра она испариться и вновь понесется еще дальше, будет также испаряться и снова поливать очередной город, а потом лужами стекать в реки, затем проходить очистку и окажется в бутылке на прилавке магазина. А затем, пройдя через живое существо, все повториться вновь и так будет вечно. Из частиц этой самой воды состояли предки людей, динозавры и гигантские морские чудовища. Вода — она бессмертна, обладает силой неподвластной человеку, может убить и спасти жизнь, принести горе и радость. Как же малы люди по сравнению с ней, как же мал Максимов и мелки его проблемы. Появилась мысль позвонить Бузунову, но он передумал. Что бы он сейчас не сказал, Бузунов все равно не изменит свой приказ. Для него это вопрос выживания, он поставил на кон все и не оступиться. Самолет будет уничтожен в намеченный срок и плевать на то, что люди на борту борются за жизнь, плевать, что все их страдания напрасны. Конечно, Максимов мог бы позвонить Певчему в Брюссель, рассказать об осколке и о телефоном звонке. Игорь Федорович человек умный и рассудительный, обязательно выслушает. Максимов уважал его безмерно и знал, что он никогда не был замешан ни в каких темных делишках. Бузунову нечем его компрометировать, да и не по зубам он ему. Но в таком случае Максимову придётся признать, что он участвовал в сокрытии улик, и дело о смерти брата тотчас попадет в прокуратуру, Максимов окажется на скамье подсудимых и потеряет все. Этого он допустить не мог. Неужели он так и оставит все? Неужели ничего не сделает, чтобы помочь им? Несколько минут назад пришло письмо от системщиков, вычислили номер спутникового телефона. Он мог бы позвонить, предупредить их о готовящейся атаке. По крайней мере родные смогут проститься друг с другом, родители последний раз обнимут детей. Если бы он оказался на их месте, то хотел бы иметь хоть несколько минут, чтобы сказать последние слова жене и детям, или написать послание в записной книжке смартфона или даже сделать последнее фото. При падении они могут сохраниться. Максимов набрал длинный номер и надавил зеленую кнопку. Люди Бузунова заглушили связь. Звонок сбросился. Может быть, пройдет смс? Закончив, Максимов зажал кнопку выключения и держал, пока экран не погас окончательно. Больше ему здесь делать нечего. Сбитый самолет теперь проблема Бузунова, МЧС и журналистов. Его проблема — не допустить, чтобы мать оказалась одна, когда узнает страшную весть. До уничтожения самолета осталось пятнадцать минут. *** Артур то и дело оборачивался на тело убитого мальчишки. К его собственному удивлению он не ощущал того жгучего чувства вины и стыда, как это должно быть с любым нормальным человеком. Всем его чувствам будто вкололи лошадиную дозу новокаина. Он перешел в иное мироощущение и наврятли сможет когда-нибудь вернуться назад. Он сам заставлял себя продолжать бояться, чувствовать боль, жалость — только так можно было оставаться живым. Всех демонов пересадили в конец салона для лучшего обозрения. Костоправова перенесли и бросили между туалетов. Он уже не барахтался, лежал смирно, обессилев. Девушка с дредами стонала от боли, некому было ей помочь. Из разорванных ран на животе все еще струилась кровь. Наталья сняла тканевые накидки с подголовника и прислонила Артуру к груди. Он ничего не чувствовал, как если бы между раной и тканью была металлическая стена. Казалось, если бы она начала резать его наживую он бы не заметил. — Все будет хорошо, — сказала она. В ее глазах нет никакой надежды. Она солгала, чтобы это услышал Иван. После выстрела мальчишка проснулся и сильно боялся. Она гладила его по волосам, прижав к себе. Катарина несколько раз порывалась принести пассажирам воды и лекарств, но получила запрет от Карины Порше. Та вооружилась топором и теперь исполняла роль надзирателя. Девушка с дредами взвыла еще громче. Карина Порше направилась к ней. — Ты еще демонов зовешь, потаскуха? — Она размахнулась. — Я тебя прищучу если не заткнешься. Наталья хотела возразить, но Артур отдернул ее. Она ему была сейчас гораздо дороже. Неожиданно в проходе появилась девушка. Карина Порше, удивленная такой дерзостью, рыкнула на нее. Девушка, та самая облитая ранее кипятком шла ей навстречу. Она несла в руках комок из полотенец. Ноги у нее покрылись красными полупрозрачными волдырями, которые лопались, когда она делала шаг. — Я хочу помочь. Девушка села рядом с бывшей обидчицей, обняла ее и приложила полотенца к ране. Девушка с дредами заплакала и положила голову ей на плечо. Карина Порше пообещала прищучить их обеих, если толстуха не заткнётся. Пророк говорил апостолам о том времени, когда он осознал себя реинкарнацией Иисуса Христа. Внезапно, он прервался и замолчал. Апостолы напряглись. Пророк закрыл глаза, пошарил рукой в пустоте в поиске опоры. Толстяк и Худосочный подстраховали его. Пророк резко открыл глаза и обвел взглядом испуганных апостолов. — Он говорил со мной. Апостолы ахнули. — Что он сказал? — взмолилась Карина Порше. — Он сомневается. Сомневается в нас. Говорит, что мы привели демонов с собой. Их мысли черные. — Что же нам делать? — проговорила мать мальчишки, застреленного Артуром. Толстяк повторил за ней. — Отец сказал мне, что делать. Демонов нужно проучить. Вы должны доказать, что достойны стать святыми воинами. Толстяк и Худосочный ждали приказа. — Тот, кто посмел поставить себя наравне с господом должен умереть. Навухудоносер. Мужчины схватили Воронского и приволокли к Пророку. Последние минуты он то и дело плакал в тишине, забившись к иллюминатору. — Мак! Мак! Помоги! Его поставили на колени лицом к демонам. Пророк подозвал Макара. — Докажи, что способен войти со мной в рай. Воронской метался из стороны в сторону, его глаза искали хоть толику помощи среди демонов по несчастью. Макар упер ствол к затылку Воронского. — Мак, я дам тебе десять миллионов, сразу по прилету. Клянусь. Проси, что хочешь. Пророк положил руки на плечи Макара. — Демон соблазняет тебя, чтобы сбить со святого пути. — Не слушай его Мак. Ты же знаешь меня. Прошу тебя. Мак. Умоляю. Воронской рыдал. Толстяк и Худосочный держали его с обеих сторон, не давая упасть на пол, куда его клонило горе. — Твои сослуживцы ждут тебя и станут опорой в праведной войне. Святой Девмонт встретит тебя, как кровного брата и ты станешь воином под его мудрым командованием. Макар выстрелил. Окровавленная пуля прошла сквозь череп и пробила пол. И не было никаких вздохов и криков, удивлений и слез. Каждый молчал и ждал своей участи. Что лучше разбиться с высоты или получить мгновенную пулю? Может Воронскому все же повезло. Запахло порохом. — Ты доказал, — сказал Пророк. Тело Воронского отнесли в хвост и бросили рядом с Костоправовым. Врач даже не пытался отползти, кровь из затылка депутата стекала по его одежде. — Последние мгновения отделяют нас от участи быть избранными самим господом. Да возрадуйтесь апостолы мои. Ваши земные мучения окончены. Возьмитесь за руки. Апостолы взяли друг друга за руки, одни стояли в проходе, другие у сидений или ютились сверху. Они сомкнули круг. — Узрите новую пресвятую троицу. Я, вы и господь. Я останусь до конца на этой грешной земле, чтобы проводить каждого из вас. Вы мои браться и сестры, а я ваш Пророк. — Да славиться Пророк, — хором повторили апостолы. — Час сорок. Насколько еще хватит горючего, не знаю, — сказал Артур. Здравый смысл подсказывал, что разумных вариантов выжить, просто не осталось. У него нет союзников, нет оружия и сил. Он абсолютно беспомощен. И хватит уже нести ответственность за жизнь других. Почему он должен умирать равной смертью, но с тяжелым бременем в душе? — Все кончено. Наталья молчанием согласилась с ним. — Я соврала тебе, — она говорила тихо, чтобы не слышал Иван. — Я сказала, что у меня никто не умирал в жизни. Это не правда. — Если не хочешь, можешь не говорить. — Хочу. Два года назад мой муж попал в аварию. Он превысил скорость, машина перевернулась. Наш сын погиб. — Ты винишь себя? — Причина смерти — асфиксия. Ремень перетянул ему шею. Я так заботилась о его безопасности, что не перекинула ремень на спинку детского сидения. Он задохнулся. — Ты не виновата, ты не могла знать, что так случиться, — Артур взял ее за руку. — Да, — сухо согласилась она. — Не могла. Наталья поправила волосы Ивану. — Они так похожи. Мне иногда кажется, что я вижу в нем Артемку. — Просто ты очень любила его. Она кивнула. — Полгода после смерти сына я не выходила из квартиры. Даже не знаю, как выжила. Муж ушел. На мне осталась больная мать. Уже позже я арендовала на первом этаже небольшой офис и принимала пациентов. Не выходила даже в магазин. Так продолжалось полтора года. А две недели назад, что-то переключилось в голове, и я решила сломать все и уехать в автобусный тур по Европе. С детства я грезила о Париже. Я думала, все получится, резкая встряска вернет меня к жизни. А когда такси отъехала от дома у меня началась паника. В аэропорту я просто задыхалась от страха. Словно я кричала из забытого глубокого колодца, и никто не слышал меня. — Жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах. Он поцеловал ее. И не было больше ни самолета, ни апостолов, ни крови, ни трупов, ни страха, ни боли. Только ее сладкие губы и аромат бархатистой кожи. Она плакала, Артур обнял ее и положил голову поверх. Тем временем апостолы радовались скорой кончине. Пророк объявил, что одной жертвы недостаточно. Демоны все еще сильны и замышляют против них злость. Катариной до последнего момента пыталась заботиться о пассажирах. Даже сейчас, когда любое движение могло стать для нее приговором, она пыталась передать женщине с дочкой позади себя бутылку с водой. Самолет тряхнуло в турбулентном потоке и никто даже не обратил внимание. Все пассажиры приготовились к смерти как к неизбежному концу. *** Из задней кухни донеслись звуки скрежета, подобно шуршанию голодной крысы, только крыса та должно быть гигантских размеров. Затем, начался стук, хруст ломающегося пластика, стойкая вибрации по полу. Апостолы остановили молитву. Худосочный пошел проверить. Когда он достиг лежащего на полу Костоправа в проеме кухни появилась горилла Вильям. Животное опиралась на руки толщиной с человека, обросшие длинной вычесанной шерстью. С широченными плечами она едва помещалась в проходе. Шакальным взглядом горилла смотрела перед собой исподлобья, пазухи носа то расширялись, то сжимались. Худосочный не успел даже сделать шаг в сторону, горилла громогласно зарычала и бросилась напролом, переставляя руки перед собой. Она ударила противника наотмашь в грудь. Скрюченный, как сломанная спичка, он безжизненным манекеном отлетел к иллюминатору. Костоправову удалось откатиться и прижаться к краю коридора. Горилла наступила ему на грудь. Животное неслось по проходу, сшибая тараном спинки боковых кресел. — Мой Вильям. Горилла впечатала плечом хозяйку в спинку кресла. Апостолы разбежались кто куда. Артур закрыл Наталью и Ивана от несущегося бронепоезда. Толстяк застрял между креслами. Животное весом в двести килограммов свалило его на пол и, задыхаясь в рычании, начала колотить беспорядочно, подобно барабанщику отбивающему тяжелый ритм. Слюни разлетались из оскалившейся пасти. Макару не удавалось должным образом прицелиться — вокруг маячили женщины, обвившие Пророка в непроходимый живой щит. Макар выстрелил. Пуля по касательной оцарапала животному голову. Разъяренная горилла бросилось к обидчику. На ходу она вырывала и швыряла кресла, ломала попадавшимся на пути апостолам кости. Проход к кабине пилотов пуст. Иван выскользнул из рук Натальи и бросился к, задыхающимся от боли, отцу. Артур подхватил руку Натальи. — Бежим. Горилла нанесла удар Макару по спине. Следующим взмахом она снесла челюсть матери застреленного Артуром мальчишки. Артур и Наталья выскочили в проход. Катарина помогала раненой хозяйке Вильяма остановить кровь на голове. Мишу Артур нашел на полу поодаль от нее. — Пойдем скорее! Миша смотрел на него и не видел. Глаза метались беспорядочно, не задерживаясь ни на чем. — Я не вижу. — Мы идем в кабину, — Артур тянул его за собой. Миша схватился рукой за ножку кресла. — Нет, нам нужно обратно в багажный. — Быстро за мной, я сказал. Макару удалось выбрать подходящий момент, он выпустил несколько пуль в животное. Горилла пошатнулась и завалилась на двух женщин, те в свою очередь, как кости домино, утянули на пол и самого Макара. — Нужно в багажный, — Миша не двигался с места. Карина Порше вышла в проход с топором в руке. Она двинулась навстречу. — Бежим в багажный! Артур толкал Мишу в спину. Тот перебирал руками по спинкам, двигаясь на ощупь. Прогремел выстрел. Пуля попала в Наталью, следовавшую последней. Она упала. Артур остановился. — Беги, — крикнула Наталья. Миша запнулся о труп депутата Воронского и свалился между туалетами. Иван освободил отца от оков ремней, тот задыхался и не мог разогнуться от болей в размозженной груди. Артур подхватил Мишу и протолкнул его в кухню. Следом дернул дверь туалета. Тело помощника депутата вывалилось в узкий проход и придавило дверь. Карина Порше оказалось перед непроходимой преградой. — Демоны! — она стукнула топором по двери. Миша шарил дрожащими руками по кухне. — Что ты ищешь? — Баллоны с кислородом. — Зачем? — Он толкнул Мишу к раскуроченной дыре в полу, — Лезь быстро. — Нет, — Миша оттолкнул его в ответ. Артур врезался в стену и едва не потерял равновесие. Он отыскал баллоны и поджал каждый под руку. — Я взял. Лезь, сказал. Миша спрыгнул в багажное отделение, Артур последовал за ним. Они принялись сооружать гору из чемоданов и сумок, чтобы замуровать проход. Когда исчез последний лучик света, они подперли гору с обеих сторон и ждали. — Они не сунуться сюда, подождут пока мы выйдем сами, — констатировал Миша. — Какого хрена ты нас сюда притащил? — Артур схватил Мишу и упер в стену. — У нас был шанс. — Нас бы убили, ты и сам знаешь. — Лучше рискнуть, чем сдохнуть тут. Артур не заметил, что сдавил бортпроводнику шею и единственное, что тот мог это кряхтеть и беззвучно шевелить губами. Артур убрал руку. Миша глотнул спасительного воздуха. — Они Наташу убьют и Катю. А мы здесь отсидимся, да? — Мы еще можем спасти их. — Как? Миша встал, отыскал на ощупь стену. — Тут так холодно. — Тебя морозит. Миша обнял себя. Его колотило так, что концовка слов перемешивалась в кашу. — Там, на стене боковой тоже есть вышибая панель, за металлической решеткой. Артур посвятил. — Вижу. — За ней ниша с проводкой. — Ты хочешь выключить питание? — Нет, только СКВ. Систему кондиционирования воздуха. Миша побрел к стене наощупь, но тут же запнулся и упал. Артур помог ему встать. — Ты говори, я буду делать. Зачем ее отключать? — СКВ поддерживает давление. А система регулирования контролирует выпускные клапана. — И? — Если мы ее выключим, давление упадёт. Самолет не герметичен, отверстий достаточно чтобы воздух быстро вышел наружу. — И что это даст? — Как только давление упадет ниже критического, выпадут кислородные маски. Генераторы кислорода работают пятнадцать минут, после чего у людей начнется гипоксия. — Мы что начнем задыхаться? Миша поднял кислородный баллон. — Мы нет. Здесь хватит кислорода минут на тридцать. Все пассажиры потеряют сознание. — Или умрут? — Если мы быстро успеем выбраться, вскрыть дверь в кабину, то я совершу экстренное снижение до трех километров, давление поднимется и с ними все будет нормально. Чтобы отыскать необходимые инструменты Артур перебирал багаж. Практически на ощупь он вскрывал чемоданы один за другим и вытряхивал содержимое на пол. Руки утопали в бесконечной одежде, натыкались на провода от зарядных устройств, вымазались в шампуне, окунулись в поношенные ботинки. Миша собрал с пола одежду и укрылся. Все, что Артуру удалось найти это несколько щипчиков для стрижки ногтей. Кончиком щипцов он открутил болты решетки и вынул вышибную панель, отстегивать крепления он уже научился. За панелью тянулись стянутые пластиковыми стяжками пучки одноцветных белых проводов толщиной с человеческую руку. Таких пучков он насчитал несколько десятков, а проводов в них было не меньше нескольких тысяч. Пучки тянулись от одного конца к другому, разветвлялись и собирались обратно, заходили в специальные ниши вглубь лайнера и выходили с обратной стороны. — И что тут резать? — Ищи буквы ACS. Артур святил фонарем, просматривал разноцветные бирки с аббревиатурами, приклеенные на пучках. Это заняло неприлично много времени, и он уже начал нервничать, но все же нашел то, что искал. Через узкое отверстие вышибной панели ему не удалось дотянуться до бирки. Пучок тот впоследствии разъединялся на две половины, одна шла наверх, а вторая вниз, причем верхний затем соединялся с другим пучком, и в итоге в ручной доступности Артуру оказалось три пучка. — У меня тут проблема. Пучка три. Какой резать? Миша молчал. — Эй, ты слышишь? Артур посвятил на бортпроводника. Тот лежал с закрытыми глазами. Артур подскочил к нему, положил голову на колени. Он сильно вспотел и был холодный, как кусок остывшей курятины. Артур потряс его за подбородок. Миша открыл глаза, что-то шептал. Артур нагнулся чтобы послушать. Миша бредил. — Эй! Слышишь меня? И что ему теперь делать? Он оставил Мишу и вернулся к проводке. Была не была. Артур поочередно перекусил каждый провод в трех пучках. За нишей с проводкой, где располагались кондиционеры, прекратился гул. Неужели он это сделал? Похоже на то. Артур еще раз потряс Мишу, тот открыл глаза и снова закрыл. Он витал в пограничном состоянии сознания, то погружался в сон, то возвращался обратно. Артур надел на него кислородную маску и включил подачу воздуха. Он засек пятнадцать минут и решил ждать. Выключил фонарик, чтобы не садить аккумулятор. От волнения он не мог сидеть и даже стоять на месте, так и ходил кругами. Надежда есть, план казался ему безупречным. В отблеске стеклянной маски мигнуло что-то зеленое. Артур осмотрелся. Между двумя чемоданами ближе к противоположной стороне отсека, за самодельной горой, мигал зеленый свет. Артур пробрался туда и обнаружил на полу спутниковый телефон. Должно быть он выпал когда Артур пробил вышибную панель и свалился в багажный отсек. Мигание экрана символизировало о севшем аккумуляторе. Высветилось уведомление о приходе сообщения. Отправителем был Батя. «Самолет будет сбит в 23.52 мск» Артура словно пчела ужалила. Он посмотрел на часы: 23.46 Со всех ног, прыгая по чемоданам и отпинывая более мелкие, он бросился к Мише. Схватил его за рубаху и резко поднял, начал трясти. От такой внезапной взбучки бортпроводник распахнул глаза. — Самолет сейчас собьют! Миша зашевелился. Артур с разбегу, как рестлер, врезался в возведенную ранее стену из багажа. Сумки и чемоданы посыпались, обнажив отверстие в потолке. Артур сразу полез наверх. С кислородным баллоном это оказалось еще сложней, чем в прошлый раз. Он был неудобен и тяжел. Артур выбрался наружу. В салоне включилось аварийное освящение, кислородные маски висели над сидениями. Весь салон заволокло дымом. Это последствие работы кислородных генераторов и оно играло им на руку. Артур вытянул Мишу. Затем оттащил труп помощника депутата, чтобы освободить дверь. До кабины придется прорываться с голыми руками через обезумевших от желания умереть апостолов, один из которых профессионал и вооружен. Кроме того необходимо захватить топор и успеть сломать дверь, спроектированную лучшими умами человечества для защиты от такого рода воздействия. На все про все у них есть пять минут. Для того чтобы вытереть пыль в своей комнате требуется больше времени. Из салона доносились гогочущие голоса. Апостолы уговаривали Пророка надеть кислородную маску. Задыхаясь слезами, Карина Порше умоляла Пророка не покидать ее раньше времени. В дыму силуэты людей были похожи на едва различимые темные пятна. По полу, словно рельсы, бежали горящие световые дорожки аварийного освещения. По ним Артур и решил ориентироваться. Миша держался за пояс джинс Артура, чтобы не потеряться. Они выбежали в салон. Артур держал баллон перед собой на случай тарана либо защиты. Силуэты людей обретали формы и лица. Артур заметил Наталью. Она сидела одна у окна, на лице была надета кислородная маска. Все, что он мог и хотел — это обменяться с ней быстрым взглядом, убедиться, что она жива, получить дополнительный укол силы и бежать дальше. Она была жива. Это короткое мгновение, когда их взгляды встретились, придало ему сил. Выстрел. Из баллона вырвался поток воздуха. Словно миниатюрный реактивный двигатель, баллон толкал его назад. Макар живой скалой стоял впереди и целился. Второй раз он не промахнется. Артур зажмурился и продолжал бежать. Костоправов выскочил из неоткуда и набросился на Макара. Они сцепились и рухнули на пол. Артур прыжком перескочил дерущихся, но, запнувшись при приземлении, завалились и покатился кубарем. Он вскочил на ноги на переходе между бизне-классом и экономом. Катарина помогала надеть пожилой паре кислородные маски. Восходящий поток воздуха из отверстия в баллоне мешал обзору, но бросить его было бы опрометчиво, пока дышать еще возможно. Костоправов обхватил кисти Макара и выгнул их в противоположную сторону до хруста. Пистолет выпал. Макар ударил Костоправова коленом вбок. Костоправ закричал через сжатые капканом зубы, но хватку не ослаблял. Артур выискивал глазами топор и нашел. Он лежал на коленях Пророка, сидевшего у иллюминатора с маской на лице. Он был спокоен и непринужден, дышал размеренно. Артур ринулся к нему, но перед ним возникли апостолы, женщины и мужчины. Все они были без масок, как пожелал Пророк. Лица у них изнеможенные и покрасневшие, они почти теряли сознание. Артур навалился на них, но они стояли насмерть. Ему не пройти, даже если он будет избивать каждого. Времени не хватит. Артур побежал к двери и с разбегу ударил ее ногой, следом принялся колотить баллоном. Он вспомнил про Мишу, как же так, он совершенно забыл про него. На ощупь или на запах, но Миша каким-то образом нашел Катарину. Девушка потеряла сознание, но старикам маски успела надеть. Миша пристегнул ей ремень и натянул на лицо кислородную маску, дернул за распорки. Кислород начал поступать в легкие. — Ползи сюда, быстро! — крикнул ему Артур. Миша услышал его голос и полз к двери. Артур стучал дальше. Дверь реагировала на его потуги бетонным молчанием. Карина Порше пробралась к Мише и когда тот поднялся на ноги, воткнула самодельный нож ему в живот. Миша застонал. Она выдернула нож и собиралась вонзить снова. Артур обрушил ей на голову баллон. Хрустнули шейные позвонки. Карина Порше упала трухлявым бревном. Артур подхватил Мишу, прежде чем тот упал. На животе растекался окровавленный круг. Уложив бортпроводника, он вернулся к двери и продолжал стучать. Один удар, второй. Дверь и не думала поддаваться. Баллон с каждым ударом становился тяжелее, а удары слабее. К горлу подкатил ком, затошнило. Артур снял бесполезную маску. Сделал первый глоток разряженного воздуха. Пока Макар пытался в суете отыскать упавший на пол пистолет, Костоправов корчился от боли в груди и отползал по направлению к кабине пилотов. Убийца встал пошатываясь. От развивающейся гипоксии его пальцы не слушались, указательному не удавалось попасть в спусковую скобу пистолета. Макар поднес ближайшую кислородную маску к лицу. Он нацелил пистолет и готов был стрелять. Вдруг из-за спины выскочил Иван и принялся колотить крохотными кулаками по ноге телохранителя. Макар стукнул ребенка по лицу, тот отлетел, но Наталья успела подхватить его. Костоправов вонзил пальцы в бедренные мышцы противника. Макар потерял равновесие и упал на колени. Костоправов схватил шею с обеих сторон и обхватил большим и средним пальцем кадык, крутанул. Убийца обмяк и погреб под собой Костоправова. Иван кричал и рвался к отцу, Наталья оттащила его силой, снова надела ему и себе маску. Артур сидел на коленях перед закрытой дверью и боролся с организмом за каждую секунду сознания. Больше не было сил поднять не только баллон, но и собственное тело. Он так близко и одновременно так далеко. От обиды хотелось рыдать, но и на это не было сил. Дверь покрылась вмятинами, как тело Артура покрывалось гусиной кожей. Все, что ему оставалось — это ждать когда ракета поразит самолет. В салоне звучали выстрелы. Пророк убивал еще живых апостолов. Он обещал им уйти последним. Кто-то положил Артуру руку на лодыжку. Кто бы это ни был, уже не имело значения. Рука торчала из-под пропитанного кровью пледа. Артур поднял ткань, а в глазах то темнело, то вновь появлялось изображение. Это рука Веры, главного бортпроводника. Она была жива и пыталась говорить, но не могла. У нее нет рта, нет носа и губ. Поперек лица вмятина, как проломленная яма, которой она шевелила, как ртом, и лишь зловонный воздух свистом вырывался через глотку и носовые пазухи, ставшие единым целым. Вера потянулась к нему и тело ее приподнялось. На полу кровью были выведены цифры «3587». Вера застыла, а едва надувающийся живот замер. Ее мучения закончились. Артур потянулся к терминалу и набрал цифры. Загорелась зеленая лампочка. Кровеносные сосуды налились цементом. Все что он мог — это едва шевелить руками и ногами, чтобы ползти. Он снял с Миши маску и надел на себя, вдохнул спасительного воздуха. Обхватив истекающего кровью бортпроводника за плечи, он потащил его к двери. Женщина вскинула руки к Пророку. Тот окрестил ее в воздухе и вышиб мозги. На лице ее осталась блаженная улыбка. Дверной замок щелкнул. Пророк выстрелил вдогонку. Пуля скользнула выше головы Артура. Он затащил Мишу в кабину и надел ему маску. Артур встретился взглядом с Пророком. Тот нацелил пистолет на Наталью. Она прикрыла собой мальчишку. — Не надо! — выкрикнул Артур. Пророк показал жестом, чтобы Артур шел к нему. Он собирался совершить обмен. Часы отсчитывали последние секунды перед уничтожением. Миша очнулся и пытался вырваться из рук Артура, он не понимал где находиться. Артур закричал, что есть мочи и запер дверь. Он сбросил тело капитана на пол и занял его место. Под локтем открыл нишу и вытащил кислородную маску пилота. — Говори, что делать. Перед Артуром оказалось такое количество кнопок, переключателей, рычажков, датчиков, экранов с тысячей разных показателей, что он совершенно растерялся. — Центральная панель автопилота. Высота. Должна быть больше тридцати тысяч. — Тридцать три тысячи вижу. — Поставь на десять тысяч. Артур перекрутил ручку на десять тысяч. Кровь выплескивала струей из раны на животе каждый раз, когда Миша выдавливал из себя слова. — Слева вертикальная скорость. Поставь шесть тысяч. В салоне прогремел выстрел, такой же выстрел поразил сердце Артура. Он установил на шесть тысяч. — Передай Кате, я ее люблю. Часы на экране монитора показывали ровно 23:52. ГЛАВА ВОСЬМАЯ *** Максимов допил чашку чая. Уже третью. Он совершенно забыл, что кофе у мамы не водилось. А кофеин ему сейчас необходим, как воздух. В этой комнате мало что изменилось: бледно-зеленые обои, пожилая шведской стенкой с доставленной из Красноярска хрустальной семейной утварью, и круговидная желтая люстра со звездой в центре. Когда мать переехала, он предлагал выбросить старый хлам и сделать хороший ремонт, но она отказалась. Когда-то здесь он переживал первые сложности на работе, первые конфликты с коллегами, радовался победам, достижениям, грустил о поражениях, развлекался с московскими подругами. Кажется, это было так давно, совсем в другой жизни, и он был совершенно другим человеком, от которого сейчас осталось только имя. Мать легла спать. Ее совершенно не смутила его кривая история, будто бы завтра на работе запланировано ранее совещание, а он так устал, что решил не ехать домой в Подмосковье и переночевать у нее. Получилось не очень правдоподобно, и будь она младше на пару десятков лет, раскрыла бы обман с одного взгляда и всыпнула бы ему по самые не балуйся (она всегда так говорила). С возрастом ее ум притупился, смерть сына и инсульт стали катализатором неизбежного процесса деградации личности. Она уже мало походила на себя прежнюю. Кожа на лице обвисла каплевидными мешками, как стекающий по свече воск. Нижняя часть белков, всегда красная, оголилась, отчего глаза стали слезиться, и невозможно было понять, плачет ли она или нет. Вместо слов она бормотала несвязную чепуху, но все понимала. Она прошла обследование в лучших клиниках и врачи только растерянно разводили руками. Лечения нет. Нужно время, много времени и, конечно, забота. Только кто может ее дать? Сын вечно на работе, внуки едва выбираются к ней раз в несколько недель, с женой они не ладили сразу. Максимов нанял ей сиделку, лучшую в Москве. Она ухаживала, ходила в магазин, следила за лекарствами, в общем могла дать все, кроме того самого тепла. И когда Максимов оказался сегодня на пороге квартиры, он увидел в безмолвных глазах матери эту тоску по теплу. Слезы снова лились у нее из глаз и на этот раз он точно знал, что она плачет по-настоящему. Да разве мог он сказать ей в тот момент, что изуродованное тело младшего сына теперь лежит в груде раскаленных осколков? На комоде стояли рамки с фотографиями. Здесь и бабушка с дедом в полуразрушенном ателье в день свадьбы с наспех повязанной марлей вместо фаты, совсем скоро они вернуться на фронт. Мама с папой после распределения в институте в новой квартире, полной тараканов и крыс в пригороде Красноярска с маленьким Володей на руках. Близнецов она поставила отдельно, на фото им лет по пять, улыбаются одинаково, и пойди, разбери, где кто. С одной стороны фоторамки она поставила иконку. Церковная свечка в рюмке, наполненная доверху воском, зажигалась регулярно. Скоро и с другой стороны будет свеча. Максимов закрыл глаза и вдавил зрачки ладонями. Так он хотел погрузиться в тишину еще глубже. Слиться с ней и не возвращаться, иначе не хватало сил выдержать все это. Он боялся сорваться, вновь и вновь отгонял мысли об алкоголе. Телевизор включен на канале новостей. Звук выключен. Время от времени он следил за бегущей строкой. С минуты на минуту на экране должна появиться надпись: «Сибирь-авиа 1661, следовавший их Красноярска в Санкт-Петербург разбился в труднодоступном районе, ведутся поиски. «, или правильней было бы так: «. сбит перехватчиком СУ-35 при попустительстве Максимова В.И.». Нет, такой надписи не будет. Бузунов проконтролирует, чтобы в заключении указали все как нужно. Молоков, скользкий червь, прикроет его перед директором Певчим. Улики подтянут, а противоречащие замажут штрихом. Страна погрустит несколько дней, выплатят компенсации, а дальше что? Ничего. Жизнь продолжается. В дверь постучали. Максимов напрягся. Кто это мог быть? Он вспомнил, что выключил телефон, и если это за ним, то за дверью вполне может стоять ОМОН. Неужели Бузунов нарушил свое обещание? Мать зашевелилась. — Лежи, мам. Это ко мне. Максимов выругался про себя, что так и не вставил в новую дверь глазок. Он набрал воздуха и открыл дверь. Долгин облокотился на дверной проем и тяжело дышал. — Не мог дозвониться, — выдохнул он. — Что случилось? — Певчий летит в Москву, собирает срочное совещание по видеосвязи прямо с самолета. Сказал достать тебя из-под земли. — Зачем? — Решать, что делать с самолетом. Максимов обернулся проверить, не слышит ли мать. Он вышел в подъезд и запер дверь. — Ты же не знаешь, — додумался Долгин. — Его не сбили. — Как? — Он снизился до трех тысяч, управляемо. — На связь вышли? — Да — Кто? Этот вопрос напугал Долгина. Он отступил на шаг. — Он назвался Артуром Максимовым. — Кем? — выпалил Максимов. Долгин стоял в замешательстве. — Ну, это же брат твой. — Ты ничего не перепутал? — Так Кенжабетов сказал. Там в салоне атас какой-то произошел. Вроде был еще бортпроводник с ним, но он умер. Максимов облокотился на перила. — Этого не может быть. — Что не может? — Это не может быть мой брат, ясно тебе? Долгин молчал. — Ты сам слышал его голос? — Нет. — Я должен сам услышать. Максимов мчался по ночной Москве, ледоколом пробивая путь через сплошную стену дождя. Он обруливал островки медленно ползущих автомобилей, обливал их дорожной грязью и сигналил тем, кто отказывался пропустить. Он позвонил Кенжабетову. — Это Владимир Максимов. — Да слушаю Владимир. Секунду, я только отойду где потише. На заднем плане шипела рация и гоготала толпа людей. — Я могу говорить. — Расскажи, что происходит. — Сейчас самолет придерживается прежнего курса и управляется автопилотом, но на высоте трех тысяч метров. Это оптимальная высота для дыхания при разгерметизации салона. — Что с пассажирами? — Точно не знаем. Есть убитые. В салоне остался человек с оружием. Но в кабину ему не попасть, дверь заперта и пуленепробиваемая. — Человек, с которым вы говорите, представился? — Да, Артур Максимов. — Вы уверены, что он назвал это имя? — Конечно, я сам слышал. Долгин сказал это ваш брат. Максимов пролетел на красный, едва не зацепив черный БМВ. — Я хочу с ним поговорить. — Лучше позже, он получает инструкции. — Я сказал сейчас! В трубке зашипело от попавших на динамик слюней. Кенжабетов вернулся в шумное помещение и приказал всем замолчать. «Борт 1661, говорит диспетчер» «Это 1661. Я ни куда не уходил» «Здесь с вами хотят поговорить» — Говорите, вы на громкой связи, — Кенжабетов обратился к Максимову. — Говорит Заместитель директора следственного управления ФСБ Владимир Максимов. Кто это говорит? «Батя! Как рад тебя слышать. Тут такое происходит» Максимов покрылся мурашками. Он назвал его Батей? — Представьтесь немедленно! «Да это же я. Ты, что голос не узнаешь?» Максимов не верил своим ушам. — Если вы сейчас не представитесь, я отдам приказ сбить самолет. «Да ты что блин, сдурел, Батя? — молчание секундное. — Максимов Артур Иванович. 1983 года рождения. Родился в городе Красноярске. Мать зовут Лариса, отец Павел. Паспортные данные тоже продиктовать?» Телефонная трубка упала под ноги. Максимов потянулся за ней. Впереди быстро приближался красный отблеск фар. Он вдавил тормоз. Горячие шины скользнули визгом по мокрой дороги. *** Бузунов крутил в руке ручку и делал вид, что Максимова нет в помещении. Гульнар Аббасовна не слазила с телефона. Кто-то ляпнул журналистам, что в воздухе над страной разыгралась кровавая драма, и самолет в данный момент находится под управлением пассажира. Родственники, спасательные службы и сотни журналистов армией пошли штурмовать аэропорт Пулково. Миллионы людей в стране в прямом эфире следили за таймером, отсчитывающим время до приземления. Позвонила жена, Максимов сбросил звонок. Наверное, услышала о самолете из новостей. Выключил телефон. На экране появилась видео трансляция с самолета Певчего. Максимову часто доводилось общаться с директором лично, в том числе в непринужденной обстановке. Он даже думал, что они стали друзьями. Такого напряженного лица, где все мышцы сжались в один сплошной кулак, он не видел у Певчего никогда. Губы истончали и превратились в спелые перцы чили. Певчий с трудом выдавил приветствие. С коллегами он был всегда интеллигентен. — Я только что уволил заместителя директора Молокова. Министр обороны обрывает телефон, звонили с Администрации президента. И знаете что? На их счастье, смотря на камеру перед собой, Певчий не мог сверлить уничтожающим взглядом каждого по отдельности. — А то, что они обладают куда больше информацией, чем я. Молоков доложил, что есть подтверждение захвата самолета террористами для совершения теракта. А буквально пару минут назад я узнаю, что у вас был сеанс связи с пассажиром с совершенно противоположной информацией, которую вы проигнорировали. А еще на борту есть какие-то отравляющие вещества, а вы готовы были собственноручно распылить их над территорией страны? Певчий глотнул воды. — Игорь Федорович, я хотел бы прояснить, — Бузунов говорил, будто заказывал еду в ресторане. В выдержке ему действительно не было равных. — Не надо. Вы были обязаны рассмотреть всю полноту информации и не принимать таких поспешных решений. Вы упустили драгоценное время, не проконтролировали распространение информации. У нас теперь тут реалити-шоу на каждом телеканале со мной в главной роли. Повисла тишина. Певчий вытер пот со лба платочком и продолжил спокойней: — В компетентности всех ваших действий я буду разбираться позже. Мне еще предстоит очень не приятный разговор с президентом. А сейчас есть проблема, которую нужно решить качественно. Какова ситуация сейчас? Бузунов включил громкую связь из диспетчерского центра, где уже наготове сидел Кенжабетов. Он изложил ситуацию на текущую минуту. С последнего разговора Максимова ничего не изменилось. — Может ли пассажир осуществить посадку? — спросил Певчий. — Если он будет грамотно выполнять все действия, которые мы ему скажем, то да. Технически самолет посадит автопилот. Человек он грамотный и смышленый, все быстро схватывает. Бузунов резко встал. — Игорь Федорович, я склонен не согласиться с этим доводом. Я все еще считаю, что это часть плана террористов, чтобы протянуть время. Обман, на который, вы меня извините, мы сейчас покупаемся. Бузунов сообщил Кенжабетову ждать следующего сеанса связи и выключил микрофон. Он держал папку в руке, ту самую. — Проясните. — Решение об уничтожении самолета было принято после рассмотрения всех имеющихся доказательств. Все в этой комнате поддержали это решение. Это указанно в протоколе. У следственного управления, действительно была версия, что на борту могут находиться некие отравляющие вещества. Эта версия была основана исключительно на предположении и догадках и не была подтверждена токсикологическими экспертизами. Бузунов обернул папку к камере. Максимов сжал зубы. По телу пробежали мурашки. Если еще несколько часов назад он подготовил речь на случай если все вскроется, то теперь не представлял что говорить. — Человек, который говорит, что пилотирует самолет — это Максимов Кирилл Иванович, который по необъяснимым нам обстоятельствам представляется своим погибшим братом близнецом Артуром. А это закрытое уголовное дело о самоубийстве Артура. Если немного вникнуть в суть, то первоначальной и основной версией было умышленное убийство, совершенное Кириллом, на что указывали все доказательства. Его нашли на месте преступления, а характер странгуляционной борозды на шее соответствуюет удушению, а не повешению. — Вы не судмедэксперт, — вступил Максимов. Бузунов продолжал: — Экспертиза показала, что Кирилл Максимов был вменяем. Кроме того до убийства он несколько месяцев проходил лечение в психиатрической лечебнице с диагнозом астеническая психопатия. Это расстройство сопровождается страхом пациента быть покинутым, неспособность брать на себя ответственность, пассивность, и отсюда как следствие неадекватная, агрессивная реакция на такие проявления в жизни. Я не хочу осуждать и лезть в семейные отношения, как говорится ничего личного, но после вмешательства в расследование Владимира Максимова, дело было удивительным образом переквалифицировано в самоубийство, и Кирилл избежал наказания. Максимов чувствовал, как купол опускается ему на голову, скоро начнется откачка воздуха. — Николай Валерьевич, мы с вами не на суде, — говорил Певчий. — Я уверен, что если есть состав преступления или превышение должностных полномочий, прокуратура вынесет справедливое решение. К чему вы ведете? — К тому, что самолетом управляет человек с инвалидностью и тяжелым психическим заболеванием. Откуда нам известно, что в данный момент он вменяем? Или не находиться под контролем других лиц, — Бузунов ярко жестикулировал руками. — А может быть это и есть цель террористов — ввести нас в заблуждение, достигнуть территории Ленинграда и обрушить лайнер на школу, детский сад, или городскую администрацию, а может и на атомную станцию. Я более чем уверен, что самолетом управляет профессионал, который и осуществил экстренное снижение, когда террористы почуяли опасность. Я считаю, что пассажиры давно мертвы, поэтому так называемый пилот не может позвать к рации того, кому можно довериться, например депутату Воронскому или герою России Макарову, уж он точно не пойдет на поводу убийц. — Дверь в кабину заперта, в салоне вооруженный психопат сектант, — Максимов почти кричал. — Очень удобное объяснение, не так ли? Певчий задумчиво смотрел в стол. Рукой он вырисовывал замысловатые фигуры на бумаге. — Владимир, ты слышал переговоры с диспетчером. Твой брат находиться в адекватном состоянии? Он сможет посадить самолет? Кирилл не сможет. Артур смог бы. — Сможет. — Гульнар Абасовна! Она самопроизвольно дернула ногой и громко стукнула коленом по столешнице. На ее лице не отразилось ни эмоции. — Пресс-релиз должен быть кратким с минимальным объемом информации. Сообщите, что ситуация под контролем. Родственников необходимо успокоить. Мы сделаем все, чтобы сохранить пассажирам жизни. — Я поняла. — Какие наработки у Следственного управления? Максимов поежился от того, что слово дали ему. — В больницах страны уже сотни людей, десятки погибших. У всех одинаковые симптомы: психические расстройства, агрессия. Абсолютно разные люди, разного социального статуса. Я считаю, на рейсе 1661 находится источник всего этого. Гульнар Аббасовна глотала каждое его слово с широко открытыми глазами. Еще бы. Ей продеться придумать адекватное объяснение для прессы. — Это своего рода психотропное оружие. — Его не существует, — Бузунов хмыкнул. — У меня есть свидетель утверждающий обратное. По нашим данным заведующий кафедрой геофизики университета Орджоникидзе профессор Марис Болодис нанял ранее судимого Левандовского для кражи осколка Тунгусского метеорита, много лет хранившегося у эвенкийского шамана. Все кто непосредственно контактировали с ним или оказывался в близкой зоне сейчас либо мертвы, либо сошли с ума. — Вы отыскали этого Болодиса? — Нет. Только что стало известно, неделю назад он вылетел в Ригу и больше сведений о нем нет. Это зафиксировано камерами Домодедово. — Ваш свидетель, кто он? Максимов едва начал говорить, как в голове всплыли многочисленные диагнозы Матлакова, и в особенности, патологическая ложь. — Он бывший друг Болодиса. Когда-то он тоже пострадал от воздействия осколка. — И мы можем с ним пообщаться? — вдруг спросил Бузунов. Максимов чуть не поперхнулся. — Где он? — Кто? — Бузунов сидел расслабленно, перекинув больную ногу на здоровую. — Я передал его твоим людям два часа назад. — Так, с меня хватит, — Бузунов обратился к Певчему в дружеской манере. — Игорь Федорович, вы же не верите в волшебный камень какого-то шамана, сводящий людей с ума? Это же антинаучно. У нас самолет весом двадцать тысяч тонн приближается к Ленинграду под управлением психически не здорового человека. — Это клевета, — Максимов стукнул по столу. Бузунов швырнул папку Максимову. — И это тоже клевета? Максимов хлестким ударом ладони остановил папку, несколько бумаг и фотографии вывалились и продолжили свой путь по гладко вымытому столу. Фотография брата, снятая в морге с остроугольным лицом и впавшими глазницами остановилась перед ним, как напоминание его вины. Внезапно в комнату ворвался Долгин. Он подскочил к аппарату громкой связи и нажал кнопку приема. — Алло, Алло. Слышно меня? — это был Кенжабетов. — Да, говорите, — подтвердил Долгин. — Они вас слышат. — Мы только что закончили расчеты. Самолету не хватит топлива, чтобы совершить посадку в Пулково. Присутствующие переглянулись. — Его что забыли заправить? — включилась Гульнар Аббасовна. — Дело в том, что самолет летит на низкой высоте, где существенно выше давление и сопротивление воздуха. Двигатели вынуждены тратить гораздо больше топлива на поддержание скорости. — Боже мой, — воскликнула Гульнар Аббасовна. — Он упадет в жилой зоне и сотни телекамер это заснимут. Бузунов обратился к Певчему: — У нас нет иного выбора. Самолет нужно сбить. Певчий задумчиво потер лоб. — Мы можем посадить его на военный аэродром? — Нет. Для автоматического посадки самолета, требуется специальное наземное геолокационные оборудование. Единственный аэропорт вблизи, который может принять его это Стригино в Нижнем Новгороде. Мы могли бы ввести новый курс. Но есть проблема. — Какая? — Циклон на подходе к городу со стороны Москвы. Сильный боковой ветер. Предельный для автоматической посадки. — То есть он не сможет там сесть? — не унимался Певчий. Бузунов впервые выразил лицом озлобленность, его раздражала дискуссия. — Автопилот может промахнуться и не попасть в пределы полосы. — Чем это грозит? Если горючего нет, значит взрываться нечему? — Возможно разрушение конструкции самолета. Певчий смотрел на камеру, но Максимов ощутил взгляд на себе. — Ведите его в Нижний и садите. Если есть шанс сохранить людям жизнь, я готов им воспользоваться. Пусть истребитель следует за ним и будет готов сбить, если отклониться от курса. Николай Валерьевич, я нахожу вашу версию излишне радикальной. Но операцию по посадке будете курировать вы, и любой отклонение в решении будете согласовывать со мной. Бузунов кивнул. — Владимир, тебя я отстраняю на время прокурорской проверки, передай все дела Долгину. Поговорим потом. Кабинет опустел. В воздухе все еще ощущался взрывоопасный аромат напряжения и, казалось, лишний вдох мог подорвать его. Максимов сидел опустошенный, выжатый до нитки. Ему конец. Бузунов, как и обещал, передал папку ему. Вот она, хочешь бери, прячь, сжигай. Свое дело Бузунову она уже сделала и теперь валялась на столе, с разбросанными листками экспертиз, опросами свидетелей, фотографиями и протоколами допросов, как отработанный материал. Черт бы тебя побрал! Будь ты проклят Кирилл! Зачем понадобилось его убивать? Ревность? Зависть? Да, ты не мог хвастаться достижениями Артура, не мог крутить с девушками, не притягивал людей харизмой, но ты мог быть лучшим в том, что действительно умел. Никто лучше не мог поглощать тысячи книг, никто не мог погрузить в голову столько информации и уметь ей оперировать. Всего лишь нужно было взять отсюда и переложить на другую чашу весов. И Артур помог бы, обязательно. Он любил тебя и готов был на все. Но ты выбрал путь бунтаря, завистника, решил ненавидеть весь мир. Максимов виноват не меньше. Как старший брат, он не усмотрел назревающую трагедию. Когда случился первый нервный срыв и Кирилл попал в клинику, он даже не приехал его проведать. Был слишком занят. С ним была рядом только мать, а когда он в порыве гнева впервые ударил ее, то Максимов и тут проявил слабость. Забрал мать в Москву и тем самым выстроил для Кирилла рукотворного врага номер один в своем лице. Да, он хотел научить его быть самостоятельным, бросил его в глубокую реку взрослой жизни, с мощным и беспощадным течением, чтобы он наконец научился плавать. Он недооценил Кирилла. Ведь и убийство брата было ни чем иным как местью Максимому, за то, что Артур посмел принять не ту сторону. Максимов не мог оторвать взгляд от фотографии мертвого брата. Он должен был приехать в Москву через неделю, Максимов ждал его, обещал вместе выпить пива и посмотреть футбол. Сейчас Максимов помнил только звонок матери, а дальше все как в тумане. В сюрреалистическом сне, наполненном криками, слезами, разбитыми кулаками и кладбищенской пылью. Что он должен был делать? Похоронить одного брата и посадить в тюрьму второго? Сколько бы он прожил там? Неделю, месяц? Сколько бы выдержала мать? Он сделал то, что посчитал нужным — закрыл дело и отправил Кирилла на принудительное лечение, оформил инвалидность чтобы не умер с голоду и решил навсегда стереть его из жизни и памяти. Где он вообще был до сегодняшнего дня? Зачем летел в Питер? Максимов добрался до кабинета и запер дверь. В нем теплилась хрупкая, почти прозрачная надежда, что когда все уляжется, Певчий не отдаст его на растерзание прокуратуре. Но одно он ему точно не простит — скрытие улик и участие в заговоре против него. Бузунов уже заметает следы, а затем свесит все на Молокова и выйдет чистым. Максимову так просто не отделаться. Ему нужен Матлаков, нужны его показания. Протокол показаний Матлакова исчез из кабинета следователя. Тот кто это организовал, планировал чтобы исчез и сам Матлаков. Этого Максимов не мог допустить. Если Бузунов хотел войны, он ее получит. Больше ему терять нечего. Максимов собирался ехать по адресу, где, как сообщил Долгин, его держали люди Бузунова. Внезапно его осенило. Он посмотрел карту. Аэропорт Нижнего Новгорода находился прямо в черте города. Если погодные условия ухудшаться, он может упасть прямо на жилые кварталы. Осколок затеряется среди тысяч обломков и неизвестно, сколько людей еще подвергнется облучению. Максимов пропустил аудиофайл с телефона Левандовского через специальную программу, разбивающую звуковую дорожку на несколько штук. Он натянул наушники и прибавил громкость на всю. Его интересовали не слова Левандовского, а задний фон. Тот звук, который так привлек его внимание в первый раз. Звук захлопывающейся металлической крышки, очень глубокий и звонкий. Характерный для толстого тяжелого металла, такого как свинец. Формочки на столе в квартире Болодиса с остатками потекшего металла — это свинец. Там они отлили шкатулку для безопасного хранения осколка. Она у Левандовского с собой на борту. Максимов позвонил Кенжабетову. — Да, Артем Викторович, — отозвался он. — Нет, это Владимир Максимов. — Артем Викторович, сейчас я отойду, где потише. Кенжабетов заговорил шепотом: — Мне запретили с вами разговаривать. — Кто? Хотя он и так знал ответ. — Николай Валерьевич. Он уже едет сюда. Тут его люди, контролируют каждый мой шаг. — Мне нужно срочно переговорить с братом. Это вопрос жизни и смерти. — Вы что? Я не могу этого сделать. Мне дали четкие указания. — Послушайте. На борту находиться очень опасный радиоактивный элемент, его нужно нейтрализовать. — Радиоактивный? Сообщите Николаю Валерьевичу. — Он не поверит. Пожалуйста, придумай, как мне с ним поговорить. — Я ничего не обещаю. Надо идти, сейчас готовимся вводить новый курс. — Я жду звонка. *** Артур ввел данные в бортовой компьютер. Точнее говоря, он просто выбрал курс из множества существующих. Ему просто нравилась эта фраза — «ввел данные». Он слышал это в старом фильме и не мог вспомнить название. Можно было легко заставить самолет лететь, например, в Якутск, в Улан-Удэ, или в Лондон. Было бы топливо. Он как будто попал в фантастический фильм, где в мире будущего человека окружали разнообразные компьютеры, делающие за него всю работу. На экран двумя нажатиями клавиш можно вывести любую информацию о состоянии всех систем самолета, вплоть до датчика воды в бочке туалета. Интересно, а в сапер тут можно сыграть на досуге? В команде пилотов больше не нужны штурманы, следившие ранее за показателями приборов. За них быстрее человеческой мысли теперь все делает электроника. Хотя механические датчики высоты и положения в пространстве тоже присутствуют. И это не дань авиации прошлого века, а всего лишь подстраховка на случай выхода основной системы из строя. Даже в наш цифровой век, человечество все еще не полностью доверяет компьютеру. Самолет накренился, чтобы встать на новый курс. Началось снижение. Здесь, в кресле пилотов это действо воспринималось иначе чем из кресла пассажира — спокойнее, создавалась иллюзия контроля. Нос лайнера нацелился прямо на грозовой фронт, маячивший на горизонте. Первые лучики утреннего солнца с трудом пробивались сквозь него на законный небосвод. Кривые, как иссохшие ветки, молнии расчерчивали небо несущими смерть рисунками. Ни одна птица в здравом уме не рискнет залететь в грозовой фронт, но у нашей, стальной, не было выбора. Хотя тот бурят Кенжабетов (национальность Артур определил не только по фамилии, были в бурятах особенные степные нотки в голосе) сообщил, что молнии самолету не страшны, каждая вспышка, и чем ярче и ближе она была, пугала Артура не на шутку. Рефлекторно хотелось вцепиться в штурвал, как в руль автомобиля на неровной дороге и отвернуть. Только штурвала здесь нет. Вместо него маленький джойстик слева на панели с ярко-красной кнопкой. Кенжабетов первым делом предупредил, что нажимать на нее ни в коем случае нельзя, иначе самолет перейдет в ручное управление и с вероятностью больше ста процентов лайнер неуправляемо полетит к земле. Артур решил вообще не прикасаться к джойстику от греха подальше. От мысли о предстоящей посадке Артура морозило. Ожидание было хуже всего. Это как сидеть в очереди к стоматологу, чем дольше, тем страшнее. С противоположного края кабины лежали трупы Миши и капитана. Артур оттащил их и закрепил веревкой, чтобы не катались по полу. В момент резкого снижения, все не закрепленные предметы испытали перегрузку и взметнулись в воздух. Для Миши это стало смертельным. Артур поймал себя на мысли, что находиться в компании с трупами ему совершенно не сложно. Только бы не воняли, а остальное не смущало. Он мог бы даже вздремнуть. Удивительно как человек быстро приспосабливается. Артур вспомнил как вместе с Батей, утопая в снегу, нес гроб с телом брата к последнему пристанищу — подготовленной еще несколько месяцев назад яме. Дело в том, что копатели могил роют ямы на зиму летом, так как зимой грунт дубеет и становиться тверже бетона. И ведь они прекрасно знают, что роют ямы еще живым людям. В этих ужасных обстоятельствах, скрепивших их общим горем, он виделся с Батей в последний раз. Может быть, потому Батя не узнал его голос по рации. Кенжабетов вышел на связь. Артур рассказал о показаниях приборов. Несмотря на то, что посадка произойдет в автоматическом режиме, Артуру потребуется сноровка, чтобы вовремя выполнить определенные действия. Кенжабетов опасался, что в последние секунды Артур может испугаться и замешкаться, что совершенно не позволительно когда многотонная махина стрелой несется к земле. Чтобы не запутаться в тысячах рычажках и кнопочках, было решено отрабатывать последовательность команд несколько раз. Это был уже третий. Все прошло как по маслу, Артур запомнил все без запинки. До прибытия в аэропорт оставалось чуть больше пятнадцати минут. — Ты главное не нервничай и все будет нормально, — подбадривал Кенжабетов. — За спиной у тебя живые люди, помни о них. Артур кивнул в ответ, будто его могли видеть. На самом деле он старался не думать о тех, кто остался в салоне. Он больше не слышал выстрелов и это создавало двоякое ощущение. Они могли быть живы, но тогда почему никто не проявляет признаков жизни, не стучится в дверь, не кричит? А что если он последний оставшийся в живых в огромном стальном склепе? В двери есть специальный глазок, его разбили, когда ломали дверь. Даже если бы он был цел, Артур не решился бы взглянуть. Пусть лучше он останется в неведении до самого конца. Вода реактивными волнами плыла по стеклу. Самолет влетел в черные, распухающие на глазах, облака. Ему хотелось, чтобы это быстрее закончилось. Хотелось упасть на сухую осеннюю траву и вдохнуть запах дерна. А потом выспаться. Боже, как же он хотел выспаться. И выпить пива с братом. Как же давно им не удавалось так просто посидеть и поговорить, как раньше. Было бы у Артура время, чтобы отлучиться из Питера. Питера. А что он вообще должен был делать в Питере? Вот это новость. Он совершенно забыл. Стресс отшиб последние осколки памяти. А что он делал до этого, в Красноярске? Он же давно там не живет. Черти что. Несуразица какая-то. А может быть? Нет. Да точно! Это воздействие наркотиков. Тех самых, о которых говорила Наталья, те самые, что свели с ума пассажиров. Интересно, что еще он забыл из своей жизни? Лучше он займётся этим вопросом когда все закончиться. Нет времени ворошить прошлое. Лучше он еще раз повторит про себя процедуру посадки, отыщет нужные рычаги, и вспомнит последовательность их включения. Самолет пошел на первый поворот. Значит, началась подготовка к посадке. После четвертого Артур должен увидеть перед собой взлетно-посадочную полосу. Пока что лишь изредка мелькали огоньки зданий, а затем снова пропадали в густой дождевой пучине. Самолет сильно затрясло. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ *** В нос ударил едкий запах чистящего средства для коврового покрытия. Через щель в пластиковой обшивке в лицо дул ледяной воздух. Затвердевшая от мороза кровь на щеке стянула кожу, а когда Наталья пошевелила мышцами, пленка порвалась, вырывая крохотные волоски на коже. Самолет качало и трясло, подбрасывало и наоборот опрокидывало в яму. Каждое движение каким-то образом отражалось на ней, будто молотобоец в такт опускал железную колотушку ей на голову. Должно быть, она выглядит сейчас просто ужасно. Впервые за много месяцев ей захотелось оказаться перед зеркалом с охапкой косметики. Наталья облокотилась на здоровое плечо и подняла голову. Салон все еще в дыму. Она попыталась вспомнить, как оказалось здесь, на полу, между рядами кресел. На голове зрела солидная шишка с потрескавшейся кожей на кончике. Ужас как болело. В груди что-то встрепенулось, сжалось в комочек и полетело в ноги. Они падают? А так падают самолеты? Разве они не должны кружиться в этом, как его там, им еще открывают бутылки из-под вина — штопоре? Нет, это определенно что-то другое. Наталья поднималась медленно, не делая никаких резких движений. Сознание балансировало на тоненькой нити. В глазах то темнело, то вновь появлялся свет. Она села на кресло у иллюминатора. Крыло самолета раскачивалось вверх вниз, будто, оббитыми стальными перьями, птица порхала крылышками. Лампочки на кончиках мигали так ярко, что эхо их вспышек оставалось на сетчатке. Внизу раскинулся золотой город. Улочки пересекались друг с другом, виляли между зданиями, а по ним кружила еле заметная муравьиная гурьба автомобилей. Самолетом определенно управляют. Артур и Миша все же добрались. Слезы отчаянно рвались из глаз. У нее уже не было сил держать невидимый заслон и она разрыдалась. Сейчас она не психотерапевт, а человек. Психотерапевты не имеют права плакать, она имеет. Небо плакало вместе с ней. Мозг упрямо отказывался разрешить ей посмотреть воспоминания последних минут. Она помнила как надела эту желтую маску и дышала глубоко. Она жутко боялась, что воздух вот-вот закончиться, и она задохнется. Почему то ей вспомнилась рыба, беспомощно хватающая ртом чуждый организму воздух. И как рыба она медленно и мучительно умрет. А потом, она увидела Артура. На нем тоже была маска, совсем другого цвета. Она кричала ему, что любит. Боже правый, она действительно это кричала. Отчаяние от близости смерти так глубоко овладело ей, что все прошлое совершенно позабылось. Прошлое, в котором существовали этические устои, женская гордость, расчётливость, стеснение. Она просто говорила то, что давало сил дышать дальше и поддерживало надежду. Услышал ли он? Она же говорила в маску, вокруг было так шумно. Да и вообще, разве ему было в тот момент до нее? Наталья притронулась к виску. Он горел, как от ожога. Это и есть ожог, круглый, как шайбочка. Сюда Пророк приставил горячее дуло пистолета. Удивительно, но в тот момент ей было не страшно. Максимальный показатель по шкале страха был достигнут организмом гораздо раньше. А еще она была уверена, что он не выстрелит. Так и произошло. Когда Пророк убедился в смерти апостолов, большую часть которых застрелил сам, он вскинул руки к потолку и призвал господа принять его в свои объятия. Она не видела, куда он пустил себе пулю, да и не важно было это уже. Вдруг Наталью осенило. В тот момент она была не одна. Иван был с ней. Она прижимала его дрожащее тело к себе, пока не произошло то странное обстоятельство, из-за которого у нее на голове шишка, словно стиральная машинка провернула ее. Ивана нужно срочно найти. Он мог пострадать. Наталья поднялась, растолкала болтающиеся на прозрачных трубках перед лицом кислородные маски и вышла в проход. То, что она увидела, повергло ее в шок. Все багажные отделения были распахнуты. Одежда, сумки, ноутбуки — все валялось на полу. Трупы с переломанными позвоночниками висели на спинках сидений, лежали в кучах по несколько штук переплетенные между собой, как клубки нитей. В одном из мертвецов она узнала Костоправова. Ивана нигде нет. Она крикнула его имя. Никто не отозвался. Наталья направилась в сторону хвоста, аккуратно ступая между телами. Когда не удавалось найти свободное место, приходилось пересиливать себя и наступать на них. Она щурилась, чтобы рассмотреть сквозь густой смог хоть какое-нибудь движение. Ей навстречу пробирался женский силуэт. И не просто пробирался, а расчищал дорогу, перетаскивал один труп за другим в промежуток между креслами. Это была Катарина. Наталья вздохнула от облегчения. То, что еще хоть кто-то жив, вселяло надежду. Катарина заметила ее и подошла. — Вы в порядке? Наталья кивнула. — Вам лучше сесть, — Катарина направила ее к ближайшему сидению. — Нет. Я ищу мальчика. Ивана. Вы его не видели? Катарина внимательно осмотрела салон, трупов. Создавалось впечатление, что вывернутые наизнанку внутренности и тела, сваленные в однородные мясные кучки, ее ничуть не смущали. Кто-то из пассажиров звал о помощи. — Простите, если я его увижу дам знать. Лучше вам сесть и пристегнуться. Мы садимся. Он никуда не денется. Катарина отправилась на зов. Внезапно, за спиной раздался детский голос. Мальчик выглядывал за спинкой одного из рядов, мимо которого Наталья прошла ранее. И как она могла его не заметить? Наталья пробралась к нему и прижала к себе. Взъерошенные волосы пахли знакомым фруктовым шампунем. Наталья окунула в них лицо, поцеловала в макушку. — Все хорошо. Скоро все будет хорошо. Наталья качала его, как делала это когда-то с Артемкой. Он поддавался ей в такт и раскачивался. Как Артемка. Наталья резко отстранилась от ребенка. Холод пробежал по телу. Руки онемели, локти отказывались разжиматься. Только не опять! Она не выдержит этого снова. Иван смотрел на нее лицом Артемки. Он такой настоящий, такой родной. И бровки как у него, даже волоски чуть завиваются к кончикам и отливаются золотистым отблеском. Наталья зажмурилась и вновь открыла глаза. Артемка прищурился в ответ и улыбнулся. Он всегда так делал, когда они играли в жмурки. Одна часть Натальи взывала отстраниться от него и бежать, другая желала обнять и не отпускать. Она понимала, что это всего лишь галлюцинация, маска ее сына, надетая разумом на другого ребенка. Он вытянул руки перед собой ладонями вверх. Наталья вытянула свои, попыталась шлепнуть его по ладошкам, но он успел развернуть их вниз. Он рассмеялся. Она рассмеялась в ответ. Они повторили, на этот раз выиграла она. Они снова смеялись и снова играли. — Мамочка, мы пойдем в Зоопарк? — Конечно, сыночка. Как только приземлимся, сразу пойдем. Обещаю. Она обняла его. Он пощекотал ее в бок. Так она не смеялась давно, прям до слез. — А папа? Он тоже пойдет с нами? — Конечно, родной. Папа ждет нас дома. На коленях у него лежал пистолет. Тот самый, с которого Пророк убил себя. Из дула исходил стойкий запах горелого пороха. Белоснежные штанишки, которые она ему гладила на днях, измазались в крови. И какое средство хорошо отстирывает кровь? Неужто в белизне придется кипятить. Он же так любит эти штаны. Артемка поднял обеими ручками пистолет и протянул ей. По сравнению с ним тот такой огромный и тяжелый. Она взяла его. — Мамочка пойдем со мной. Мне и папе так плохо без тебя. *** Максимов тщетно пытался дозвониться на спутниковый телефон. Оператор записанным голосом раз за разом сообщал, что абонент все зоны доступа. Должно быть телефон поврежден или разряжена батарея. Максимов давил на газ там, где это было возможно и невозможно, подрезал машины, из которых в ответ сыпались проклятия, однажды он даже слегка царапнул бампером мусоровоз. Между прочим, ему еще год выплачивать за машину кредит. Сейчас он думал только о Матлакове, как о единственной шансе спасти себя. Доказательство его теории позволит Максимову убедить начальство в своей важности и необходимости. Решение о спуске прокурорского расследования на тормоза может принять только Певчий. Максимов надеялся, что он еще передумает. Певчий отходчивый, особенно когда кризис улажен и результаты работы достойны похвалы. Если Матлаков окажется прав и осколок действительно существует, они будут достойны. Несколько минут назад ему позвонил следователь. Обыск в квартире Болодиса завершен. На формочках на кухне действительно обнаружены засохшие капли свинца. Кровь из ванны взята на экспертизу. Судмедэксперт предположил, что хозяин квартиры всего-навсего порезался во время бритья. Максимова это объяснение не устраивало и причина тому в стойком запахе чистящих средств в ванне, а значит, концентрация в момент уборки неделю назад должна была быть очень высокой. Кто-то явно пытался что-то скрыть. А еще следователям удалось заполучить кадры с наружной камеры видеонаблюдения местного магазинчика. На видео Марис Болодис в шляпе и пальто и его сын Валдис выходят из подъезда с чемоданом и клетчатыми китайскими сумками из пвх, затем Валдис снова уходит в квартиру и вновь возвращается с еще двумя сумками. Все это они грузят в автомобиль Болодиса и уезжают. Очевидно, что просьба консьержу отправиться в магазин была всего лишь приманкой, чтобы расчистить путь. Тогда чего он боялся и что в этих сумках? Часы отсчитывали одну минуту за другой, а Кенжабетов так и не звонил. Максимов решил позвонить сам. В ответ он услышал только пустые гудки и тишину. До посадки осталось всего десять минут. Максимов позвонил Долгину — Ну, где ты? — Уже в диспетчерской. — Найди Кенжабетова. Организуйте мне связь с самолетом срочно! — А как же Бузунов? — Не спрашивай. Просто сделай. Максимов не стал слушать дальше. По второй линии звонил неизвестный номер. Может быть это Кенжабетов? — Алло, алло. Я слушаю. — Привет. Максимов узнал голос Юли. — Я же говорил не звонить мне больше. И где она взяла этот номер? — Я очень скучаю по тебе, зайка. Пожалуйста, приезжай. Все-таки Ерофеев зассал. Козлина. — Ты русских слов не понимаешь? Мы уже все решили. — Ты обещал, что мы будем вместе! — перекричала она. Да, обещал. Чего он только не обещает в порыве страсти. — Прошу не отвергай меня, я без тебя не смогу жить. Ты просто запутался любимый, ты не ведаешь, что говоришь. Ты любишь меня, ты же сам говорил. Приезжай. Я больше не буду вести себя так по-глупому, как раньше, обещаю. Я буду достойной тебя. На въезде на виадук образовался затор. Максимов решил перестроиться на крайне левую полосу, чтобы проскочить. — Все, хватит. Я тебя не люблю, ясно тебе? Мы не будем вместе. Больше не звони мне, если не хочешь об этом пожалеть. Я не шучу. Максимов отвел телефон от уха и уже собирался нажать кнопку сброса вызова. — Сделаешь меня наркоторговкой, да? Или убийство повешаешь? Тон ее голоса изменился. — Да, ты понимаешь о чем я. Правда ведь, зайка? — она саркастически хохотнула на последнем слове. — Ты думал я такая дура, да? От меня можно так легко избавиться как от поношенной вещи с помощью твоих дружков? — Юля, послушай меня. — Я все поняла, любимый. Только вот не знаю, поняла ли твоя жена. Она так громко кричала, а потом рыдала, что боюсь ей потребуются разъяснения. Максимов вспомнил, что жена звонила, когда он был на совещании. Потом он получил смс о еще двух пропущенных звонках и забыл перезвонить. — Что ты ей сказала? — Всё, зайка. Я показала ей видео нашей последней встречи. Да, я сделала запись. Там слышно как ты признаешься мне в любви и как трахаешь меня. А детишки милые у тебя. Такие же могли быть у нас, и даже еще красивее. Максимов сбросил звонок. Он представил взгляд жены, полный отчаяния, испепеляющий, разрезающий его на части. Машина незаметно достигла металлического заборчика, разделяющего проезжие части. Если еще чуть дать газу, можно пробить ограждение и вылететь на встречную полосу — прямиком в груженную фуру, чтобы наверняка. Двигатель рычал, как изголодавшийся медведь. Дождь капал на горячий капот и испарялся с дымком. Юля не могла знать адреса тещи, ей подсказали. И произошло это именно сейчас. Это дело рук Бузунова. Он специально вставляет ему палки в колеса. Позвонил Кенжабетов. Автомобиль коснулся крылом заборчика. Металл заиграл раздирающим уши тромбоном. Искры новогодним фонтаном брызгали в стороны и моментально тухли. Максимов попытался выровняться. Спереди тащился старый уазик. Максимов вывернул руль вправо. Машина завертелась вокруг своей оси. Взвыли покрышки. В глазах гирляндой мерцали красно-белые огоньки. Автомобиль врезался противоположным от водителя боком в стену перекрытия виадука. Каким-то чудом по пути он протиснулся между автомобилями и никого не задел. Пар валил отовсюду. Максимов схватил телефон с пола и приложил к уху. — Я. — Где вы были? Я же звоню! — Да, да. Что там? — Ваш помощник его увел. У вас двадцать секунд. Канал закрытый. — Брат, ты слушаешь? — в горле першило, но Максимов терпел, чтобы успеть сказать. «Да Батя, я тут» — Слушай внимательно. На борту у пассажира по фамилии Левандовский есть осколок камня. Он и есть причина всего. Ты должен. «Это и есть наркотик?» — Просто слушай. Вы можете упасть и ты это знаешь. Нельзя допустить, чтобы осколок затерялся среди обломков. Просто поверь мне, как раньше. «Что я должен сделать?» — У этого пассажира при себе есть свинцовая шкатулка. Осколок нужно поместить туда. Это нейтрализует его действие. Ты все понял? — Стоп, стоп, — вмешался Кенжабетов. — Ты никуда из кабины не уйдешь. Самолет уже заходит на посадку. Артур ответил после секундной паузы. «Я сделаю это Бать, что-нибудь придумаю» Максимов больше не мог терпеть. Кашель вырвался из груди и душил. Прибежавшие водители уже вытаскивали его из машины. Максимов не сомневался — Артур сделает это. Он всегда держал слово. Пока был жив. *** Катарина растаскивала трупы, чтобы освободить проход к переднему выходу. Последней пришлось тащить сто килограммовую женщину. Шейные позвонки у нее сломаны, голова волочилась за телом и подпрыгивала на неровностях, подобно обшитому кожей мячу. Пассажирам, кто не был пристегнут во время экстренного снижения Катарина помогла добраться до кресел, и напоила водой, некоторым дала обезболивающие. Оставшиеся, кто мог самостоятельно передвигаться пересели ближе к выходу. Основная часть завалов тел и хлама с верхних полок находилась в середине салона. Разгрести их в одиночку Катарине было не под силу. Она упорно старалась говорить со всеми спокойным и ровным тоном и не показывать ни толики беспокойства. Как единственный бортпроводник в салоне Катарина не имеет права расслабляться и должна обеспечить безопасную эвакуацию. По опыту и ощущениям она поняла, что самолет идет на посадку. Мечта Миши сбывается. Жаль, что происходит это в таких страшных обстоятельствах. То, что он справиться у нее не вызывало ни малейших сомнений. Она винила себя, что по собственной нерасторопности нарушила правила техники безопасности, помогая пожилой семейной паре надеть маски, не обеспечив, прежде всего себя. Сознание покинуло ее незаметно, как будто без предупреждения выключился проектор в кинотеатре. Если бы кто-то не надел на нее маску и не пристегнул ремнем безопасности, она могла погибнуть. Этим кем-то мог быть только Миша. Он спас ей жизнь. И теперь она чувствовала вину перед ним за свою ложь, за обещание, что они будут вместе. А что ей оставалось делать? Нужно было вывести его из состояния психоза и ничего лучшего она не смогла придумать. Самолет сделал еще один поворот. Скоро лайнер пойдет на окончательное снижение. Катарина еще раз осмотрела проход, проверила пристегнуты ли пассажиры, и села у двери выхода на откидное сидение бортпроводника. Как только самолет приземлится, она откроет дверь и выпустит надувной трап. По инструкции она обязана покинуть салон последней, так она и сделает, и тогда сможет вздохнуть спокойно. Как только она ступит на твердую землю, как только выйдет за пределы аэропорта, так и рухнет на колени и будет рыдать. А пока, она все еще бортпроводник и обязана сохранять выдержку, нести ответственность за вверенную в руки власть и думать только о пассажирах. Катарина задумалась. А сможет ли она еще раз войти в самолет, еще раз застегнуть ремень и со спокойным сердцем подняться в небо? Сможет ли улыбаться пассажирам и убеждать, что все будет хорошо. Сможет ли сама в это поверить? Она уже не была в этом уверена, так как раньше. Одно она знала наверняка — она не сможет им врать. Катарина сразу узнала родной город. За годы работы она видела сотни и тысячи городов с высоты птичьего полета, но свой, родной не спутала бы ни с каким другим. Где-то там, среди асфальта и бетона, в одном из черных окошечков, недалеко от аэропорта спит главное сокровище ее жизни. Та, ради кого она всякий раз взлетает к облакам и каждую секунду думает о ней. Тем самым облакам, которые пухлые детские губы так любят называть ангельскими подушками. Когда они увидятся, она обнимет дочку крепко-крепко и будет сидеть так часами. Самолет сильно трясло в турбулентном потоке. Не сказать, что это было чем-то редким, скорее обыденным и привычным. Перед вылетом другой пилот упоминал о плохой погоде и циклоне, движущимся на Нижний Новгород. Оставалось только надеяться, что диспетчера и Миша знают, что делают. В колонке прямо над ее ухом щелкнуло. Так бывает, когда пилот нажимает на кнопку исходящей связи чтобы сделать объявление. — К вам обращается Максимов Артур. Надеюсь, что кто-нибудь слышит меня. Это крайне важно. Я управляю самолетом и собираюсь сесть с помощью подсказок с земли. Не хочу вас пугать, но погода плохая и существует вероятность аварии. Зачем он такое говорит и без того испуганным пассажирам? И где Миша? — Я говорю это, потому что на борту есть то, что стало причиной всего произошедшего с нами. Это осколок камня. Все вы видели, что он сделал с людьми, с вашими родными. Его нужно изолировать, иначе то же может постигнуть людей на земле. Я бы сделал это сам, но не могу покинуть кабину. Это продеться сделать кому то из вас. Камень находится у пассажира Левандовского, повторяю Левандовского. Также у него должна быть шкатулка из свинца. Камень нужно поместить туда. Это нейтрализует его действие. Прошу вас помочь. От нас зависит судьба людей на земле. Нельзя этой заразе дать распространиться. В иллюминаторе уже можно было различить вереницы спешащих на работу автомобилистов. До посадки остались считанные минуты. Катарина отцепила ремень и бросилась бежать в конец салона. Пассажиры, глядели на нее с испугом и надеждой. И Катарина не имела права никого просить о помощи. Это ее работа, ее долг. Левандовский — тот самый пассажир, с которого все и началось. Труп лежал на последнем ряду, накрытый пледом и прицепленный тремя ремнями. Катарина нашла его рюкзак и вывалила содержимое на пол. Ничего похожего на камень и шкатулку в нем не оказалось. Она отцепила ремни и подняла плед. От увиденного она зажмурилась, закрыла рукой рот и нос. Тошнота подкатила к горлу. Кожа мужчины стала угольного цвета, истончала и потрескалась, как растрепанная марля. Сквозь нее выделялись фиолетовые мышцы и белесые сухожилия. От трупа несло смрадным запахом прогнившего мяса. Катарина ощупала карманы крутки и брюк. Пусто. За спиной послышался странный звук. Она обернулась. Завал трупов, в котором сплелись Толстяк, несколько женщин и сам Пророк зашевелился. Что-то вылезало изнутри с самого низа. По свисающим, подобно тряпкам пунцовым волосам, когда-то светлым, она узнала Карину Порше. Та поднималась с трудом, как медведь выбирается из берлоги после долгой зимней спячки, и хрипела. Такой же хрип Катарина слышала лишь однажды, в городском роддоме, когда роженицы уже были не в силах кричать от боли. Катарина нащупала твердый предмет размером с зажигалку в кармане рубашки, пришитом с внутренней стороны в районе сердца. Превозмогая отвращение, она залезла рукой под рубаху и силой дернула карман, нитки порвались. Кожа мертвеца на ощупь оказалось холодной и твердой. Глаза у Карины Порше сверкали белоснежными белками, как шариками для гольфа. Зрачков словно не было вовсе. Она протянула руку к Катарине с зажатым, будто слившимся с рукой, топором. — Ты хотела меня убить, демонша. Потаскуха. Катарина вытащила камень. Он похож на уголек, на ощупь гладкий. Карина Порше, прихрамывая, направилась на Катарину. — Ты сдохнешь. Карина Порше замахнулась. Лезвие проскользнуло в нескольких сантиметрах от груди Катарины. Самолет накренился, пошел на четвертый поворот. Карина Порше отшатнулась и схватилась за спинку кресла. Катарина воспользовалась моментом и скользнула в проход между туалетами. Спиной она ощутила летящее в затылок лезвие. Не медля, она скользнула в туалет, заперла дверь. Руки и ноги дрожали. Дыхание перехватило. Карина Порше продолжала кричать и колотить топором по двери. На поверхности образовывались вмятины, а затем и продолговатые отверстия. Рано или поздно Карина Порше ее сломает. Катарина попятилась. Кто-то ущипнул ее за ногу. От неожиданности она вскрикнула и отскочила, ударилась затылком об зеркало. Ноги онемели, а сердце готовилось пробить грудную клетку. В тоненьком проходе между унитазом и тумбочкой забился мальчик. Щеки у него грязные от слезных подтеков, но сейчас он не плакал, а просто смотрел на нее забитым взглядом и косился на грохочущую от ударов дверь. — Я доберусь до тебя, мразь! Демон! Еще удар. Ошметки летели от дверной облицовки. — Ты же Иван? Он кивнул почти незаметно. — Не бойся, — Катарина протянула к нему руку. — Все будет хорошо. Как бы она хотела, чтобы кто-нибудь сказал ей то же самое. Карина Порше не останавливалась. Дверные петли расшатывались от каждого нового удара. *** Самолет покинул дымную облачность. Зигзаги молний все еще мелькали то справа то слева, а порой и полностью пересекали линию обзора ослепляющей вспышкой. Взлётно-посадочная полоса, как новогодняя гирлянда, бельмом выделялась среди миллионов других огней своей правильной геометрией и королевским положением. Артур осторожничал, раз за разом прогонял в голове последовательность действий и сомневался в каждом шаге. Если бы кто-то мог заменить его сейчас. Уж лучше бы он оказался сейчас среди пассажиров и погиб с чистой совестью. Рация зашуршала. «Борт 1661», — говорит диспетчер. — Это борт 1661. Глубоко в душе его забавляла эта официальная риторика. В детстве с Кириллом они часто играли в космонавтов и могли часами переговариваться из одной кровати в другую путем специального радиоприемника — двух пластиковых стаканчиков, скрепленных за дно веревочкой. Позывной Артура был Сова, а Кирилла Земля. «Земля, это Сова. На орбите все спокойно». «Артур, рядом со мной Геннадий Павлович. Он пилот с большим опытом и будет консультировать тебя при посадке, так что слушай его внимательно». — Понял. «Зови меня просто пилот, не забивай голову лишней информацией, — голос у него уверенный, ему сразу хочется доверять». Артур продиктовал Пилоту показания приборов. «Отлично, все идет очень хорошо. У нас еще новости, боковой ветер снизился до двадцати узлов. Это вполне допустимо для автоматической посадки. Показания приборов также в норме». — Это хорошо. «Ты главное расслабься и делай то, что я буду говорить. Проговаривай каждое движение. Мы с тобой посадим эту птичку. Я тебе обещаю. На тебя вся страна и весь мир смотрит. Не подведи их» — Я постараюсь. «Об этом потом, гляди, американцы кино снимут. Так что все хорошенько запомни. Будешь консультировать их. Миллионером тебя сделают». — Обязательно. Пилот рассмеялся. «У меня хорошие новости. Курсо-глиссадная система аэропорта, только что захватила сигнал автопилота твоего самолета. Это значит, что самолет полностью синхронизирован с полосой и сядет точно и не сантиметром в сторону». — Это хорошие новости, — Артур вздохнул. «Расслабься. Я же говорил, все будет отлично. А теперь самое время включить механизацию крыла. Это делается для того, чтобы при уменьшающейся скорости увеличить площадь крыла и обеспечить безопасную посадку». — Это, видимо, закрылки? «Ты прав. Закрылки являются частью механизации. Ты молодец. Лучше меня все знаешь. Рычаг находиться в районе твоего правого локтя, такой черный с надписью Flaps». Артур уже знал об этом рычаге. С Кенжабетовым они несколько раз отрабатывали процедуру. «Поставь положение 2». Загудели электрические приводы закрылок. Крыло с обеих сторон, подобно распространяющийся наледи в ускоренной съемке, расширилось, загибаясь к низу. — Кажется, сработало. «Конечно, сработало. Ты просто молодец. Следи за скоростью и через каждые пятьдесят передвигай рычаг механизации на положение 3 и 4 соответственно, постепенно увеличивая площадь крыла. Это позволит контролировать самолет». — Сделаем. «Отлично. Осталось только следить за приборами и при касании полосы убрать рычаг тяги двигателя в положение один. То есть отключить тягу, иначе самолет не остановиться» — Да, это я помню. «Отлично. Ты все делаешь правильно. Обещаю, возьму тебя вторым пилотом, если захочешь выучиться». — Нет уж, спасибо. Пилот усмехнулся. «Так, теперь я могу видеть твою скорость. Время выпускать шасси. Ручка находится на средней панели со стороны второго пилота. Опусти вниз до конца». Ручка рычага представляла собой миниатюрную шину. Сам рычаг оказался тугим, словно Артур вручную открыл заслонки секции шасси. Под ногами захрустело, а затем произошел легкий толчок. Поток встречного воздуха ворвался в открывшееся пространство. Вдруг включилась визуальная сигнализация. Экраны зашелестели незнакомыми словами, в потолке замигали аварийные лампочки. — Тут что-то не так, — Артур поднял руки, капитулируя перед приборами. Командным мужским голосом заговорил компьютер: «TO LOW GEAR, TO LOW GEAR. » «Артур, подожди не много, мы разбираемся». — Эй, говорите что случилось! Я падаю? Рация отключилась, затем снова включилась. «. пусть слышит», — это был голос Кенжабетова. «Артур, эта фраза компьютера означает, что шасси не вышли». — Я почувствовал, что вышли. Это ошибка датчиков, да? «Пилот сопровождающего тебя самолета подтвердил, что задние шасси не вышли. Вышла только передняя стойка. Разобраться в причинах отсюда мы все равно не сможем. Уже нет времени». «Нужно уходить на второй круг и попробовать еще раз», — вмешался Кенжабетов. «На второй круг нельзя уйти автопилотом, на ручном управлении он вмиг расшибется», — отрезал пилот. — Что мне делать? «Артур, дай нам десять секунд». Они тянулись так долго, Артур почти не дышал, только и смотрел на увеличивающиеся огоньки и курсирующие по дорогам автомобили, легковые и грузовые, из крохи они уже доросли до размера фаланги пальца. Артур вспомнил о перерезанных проводах. Скорее всего, он перестарался и отключил питание задних стоек шасси. Пилот вернулся на связь: «Артур, ты только не волнуйся. Будешь делать все то, о чем мы говорили. Скажи пассажирам пригнуть головы и пристегнуться». — А как я буду садиться без шасси? Не понимаю! «Так и будешь. Автопилот не понимает, что шасси не вышли. Он посадит самолет на брюхо». — Как это? В смысле прямо так, что ли? «Я понимаю, как это звучит, но другого варианта нет. Это, безусловно, очень опасно, ты должен это понимать. Горючего еще достаточно, но полосу обработали специальным противопожарным покрытием. Спасатели готовы и сделают все, чтобы не допустить возгорания». — Скажите честно, так кто-нибудь делал уже? «Делали». — Они выжили? Пилот ответил после недолгой паузы: «Не все». Машины пожарных и скорой помощи захлебывались миганием разноцветных маячков и ждали когда многотонная машина рухнет голым брюхом на асфальт, который превратиться в гигантскую терку. Артур нажал кнопку исходящей связи, протолкнул языком ком обратно в горло и начал говорить. Слова лились сами собой, в точности воспроизводили то, что сказал Пилот. Артур подтянул ремни безопасности. Взлетно-посадочная полоса стремительно росла и расширялась. *** Катарина оторвала пластмассовую крышку от унитаза, одну сторону обильно смазала жидким мылом. Дверь сдерживала удары. Да и Карина Порше похоже выдохлась. Можно было отсидеться здесь до посадки, а затем, когда на борт проникнут спецслужбы и обезвредят психованную с топором, спокойно пробраться в багажный отсек. Не оставалось сомнений, что шкатулка в багаже Левандовского. Действовать ее заставило сообщение о посадке самолета без шасси. Она хорошо помнила занятия на курсах подготовки бортпроводников. На уроках безопасности они отрабатывали как вести себя в самых разных чрезвычайных ситуациях. На одном из таких им показывали ролики о том, что бывает, когда самолет садиться на брюхо. В большинстве случаев лайнер либо разваливается на части от удара, либо под действием силы трения об асфальт загорается и взрывается. Как бы то ни было камень может оказаться далеко за пределами аэропорта, среди людей. А прямо сейчас они должны пролетать аккуратно над ее домом. Прямо над теми самыми окнами, из которых она в детстве наблюдала за приземлением грохочущих стальных орлов и мечтала когда-нибудь летать вместе с ними в далекие края. Прямо там сейчас спала ее маленькая девочка, и Катарина не могла позволить подвергнуть ее жизнь опасности. Она не должна увидеть то, что пришлось увидеть сегодня ее матери. Катарина погладила Ивана по волосам. — Когда я отсюда выйду, Беги в салон, займи место впереди и обязательно пристегнись. Хорошо? — Папа умер, да? Катарина оттащила тело его отца ближе к носу и уложила между креслами пятого ряда. — Папы больше нет, он на небесах. Но ты еще живой и тебя ждет мама. Ты понял что делать? Иван кивнул. Катарина встала напротив двери, выставила вперед крышку, как щит рыцаря, уперла заднюю ногу в унитаз. Она выждала, когда будет нанесен очередной удар и навалилась на дверь. Оказавшись снаружи, она тараном понеслась на Карину Порше. Та отступала в кухню и ловила момент, чтобы нанести удар, пока не уперлась спиной в духовые шкафы. — Будь ты проклят демон. Твое место в аду. Она нанесла удар. Катарина выставила щит и сжалась в клубок. Лезвие скользнуло по крышке и по инерции продолжило движение вниз. Топор вонзился в колено Карине Порше. Она закричала и завалилась на пол. Топор раздробил ей колено, но так и остался в руке. Катарина бросила щит и подбежала к отверстию в багажный отсек. Воздух разорвал гул летящего предмета. Катарина не успела среагировать. Обух топора ударился ей в спину. Она упала на колени, прямо на раскуроченный гориллой пол. Заостренные края впились в кожу, оставив изорванные раны под коленными чашечками. Камень выскользнул и упал в багажный отсек. Укатился вглубь. Карина Порше ползком добралась до Катарины и схватила за лодыжку. Длинные заостренные ногти впились в кожу. Катарина вскрикнула. Второй ногой она стукнула Карину Порше в лицо. Та никак не отреагировала и продолжала скрести по ноге, как кошка, сдирая полосками кожу. Катарина приподнялась на руках и, подобно рыбе, нырнула в прорубь багажного отсека вперед головой. Она перевернулась в воздухе и приземлилась на спину. Раны на ногах горели огнем, словно обожжённые кислотой и укрытые сверху крапивой. Катарина осмотрелась. Ее окружали безликие тени чемоданов, в которых за считанные минуты она должна обнаружить тот самый, единственный принадлежащий Левандовскому. Она даже не могла представить в какую сторону двигаться. От отчаяния и боли потекли слезы. Единственный источник света наверху затмил желчный лик Карины Порше. *** Наталья держала окровавленный пистолет на ладошках, словно он раненое животное. — Мне одиноко там мамочка. — Нет. Я не виновата. Не виновата в твоей смерти. Артемка протянул руку к ее лицу. Наталья зажмурилась и сжалась в плечи. — Нет, не делай этого. Теплая рука малыша прикоснулась к щеке. От ладошки пахло хлопьями и молоком. Он всегда гладил ее по щеке, когда она грустила. Наталья называла это лучшим антидепрессантом. Это все наркотики, это все не по-настоящему. — Мамочка, папа тоже скучает по тебе. — Папа уехал, солнышко. У него теперь другая жизнь. Поверь, он не скучает. — Нет, он говорит со мной и приходит ко мне. Мы вместе играем. Артемка опустил взгляд на пистолет, а затем поднял на Наталью. — Нам тебя так не хватает. Наталья отстранилась от руки Артемки. — Хватит. Перестань делать это. Она вскочила и вышла в проход. — Я не виновата. Я не. Тяжелая мужская рука прикоснулась к плечу. — Прости, я торопился, как мог. — Я же говорила, что мне нужно быть там в три часа, — Наталья отшвырнула руку мужа. Дима пожал плечами и протянул ей ключи. Теплый летний ветер встрепенул дорожную пыль и принес прямо на начищенные туфли Натальи. — Ну, прости меня. — Прости. — съязвила она. Наталья открыла заднюю дверь машины и бросила сумку и пальто. — Усади ребенка. Она всегда делала это сама, но сейчас не было времени. Дима поднял Артемку на руки. — Хочу летать, — Артемка расправил руки в стороны, как птица. Дима кружился, держа Артемку на вытянутых руках. — Ух ты. Еще, еще! Дима встретился с осуждающим взглядом жены и посадил ребенка на сидение. — Когда вернешься, обязательно полетаем. Мама торопиться на работу. А потом вы сразу едете к тете Кате, она тебя подстрижет. Наталья показательно посмотрела на часы. — Врач не должен опаздывать на прием, — она говорила это не только ему, но и себе. Дима обернул сидение ремнем безопасности и чмокнул сына в щеку. Наталья вдавила педаль, автомобиль выскочил на дорогу. — А мы завтра пойдем в цирк, мамочка? — Конечно любимый. — А папа тоже пойдет. — И папа пойдет. Артемка держал в руке плюшевого дракошу и, судя по звукам, зеленый летающий змей поливал выдуманным огнем несчастных людишек за окном. Наталья перестроилась без поворотника и получила в ответ назидательный сигнал от недовольного водителя шкоды. Позвонил Сергей Волков, ее новый пациент. Он говорил размеренно с властными нотками, как ему и полагается. Наталья пообещала, что скоро будет и извинилась за опоздание самым унизительным образом — через лизоблюдский комплимент. Этого она Диме долго не простит. Волков попал к ней через тернии общих знакомых и по совместительству являлся крупной фигурой в областном правительстве. Что ж даже сильным мира сего требуется душевная помощь. Это значило, что Наталье предстояло пройти ответственный экзамен на профпригодность, наградой за который могли стать не просто удовлетворенный пациент и хорошие деньги, но и бесценные рекомендации, которые, безусловно, помогут ей выйти в высшую лигу городских психотерапевтов. Новый офис, первые лица области, повышенная часовая ставка — все это позволит ей существенно увеличить наполняемость семейного бюджета и избавиться, наконец, от тяжелого бремени ипотеки. Она так долго готовилась к этой встречи, бесчисленное множество раз согласовывала время с его секретаршей. И вот сейчас, из-за того, что муж задержался, она опаздывает. Мало того, Дима отговорил ее вызвать такси, пообещав успеть и все равно не успел. Как это было на него похоже. Его эгоизм вновь стал камнем преткновения в ее делах. В этот раз ценой может стать ее карьера. Несмотря на ограничение в шестьдесят, стрелка спидометра приблизилась к сотне. Она положила телефон на панель. Впереди идущая машина двигалась слишком медленно, Наталья резко перестроилась на левую полосу. Телефон соскользнул и упал под ноги. — Да чтоб тебя! — Дракоша уух. Спасайтесь человеки! Телефон завалился за педали. Наталья нагнулась, шарила рукой под ногами. Внезапно громкий сигнал прозвенел с правого бока. Наталья не заметила, как машина съехала с полосы. Она дернула руль в противоположном направлении. Машину неожиданно начало таскать из стороны в сторону. Наталья надавила на педаль и осознала, что автомобиль не тормозит. Педаль не нажимается, под ней лежит телефон. Она запаниковала. Впереди идущая машина притормозила перед лежачим полицейским. Наталья уже обеими ногами давила на тормоза, но автомобиль не реагировал. Левым боком она зацепила бампер девятки. Машина взмыла в воздух на лежачем полицейском и стукнула еще одну машину. В ушах звенел крик Артемки. Дракоша перелетел на переднее сидение и оказался у нее на коленях. Наталья смотрела на открытую пасть и длинный высунутый фиолетовый язык. Потом произошел удар. Она очнулась лежа на крыше машины. Над головой висели сидения. Много чужих рук тащили ее наружу. Нога вывернулась в другую сторону, из лодыжки торчала наружу окровавленная кость. Почему боли нет? Дракошу она крепко держала в руке. Только он теперь совсем не зеленый. И огнедышащей головы у него теперь тоже нет. На ее месте вымазанная в крови вата, похожая на лоскуты разорванных мышц. В глаза стучали капли дождя, холодные и тяжелые. Толпа скопилась у перевернутого автомобиля. Дверь настолько вмята внутрь, что открыть ее уже никогда не получиться. Взрослые мужчины кричали друг на друга, пытались отогнуть искорёженный метал. Интересно, Волков согласиться перенести встречу? Над ней скопились много лиц. Они бубнили несвязно. Зачем то пытались отобрать Дракошу. — Это игрушка моего сына, черт бы вас подрал. Где Артемка? Она попыталась поднять голову. Чья-то рука придавила ее обратно к земле. Наталья судорожно замахала руками. Костяшками пальцев угодила кому-то в лицо. Оно было гладкое и мягкое, должно быть женское. Наталья перевернулась на живот и начала ползти. Больше ее не останавливали. Мужчины расступились перед ней и никто не осмеливался задержать виноватый взгляд. На мокрой земле лежал Артемка. Лицо у него в крови и грязи. Боже мой, какой он чумазый. Волосики слиплись и лежали шмотками на лице. Она же, как раз должна была отвезти его в парикмахерскую. Наталья подползла ближе и положила голову ему на грудь. Она не шевелится. Почему она не поднимается? — Люди! Это же мой сын. Сделайте что-нибудь! Крик рвался из груди. Бронхи свело, она не могла дышать. Ее оттаскивали от Артемки. Она хотела сказать, чтобы отпустили, но могла только бессвязно кричать. Замыленные слезами глаза ничего не видели. Ее отпустили. Она подползла к сыну и обняла обездвиженное тельце. Она сделала это. Она убила его. Из иллюминатора подмигивали огоньки на изогнутом крыле, омываемые холодным дождем. Тем самым, что смывал тогда кровь с лица ее мертвого сына. Тем самым, что смывал тень ее вины все это время. Она отказалась принять правду, поэтому и заточила себя в темнице. Психика выдумала альтернативное прошлое, это позволяло ей дышать дальше и не наложить на себя руки. Отрицание — механизм психологической защиты, который она только, что разрушила. А как же Дима? Он повесился после похорон, на которых ее не было. Боже мой, она не была на похоронах собственного сына. Она представила дуло к виску. Палец надавил на спусковой крючок. *** Катарина ползком пробиралась по полу багажного отсека. Она пыталась отыскать камень наощупь в темноте, но он куда-то запропастился. Близость скорой внезапной посадки подстегивала ее. Параллельно она пыталась отыскать и чемодан. В темноте прочесть фамилию на стикере она не могла, кроме тех, сумок, что находились под отверстием в потолке. Туда Катарина боялась сунуться, чтобы не попасть Карине Порше на глаза. Та не торопилась спускаться. Она выглядывала, щурились, чтобы отыскать Катарину и пряталась назад. Катарина решила вскрывать чемоданы наугад в надежде наткнуться на нужный или хотя бы найти какой-нибудь фонарь. Без него она беспомощна. Большинство чемоданов мнительные пассажиры запаковали в специальную пленку, вскрыть которую у нее не было ни сил, ни времени. Нужно торопиться, но как отыскать в стогах наваленного хлама в кромешной тьме иголку? А что если пойти от обратного? Искать определенный тип чемодана. Тот мужчина, Левандовский одет в специализированный костюм, какие обычно используются охотниками и лесниками. Если так, то у него не может быть чемодана с колесиками или спортивной сумки, у него должен быть рюкзак. Катарина на карачках, превозмогая боль, перебралась к завалу багажа на другой стороне, удерживаемого специальной сеткой. Массивный рюкзак она отыскала и вывалила содержимое на пол. Вещи пахли сыростью и затхлостью. Шкатулка ударилась об пол звонким металлическим стуком. Она была сделана из твердого шершавого материала и весила целую тонну. А еще в рюкзаке она нашла налобный фонарик. Не разобравшись как надеть его на голову, Катарина светила им с руки. Луч света был толстый и яркий. — Вот ты где, сука. Катарина закрыла рукой луч и спряталась. Из отверстия в потолке свесились оголенные ноги. С колена струилась кровь, рана была похожа на изъеденную березовую кору. Карина Порше спрыгнула на пол багажного отсека. Она направилась в сторону, где еще мгновение назад была Катарина. Она шла так уверенно, будто рана на ноге ее совершенно не заботила. Клацая по полу дорогими сапожками, Карина Порше случайно пнула нечто крохотное, что тут же укатилось от нее. Это осколок. Катарина набралась смелости и выскочила из укрытия. Карина Порше среагировала мгновенно и взмахнула топором. Катарина успела увернуться и упала на пол. Она направила яркий луч света в лицо сумасшедшей. Карина Порше закрыла глаза рукой, а второй замахнулась. Катарина ухватила за колесико небольшой дамский пластмассовый чемодан и затянула на себя. Топор расколол хрупкую стенку чемодана и застрял внутри. Катарина отшвырнула чемодан от себя и поползла по направлению укатившегося осколка. — Когда же ты сдохнешь, демон! Карина Порше догнала ее и нанесла удар ногой по ребрам. Катарина перевернулась на спину. Она не могла дышать, закашлялась. Карина Порше села ей на живот и начала наносить удары кулаками по лицу. Катарина ничего не видела перед собой, только размахивала руками тщетно защищаясь. Правая рука случайно нащупала шкатулку. Она нанесла удар Карине Порше в голову. Хрустнули кости. Катарина оттолкнула обмякшую Карину Порше и добралась до камня. Карина Порше очухалась и тянулась к топору. Она выдернула застрявшее лезвие из чемодана и была уже в шаге от Катарины. Пространство под глазом было приплюснуто, а лицо стало непропорциональным, будто с яблока срезали кусок ножичком. — Демон! Катарине было некуда бежать. Карина Порше занесла топор обеими руками, словно готовясь разрубить чурку, а точнее голову Катарины. Раздался сильнейший оглушающий грохот. Самолет взлетел, как мяч, и снова приземлился на землю. Катарину подбросило и опрокинуло на железный пол. От второго толчка Катарина едва не лишилась чувств. Она беспомощно каталась вместе с багажом по стремительно нагревающемуся полу. Уши заложило от всеобъемлющего скрипа. Спина ощущала каждый изгиб асфальтового покрытия. Вокруг все тряслось, раскачивалось и гудело, словно она попала в вагон московского метро решившего разогнаться до двухсот километров в час. Катарина продела руку в ячейку крепежной сетки, согнула руку в локте и сцепила замком ладони. Карина Порше, хватаясь за выступы для крепления сетки, подбиралась к Катарине. Обшивка захрустела, метал гнулся, раскалившись до красна. Гигантская стальная птица ревела из последних сил. Трещина мгновенно опоясала отсек вкруговую. Метал рвался словно бумага. Хвостовая часть отделилась от самолета и извергала искры, как огнедышащий дракон. В образовавшуюся дыру летели чемоданы, кресла, люди. Карина Порше вонзила топор Катарине в спину. Она повисла на нем, как на спасительной жердочке, а ноги ее уже бряцали по раскаленному асфальту. Лезвие вырвалось из спины, разбрызгивая кровь. Карина Порше, как брошенная в окно автомобиля кукла, катилась по асфальту, пока многотонный хвост не расплющил ее. Пахло гарью и керосином. Горячая кровь текла по спине Катарины, унося с собой остатки жизненной силы. Она наощупь вложила камень в шкатулку и задернула самодельную защелку. Казалось, этот гул не закончится никогда. Останки хвоста выкатились за полосу и загорелись, оставляя за собой глубокую огненную колею. Катарина навалилась на шкатулку всем телом и свернулась в клубок. Огонь был уже повсюду. ГЛАВА ДЕСЯТАЯ *** Один из подоспевших на помощь мужиков вложил подкуренную сигарету Максимову в рот. Каждая затяжка сдавливала гортань, вызывая кашель и помутнение в голове. Он не курил больше десяти лет. С ним упорно пытались разговаривать. Максимов отвечал на автомате, не задумываясь. У него больше нет семьи. Максимов закурил вторую сигарету. Затошнило. Удар пришелся в заднюю часть автомобиля, но железный немец все равно оставался на ходу. Честь и хвала заморским рукодельникам. Экипаж скорой помощи проезжал мимо и подоспел через несколько минут. И без их помощи Максимов понимал, что с ним все в порядке: руки и ноги шевелится, легкие втягивают ядовитый дым и даже получают от этого удовольствие. Решить вопросы со скорой и ДПС удалось посредством предъявления удостоверения. Отремонтировать погнутый забор и штукатурку на опоре виадука Максимов пообещал в самое ближайшее время. Позвонил Долгин. Максимов вдруг осознал, что ему плевать — сел самолет благополучно или разбился в труху. — Сели, — сухо начал Долгин. — Самолет раскололся на части. Хвостовая сгорела. Спасатели говорят, люди в основном сидели впереди. Много трупов, в основном огнестрел. — А брат мой? — Не знаю. Меня выгнали из диспетчерской люди Бузунова. — Кретин чертов. — Здесь уже мертвяк. Я поеду в управление, — Долгин сделал паузу и заговорил с легким оттенком неловкости. — Мне Певчий звонил, сказал, что тебя сняли. Надо передаваться. — Ты и так все знаешь. — Просто хотел уточнить. — Ты выяснил, зачем Болодис в Ригу полетел? — Авиакомпания же латышская. Не любят они нас. Все запросы только через государственную полицию или интерпол. — Ясно, спасибо тебе. — Если будет что, звони, я помогу. Максимов приехал по адресу, где держали Долгина через двадцать минут. Район спальный, совсем тихий даже для провинциального городка. Трухлявые сталинки и за ними покосившееся хрущовки стройными ширинками выстроились, окружив, как столбы Стоунхенджа, здание бывшего детского садика, переоборудованного знатными предпринимателями в бизнес-центр. Долгина держали здесь, на третьем этаже в офисе ЧОПа «Рыцари», принадлежащий семье Бузунова. Не для кого не секрет, что сотрудники ЧОПа выполняют роль его личной охраны и существуют исключительно для исполнения поручений хозяина. Максимов аккуратно достал из бардачка пистолет. Глок 18 коллеги подарили на сорокалетие. Максимов раньше часто посещал стрельбище, но вот уже год как не держал в руках запылившегося австрийца. Пара десятков пустых пивных банок и бумажные человечки — единственные его жертвы. Оставалось надеяться, что пистолет вообще не понадобиться применять. Только для устрашения. Да и что он с ума сбрендил, чтобы палить в живого человека? Пробираясь к зданию, Максимов лавировал между, кипящими от дождя, лужами. Голуби и воробьи, засеяли обжитые ветки деревьев и, встрепенувшись, наблюдали за ним с любопытством, покачиваясь на ветру. Другие нежились в луже, и когда он проходил мимо, недовольно ворковали проклятия и взлетали к сородичам, разбрызгивая с крыльев воду. Свет в здании горел только на третьем этаже. Центральный вход оказался заперт, горела красная лампа сигнализации. Значит у ЧОПа должен быть отдельный вход. Максимов нашел его на противоположной стороне. На стоянке, подпирая дверь, стоял заведенный внедорожник в зелено-синей раскраске с кольчужным гербом на капоте и надписью «Рыцари». В машине сидел только водитель, совсем молодой парень. Сторонясь света от прожектора, Максимов пробрался ближе и засел в кустах. Включенные фары внедорожника направленны прямиком на дверь. Водитель явно кого-то ждет. Здание вкруговую окружено бетонным забором, а следом и полосой разросшихся тополей, вход плотно защищен от взора с соседних домов. Если водитель и ждет кого, то тело Матлакова, чтобы вывести в лес и закопать. Максимов пробрался к автомобилю. Водитель копошился с магнитолой и не заметил его. Он резко дернул ручку. Дверь заперта, но рывок был такой силы, что в руке у Максимова остался пластиковый осколок ручки. Водитель среагировал сдержанно, будто ожидал нечто подобное. Максимов наставил пистолет на него через стекло. — Открой дверь! Водитель откинул сидение и потянулся назад, где лежал полуавтоматический пистолет-автомат. Максимов ударил рукояткой Глока по стеклу. Водитель закрыл лицо от рассыпавшихся осколков. Следующим ударом Максимов рассчитывал оглушить его, но водитель успел схватить его руку и отвести от себя дуло, второй он уже подтягивал пистолет-автомат за лямку. Максимов нырнул в окно и ухватил противника за шею. Водитель надул щеки и выпучил глаза. Максимов дотянулся зубами до кисти соперника, сжимавшей его руку. Водитель зарычал и отпустил. Освободившись, Максимов вкрутил в висок водителю дуло пистолета, словно шуруп. Тот был вынужден сдаться, фыркнул от поражения и затих. — Молчи, сука. Мозги вышибу. Где старик? Боковым зрением Максимов контролировал вход. — Увезли его. — Когда? — Пару минут назад. Значит, решили здесь не убивать, а отвезти подальше. — На какой машине? — Рено Сандеро синий. Номер 253, на таком приезжали за Матлаковым Альбинос с напарником. — Куда поехали? — Не знаю. Максимов надавил ребром ладони водителю на кадык. Тот захрипел, схватился обеими руками за запястье Максимова, но оттягивать от себя не решился. — В какую сторону? Водитель взглядом указал направление. Они поехали по Сущевскому валу, оттуда на 3-е транспортное кольцо. Если повезет, то удастся нагнать их. Пиликнул электронный замок входной двери. На улицу вышел напарник с внушительной инкассаторской сумкой. Повисла пауза. Напарник в дверях растерянно рассматривал как его другу, покрасневшему от асфиксии, угрожают убийством. — Вали его! — завизжал водитель. — Стоять. Стрелять буду! — напарник скинул сумку и потянулся за пистолетом-автоматом, висевшим на боку. Максимов нырнул обратно в кусты. Выбравшись на другой стороне, он бросился за угол здания. За спиной прогремела короткая очередь. От испуга у Максимова запутались ноги, и он грохнулся прямиком в лужу, глубиной по щиколотку. Вместе с необходимым воздухом он случайно засосал в ноздри грязную ледяную воду. Закашливаясь и барахтаясь, как лягушка в болоте, Максимов выкарабкался и побежал к машине. Его никто не преследовал. Мокрые, онемевшие от холода, пальцы не с первого раза вставили ключи в зажигание. Максимов выехал на дорогу и двинулся по указанному водителем направлению. Лобовое стекло запотело. Максимов не мог надышаться. Во рту стоял отвратительный привкус песка и железа. От дрожи воздух из легких вырывался короткими очередями. Максимов внимательно сканировал соседние машины. Каждый поворот с главной дороги снижал шансы на успех. На Рижском путепроводе, после поворота на Сокольнической вал образовался затор. Впереди мигали синим светом автомобили скорой помощи и ДПС. Автобус занесло на скользкой дороге и он протаранил несколько машин. Свободной осталась только одна полоса из четырех. Автомобили сгустились почти вплотную друг к другу и клином, подобно вагонной сцепке, тащились медленней шага ребенка. Максимов собирался сунуться на обочину, но и там ему места не нашлось. Мешало металлическое ограждение. Автомобилисты гудели и пререкались, кричали оскорбления тем кто, рискуя, пытался пролезть вперед на лишние несколько сантиметров. Максимов положил голову на руль. Что-то опустилось в нем, и вся эта затея показалась глупой и бесполезной. Он же не спецназовец. Его работа ковыряться в отчетах в уютном кресле за большим столом, решать организационные задачи, курировать работу следственных групп, взаимодействовать с отделами. Все что угодно, но только не гоняться за преступниками, лучше подготовленными физически с огнестрельным оружием наперевес. Максимов прибавил звук на магнитоле. Начались новости. Диктор поприветствовал публику и сразу передал слово специальному корреспонденту с Нижнего Новгорода. Взволнованный женский голос перекрикивал порывы ветра и вещал: «. Трагедия, за которой в прямом эфире наблюдали миллионы россиян, кажется, завершилась. Рейс 1661 следовавший из Красноярска в Санкт-Петербург, с которым несколько часов назад была потеряна связь, совершил экстренную посадку в аэропорту Нижнего Новгорода. В региональном центре МЧС подтвердили, что лайнер раскололся на две части, произошло возгорание, которое быстро удалось локализовать. Выживших пассажиров эвакуировали. Пока остается неясным количество погибших и раненых, но уже доподлинно известно, что депутат Госдумы Глеб Воронской погиб. На борту лайнера уже работают следователи. » Максимов отвлекся на черный внедорожник BMW, нагло втиснувшийся между ним и задохлым микроавтобусом. «. Главным остается вопрос, что произошло на борту ничем не примечательного рейса? Официальный комментарий удалось получить несколько минут назад на брифинге главы комитета по связям со СМИ Гульнар Акишевой вместе с главой службы по защите конституционного строя и борьбы с терроризмом Бузуновым Николаем Валерьевичем. Давай послушаем фрагмент» Режиссер включил запись с брифинга. Защелкали объективы фотоаппаратов. Говорил Бузунов: «. Когда поступил сигнал о возможном захвате воздушного судна, в воздух сразу был поднят самолет для перехвата и установления визуального контакта. В результате проведения оперативно-розыскных мероприятий удалось установить, что самолет был захвачен Мухутдиновым Богданом Петровичем ранее судимым по статье 239 УК РФ за создание религиозного объединения «Свидетели апокалипсиса» и статьи 110 доведение до самоубийства десяти членов своей секты. Мухутдинов неоднократно признавался невменяемым, проходил лечение в психиатрических клиниках и освободился три года назад. Его целью было направить самолет на объекты инфраструктуры крупного города для достижения максимального людского ущерба. Я сейчас не хотел бы забегать вперед и раскрывать детали всей операции до завершения расследования, но отмечу, что благодаря героическим действиям сотрудников ФСБ и неравнодушных пассажиров была проведена беспрецедентная в истории всего мира спецоперация, не позволившая воплотить злой замысел террористов, которая безусловно войдет в историю. К сожалению, мы не смогли уберечь всех. Поняв, что проиграл, этот зверь начал убивать заложников. От себя хочу добавить, что все обстоятельства этого преступления будут тщательно расследованы, а сообщники Мухутдинова найдены и представлены суду. Нашу страну не удастся сломить этой грязной вылазкой сумасшедшего, решившего управлять чужими свободными судьбами. Пока я жив и занимаю этот пост, я этого не допущу. Уверен, что ему подобные услышат мои слова. Лучше бегите, еще не поздно или мы вас достанем. » Максимов слушал в недоумении. Что это за наспех сплетённая ложь? Как Певчий мог допустить это? Если только Бузунов не поставил и его на колени. В свете горящих фар, Максимов заметил в крайне левом ряду в окне автомобиля седую голову старика с впавшими щеками. Максимов прищурился чтобы рассмотреть получше. Это Матлаков. Чтобы протиснуться наружу Максимову пришлось втянуть живот и почувствовать себя червяком. Раскрытая дверь уперлась в крыло соседнего BMW, проделав там вмятину. Водитель внедорожника начал кричать и размахивать руками. Он собирался выйти, но BMW тоже подперли со всех сторон. Максимов пробрался между автомобилями и спрятался за соседним от Сандеро микрогрузовичком. Матлаков услышал крики водителя BMW и с любопытством его рассматривал. Максимов встретился с ним взглядом. Матлаков едва не вскрикнул от радости. Максимов махнул ему рукой, указывая чтобы тот выбирался. Ветер пронизывал мокрую одежду Максимова насквозь. От холода и страха стучали зубы. Пахло выхлопными газами. Сандеро передней частью было зажато с боков забором и микрогрузовичком, что определенно притормозит сопровождающих и даст возможность Максимову с Матлаковым перебраться через ограждения и скрыться в парке Сокольники. Фиксатор блокировки дверного замка выскочил вверх. Матлаков с опаской посмотрел на сопровождающих, затем резко открыл дверь и бросился бежать. Максимов ухватил его за иссохшее плечо и потянул за собой. Они змейкой пробрались между машинами к забору на обочине. Первым перелез Матлаков, его пришлось слегка подсадить. Когда пришла очередь Максимова его, внезапно, ухватили за шиворот и потянули назад. Максимов упал на голый асфальт, ударился головой. Над ним стояла огромная фигура размером с дом, круглая голова росла прямиком из плечей, несоразмерно длинные руки тянулись клешнями к лицу. — Ты че упырь, берега попутал! А? — громила пнул Максимова по ребрам. — Ты мне за крыло ответишь, корпат недоделанный. Я тачку три дня назад взял. Позади него взбалмошные бежали Альбинос с напарником. Первый держал в руке красное удостоверение и, потянувшись на цыпочках, показал водителю BMW. — Федеральная служба безопасности. Отойдите, пожалуйста. — Да этот упырь мне машину помял. Громила не дал им прохода. — Сначала я сам с ним поговорю, вам ясно, угольки? Альбинос опешил от такой наглости, но продолжал держать раскрытое удостоверение, в надежде, что это все же даст эффект. Максимов попытался нащупать пистолет. Он пропал. — Ты кто такой вообще? — не унимался громила. Напарник шепнул пару слов Альбиносу и тот тоже вытащил из-за пояса пистолет. — Отпустите. Отпустите его, — Матлаков стоял в низине за забором и нацелил пистолет Максимова на громилу. Максимов перекатился на живот и прополз под ограждением. Матлаков сжимал рукоятку через белую салфетку. Руки его тряслись, а взгляд был, как у загнанной в ловушку лани. — Отец, — громила развел руками. — В сторону ствол убери, ясно тебе? — Все уйдите туда, — Матлаков указал пистолетом направление. Альбинос с напарником отошли. Громила так и не шелохнулся. — Я твою тачку забираю, понял, корпат? — За нами пойдете, пристрелю, — Максимов забрал пистолет у Матлакова. Вместе они направились в парк. Громила показал средний палец. Альбинос кому-то звонил. *** Максимов то и дело утопал в грязи, приправленной опавшей листвой. Матлаков останавливался, чтобы отдохнуть, упирался руками в колени и долго кашлял. Выбившись из сил, старик все же не сдавался и продолжал передвигать алюминиевые ноги. Они пересекли парк по не освещенным местам и вышли на Охотничью улицу, поймали попутку. Остановился дедуля на старенькой шестерке голубого цвета. — Ребят, вы, что на ночь глядя по грибы ходили? Максимов наставил пистолет на него. — Не надо. Вы что, — Матлаков схватил его за руку. Водитель сглотнул слюну краноподобным кадыком и незаметно выжал сцепление. Максимов навалился в открытое окно и выдернул ключ из зажигания. Двигатель-ветеран заглох. — Нету денег мужики. Максимов открыл дверь и вытянул старика наружу. — Слушай сюда, отец. Я тебе новую куплю, прямо с конвейера. Чекисты мы, государственных преступников преследуем. Нужна твоя гражданская помощь. — Не чекисты вы никакие, — дед выправил коричневый пиджак и встал смирно. — Пистолет то не нашенский. Я сам в органах работал. Был бы помоложе, положил бы вас тут и не моргнул, уроды. Максимов не нашел, что ответить. По молодости Максимов много повидал советского раритета, но этот будто вчера сошел с чугунного конвейера. В салоне, казалось, еще витало дыхание молодых советских сборщиков, затягивающих болты отвертками с потертыми деревянными ручками. Руль плетенный вручную, панель аккуратно подклеена в местах трещин и сколов, натёрта до заводского блеска. Двигатель не ревел, тянул, как заправская лошадь. Матлаков стал вести себя странно. Он поджал скрюченные ладони к груди и пристально осматривал машину, заглядывал под сидение и в бардачок. — Ты в порядке? Болит что? Матлаков поскуливал, как собачка, желающая в туалет. Он крепко сжимал челюсти и громко дышал носом. Размера узких пазух не хватало, чтобы насытить легкие. На заднем сидении лежал пакет с одеждой. Матлаков достал оттуда белую рубашку, чистую и выглаженную. Запустив руки в ткань, он обтер кожу ладоней, рук, лица — все отрытые части тела. Закончив, он растёкся по сидению и задышал размеренней. — Мое проклятие, — он осмотрел окрестности. — Куда мы едем? — В Домодедово. — А что полетим куда? Максимов обеими руками крепко сжимал тяжелый руль. Машина отлично держала скользкую дорогу. — Владимир, умоляю расскажите, что произошло? — А тебе что рассказали, эти? — Ничего. Никто со мной не говорил. — Куда везли, не сказали? — Сказали к вам на Лубянку. — Ко мне, — усмехнулся Максимов. — Да кончить они тебя хотели. — Это как — кончить? — А вот так. — А что я сделал? — Матлаков посмотрел на себя, будто ответ лежал где-то на нем. — Как всегда, оказался не в том месте не в то время. — Но я только хотел помочь. Дворники качались слишком медленно, чтобы вовремя очищать лобовое стекло. — А самолет, что с ним? Максимов рассказал о жесткой посадке и о том, что успел предупредить брата о необходимости найти осколок и спрятать в шкатулку. — Странно, почему он сразу не вез его в шкатулке? Не было бы ничего этого. Бессмыслица какая-то. Весь день Максимова одна сплошная бессмыслица. — Его нашли? — Не знаю. — Вы же найдете, верно? Осколок нужно сразу уничтожить. У меня племянник в городе живет. Он пожарник. Можно ему позвонить, он поможет. — Сам разберусь. Максимов достал телефон, тот потяжелел и не включался. Должно быть, намок, когда Максимов упал в лужу. — Дай телефон. — У меня нет. Забрали. — Ладно. Мне нужно чтобы ты подтвердил свои слова кое-кому. — А как я подтвержу? Я же ничего не знаю. Вот Марис, он знает. — Он сбежал в Ригу неделю назад. Матлаков задумался. — У него сестра там жила, насколько я помню. С Людой они ездили к ним погостить каждый год. — Адрес знаешь или имя? — Нет. Он никогда подробно не рассказывал о семье. От приоткрытого окна в лицо летела освежающая морось. — Ну а ваш брат. Он в порядке? — Он жив, но. Максимов не смог подобрать слова. — Но с ним что-то неладное, так? — Матлаков отмахнулся. — Простите, если я слишком цепляюсь. Нервничаю просто. Вон руки трясутся до сих пор. Вроде старый дурак, но никогда ни от кого не бегал. — Ты говорил, что жена Болодиса. эм, как ее имя? — Люда. — Люда. Она считала себя другим человеком, или что-то в этом роде? — То же происходит с вашим братом? — Похоже на то, — Максимов кивнул. — Его брат близнец Артур умер несколько лет назад, и теперь Кирилл. он как бы ведет себя как он. Не знаю, как объяснить. — Нет, нет. Продолжайте. Он откликается на его имя? — Более того он говорит как Артур, ведет себя как Артур. Ухмылки, словечки всякие. Как такое может быть? — Никак. Это иллюзия. Очень мощная и убедительная для него, и абсолютно неприемлемая для окружающих. У братьев близнецов сильная связь. Облучившись осколком, мозг вашего брата полностью отключился от своей личности и переключился на другую. Провалы в памяти мозг замещает воспоминаниями из прошлого, либо придумывает ложные. Совсем скоро у него начнутся личностные конфликты. Правда и иллюзия настолько смешаются в нем, что он не сможет их отличать. — Что-нибудь можно сделать? — Посмотрите на меня. Я осознаю свои обсцессии, но ни один врач не смог мне помочь, — Матлаков смотрел на свои ладони. — Муравьи, я вижу их повсюду. На этом кресле, на панели, у себя дома или на улице. Они заполонили все вокруг и если я не буду держаться от них подальше, они уничтожат меня. — Матлаков улыбнулся удивленной реакции Максимова. — Я знаю, что их нет. Они плод моего воображения. На ваш вопрос, Владимир Иванович я могу ответить только нет. Эта болезнь вызвана чем-то более могущественным, чем мы и вылечить ее человек не способен. Впереди показался пост ДПС. Максимов перестроился в крайнюю левую полосу и спрятался за большегрузным автомобилем. Внезапно грузовик резко затормозил, из-за кабины, пересекая несколько полос, выскочил полицейский с палочкой. Максимов надавил на газ и объехал его. Автомобиль ДПС включил звуковой сигнал и маячок, выехал на дорогу следом. Полицейский на ходу запрыгнул в открытую дверь. — Пристегнись, — холодно сказал Максимов. Он включил четвертую передачу, разъяренный двигатель изводился рычанием и оборотами. — Мы же не убегаем? Это же милиция. Максимов контролировал зеркала заднего вида и вилял между встречными автомобилями. — Боже, — Матлаков накинул ремень. Стрелка спидометра замерла на 130 и, как бы двигатель не старался, выше не поднималась. Преследователи нагоняли. В громкоговоритель приказали остановиться, пообещали стрелять. — Надо остановиться. Вы же из органов. Объясните им все. — Если остановимся, нас закопают в этом же лесу. Полицейский выстрелил. Пуля угодила в кузов чуть выше обода заднего колеса. Матлаков вскрикнул. Преследователи перестроились и оказались справа. Еще выстрел. Пуля попала в колесный диск. Максимов резко надавил на тормоз. Поравнявшись с полицейской машиной, он вывернул руль вправо. Удар пришелся в область багажника. Машину ДПС развернуло поперек дороги. Следовавший сзади внедорожник со всего маху врезался во, внезапно возникшее, препятствие. Сомкнувшись в единый сплав покорёженного металла, автомобили улетели в кювет. В зеркале заднего вида Максимов разглядел тонкие падающие сосенки с краю обочины. — Боже мой, — воскликнул Матлаков. — Они же живые, правда? — Главное, что мы живые. *** Максимов стоял у ворот въезда в зону посадки Домодедово и наблюдал за взлетающими самолетами. К воротам приблизились два черных автомобиля. Кортеж Певчего. Максимов пошел вперед по направлению движения, а когда автомобили приблизились вплотную вышел на дорогу и перекрыл движение. Мерседес встал колом в десяти сантиметрах от его ноги. С автомобиля вышли трое мужчин. Все они одеты в черные костюмы, под которыми скрывается бронежилет, предающий хозяину ложный вид накаченного торса. Двое осмотрели окрестности, а третий проследовал к Максимову. — Мне нужно поговорить с ним. Скажи, моя фамилия Максимов. Максимов мог бы показать удостоверение и не пришлось бы разыгрывать этот цирк, но он оставил его в машине, сушиться на печке. Охранник положил руку на кобуру и приближался. Из дальней машины вышел Певчий. — Пропусти его. Максимов проследовал мимо агрессивного охранника в машину. — Вышли все, — скомандовал Певчий. Водитель с охранником повиновались. Скулы Певчего сжимались и разжимались, словно жевали стальную жевательную резинку. — Ты что нахрен натворил? — Певчий сомкнул кулаки и едва не бросился на Максимова. — Ты кем себя возомнил? — Игорь Федорович, я не понимаю, — Максимов съежился под натиском начальника. — В городе объявлен перехват Вулкан-5, твое фото по всем инстанциям разослали. Приказано стрелять на поражение, а ты тут расхаживаешь по аэропорту и еще посмел ко мне прийти. Певчий хлопнул ладошкой по кожаному сидению. — Бузунов уничтожает улики, скрыл свидетеля моего. Если бы я его не вытащил, они бы его закопали, — сказал Максимов. — Что ты несешь вообще? Николай Валерьевич мне уже телефон оборвал, что ты выкрал человека, которого везли на допрос в управление. Между прочим, по моему указанию. — Но Бузунов сказал, что не знает. Певчий оборвал его еще одним шлепком по сидению. Если следующий удар угодит ему по лицу, он лишиться нескольких зубов. — А ты вообще понимаешь, какое на нем сейчас давление и ответственность? Любой может запамятовать. Он ко мне сразу после совещания подошел и сказал, что свидетель у него и в безопасности. — Я думал, он следы заметает. Еще это заявление на пресс-конференции. — А что, по-твоему, мы должны были сказать общественности? Что существует неизвестная болезнь, делающая из обычного человека психа? — Я ничего не понимаю, — Максимов подпер ладонями голову. — Дурак ты, пробитый. Ты знаешь, что в аварии, которую ты устроил полицейский погиб, двое серьезно ранены? Максимов зарылся в ладони и молчал. — Ты что не мог просто позвонить? Тебе же звонили все, кто только мог. — Мой телефон сломался. — Сломался, — Певчий выдохнул, достал платочек из кармана и вытер лицо. — Я не знаю, как тебя мазать и не буду. Свидетель где? — Там, на первом этаже сидит, ждет. Певчий приоткрыл окно и приказал охраннику привести Матлакова. Губы его ездили друг по другу слева на право, как аттракцион «Лодочка» в парке развлечений. — Игорь Федорович, я не знаю, что на меня нашло. Я совершенно запутался. — Только мне теперь это распутывать. — Простите меня. Певчий выдохнул и заговорил спокойнее: — Осколок нашли в свинцовой коробочке за пределами аэропорта, в лесополосе возле трассы. Его отнесло взрывом, вместе с останками стюардессы. Кенжабетов сказал, это ты попросил. Максимов кивнул. — Это было правильным решением. Бузунов человек старой закалки, привыкший все ракетами решать, но он никогда не ставит личный амбиции выше государственных интересов и ошибки признавать умеет. Если бы ты это понял, вы бы вместе могли решить все минимумом жертв. Из дверей аэропорта вышел охранник с Матлаковым. Они направились к машине. — Местные ядерщики уже проверили осколок, и только руками развели. Проверили всеми возможными дозиметрами и ничего. Матлакова усадили в машину. Увидев Максимова, он слегка успокоился. Певчий представился. — Как раз звонил заместитель министра обороны. По вашу душу, Владилен Михайлович. Матлаков осторожно оглядывался в поиске разъяснений. — Я прошу прощения за некоторые неудобства связанные с Владимиром Ивановичем. Он несколько преувеличил ситуацию. Тот самый осколок, или как там его правильно называете, найден и находится под защитой. — Это отличные новости, — Матлаков посмотрел на Максимова в поиске поддержки, но в ответ ничего не получил. — Его сегодня же доставят спецрейсом в институт военных исследований под патронажем Министерства обороны. Улыбка на лице Матлакова исчезла. — Чтобы что? Изучать? — Минобороны хочет, чтобы вы приняли в этом непосредственное участие. Матлаков замолчал, а потом, будто размороженный, выкрикнул: — Нет! И нет, и нет. Я не приближусь к нему и на километр. Одумайтесь, это не игрушка и никакой пользы не принесет. Его нужно уничтожить. Сегодня же. — Пострадали сотни людей, десятки погибших. Эта угроза, о которой нам не было известно ранее. Чтобы предупредить ее возникновение в дальнейшем мы должны знать ее природу. Научиться противостоять. — Вы не представляете, с чем имеете дело. Эту угрозу не побороть. — Именно поэтому мы и хотим привлечь человека, который сталкивался с ней. Вы же геофизик. Эта работу никто не сделает лучше. — Марис сделает. Обратитесь к нему, он об этом мечтал всю жизнь. А я же просто псих и лжец, — Матлаков потянулся к дверной ручке. — Постойте, — Певчий потянулся к его руке, но остановился за мгновение до прикосновения. — Тот человек организовал это страшное преступление. Он знал о последствиях и пошел на это осознанно. Рано или поздно он будет найден, но место его не в лаборатории, а в тюрьме. Его ошибки уже не исправить. Я знаю о вашем прошлом, о репутации. Это шанс все исправить, послужить стране, восстановить доброе имя. Ваши советы и опыт бесценны для наших ученых. — Я боюсь, что не смогу. — Я уверяю, что будут приняты все меры предосторожности, выделено должное финансирование, привлечены лучшие специалисты. — Я согласен с Игорем Федоровичем, — сухо поддержал Максимов. Матлаков заметил в кармане заднего сидения упаковку влажных салфеток. Выдернув несколько штук, он судорожно вытер лицо и руки. — Боже мой. Я сам иду навстречу тому, от чего бежал всю жизнь. — Вы делаете верный выбор, — Певчий убрал телефон. — Вас отвезут на место и проинструктируют. Матлаков кивнул. Охранник сопроводил его в другую машину. — А мне что делать? Певчий поджал губы, словно и забыл о существовании Максимова. — Включи телефон, езжай домой и сиди. Я отменил перехват, но разруливать все будешь сам. Сверкая ярко-красными огнями, автомобили влились в общую массу вереницы следующего в столицу транспорта. Максимов шваркал, отяжелевшими от воды, туфлями к автобусной остановке. То и дело он наступал в лужи, или нарочно проходил мимо, чтобы автомобили его обрызгали. Им одолело чувство жалости к самому себе, хотелось подвергаться еще большему унижению, наблюдать со стороны как жизнь сбрасывает на него новые и новые испытания, не посильной ношей прижимающие к земле. Больше нет сил сопротивляться. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ *** Следующие дни прошли для Максимова в тумане. Он поселился у матери. Начал пить. Бутылка виски уносила его разум в забытье, отключала сознание. В голове ворошились и бушевали воспоминания о детстве, юности, о жене и детях. А потом он просыпался и снова пил и вновь отключался от реальности. А еще он ждал. Ждал, что за ним придут. Пугался каждого звука, считал чужие шаги, слушал шахту лифта. Но никто не пришел на следующий день, как не пришел и через день. Только однажды приезжал Долгин. Максимов плохо помнил разговор с ним. Он вернул машину и принес багаж Кирилла — спортивную сумку и опись содержимого. Максимов убрал все в шкаф, чтобы мать не приметила. Когда Максимов пришел в себя, воспоминания прошедших дней перемешались. Он даже не мог сообразить, сколько прошло времени. Календарь твердил, что уже вторник. Его знобило, болела голова. Все эти дни мать почти насильно кормила его. От вида пустых бутылок и грязно-желтой жидкости на донышке его стошнило. Максимов проверил входящие звонки. За прошедшие дни никто ни разу ему не позвонил. Это не укладывалось в голове. Исходящие вызовы менее обрадовали. Он много звонил жене и даже детям. Все звонки остались без ответа. Мать приготовила яичницу. Сверху посыпала зеленушкой, как в детстве. Вспомнился завтрак в шестиметровой кухоньке дома, в Красноярске. Близнецы обычно сидели по бокам от старшего брата. Они так часто бесились за столом и переворачивали друг на друга тарелки, что это была вынужденная мера. Он немного поел хоть в горле и стоял спиртовой ком. Мать расстроилась, что пирожки с капустой остались нетронутыми. Максимов нашел в шкафу старые джинсы и черный свитер с высоким горлом. Одеваясь, он представлял, как входя в кабинет, видит, что вокруг все перевернуто вверх дном, следователи упаковывают коробки с документами и опечатывают компьютер. Тяжелые наручники с проржавелыми душками лежат на столе. Конечно за ним давно устроено круглосуточное наблюдение, прослушивается телефон, допрошены родственники и соседи, составлен список имущества и недвижимости. Он совсем голый, как на ладони. Вот почему они еще не вломились к нему. Они знают, что он придет сам. Именно это он и собирался сделать. Максимов собрал вещи и документы. На глаза попался свернутый вчетверо лист — опись вещей сумки Кирилла: рубашка хб — 2шт, электробритва — 1шт, трусы хб — 3шт. Максимов собирался смять его и выбросить, но один пункт в конце привлек его внимание: ожерелье из высушенных костей животных — 1шт. Максимов вытащил из шкафа рюкзачок и отыскал то самое ожерелье. На высушенных сухожилиях были нанизаны трубчатые кости и разноцветные камни, а в центре висел череп мелкого грызуна с открытой пастью. Ожерелье сделано по образу и подобию того, что он нашел в квартире Болодиса, того, что тот тридцать лет назад снял с шеи шамана. Они сделаны рукой одного мастера. Максимов схватил телефон и набрал номер красноярского следователя. Он потребовал переслать ему фоторобот мужчины, навещавшего Левандовского в гостинице. Минуты ожидания тянулись мучительно медленно. Может быть здесь какая-то ошибка? Ему подкинули это в сумку. Этому должно быть логическое объяснение. Фоторобот отобразился на экране. Максимов без труда узнал знакомые нотки лица. Никаких ошибок. Это Кирилл. *** Пассажиров с серьезными увечьями и травмами разместили в клинике имени Склифосовского. Всех остальных секретно доставили в другое, не менее известное среди специалистов учреждение — центр неврологии РАМН. Максимов добрался туда в течение часа. По периметру выставлено оцепление из сотрудников МВД и ФСО. Ребята они хорошие, но работать втихую совершенно не умели. По большей части они здесь, чтобы вылавливать зыркающих журналистов. Лучшие психотерапевты и психиатры со всей Москвы прибыли в центр неврологии. Их собрали чтобы найти ответ на главный вопрос — как помочь людям с тяжелыми формами психических заболеваний, которые еще пару дней назад были абсолютно здоровы? Медиков разделили на несколько независимых групп, прорабатывающих различные теории и методики лечения. Работа предстояла не малая. Требовалось поднять историю всех болезней с младенчества, составить полный анамнез пациентов и родственников, изучить течение заболевания, разобраться в причинах. Кроме пассажиров рейса 1661 сюда разместили пассажиров с рейса 754, а также тех, кто подвергся облучению в Красноярском аэропорту. Первое неврологическое отделение, куда разместили больных было оцеплено, вход осуществлялся строго по пропускам, а само отделение стало напоминать гигантскую лабораторию, где живые люди превратились в подопытных мышей. Обо всем этом Максимову рассказал главный врач клиники Николай Ильич Кузьменко, которому поручили руководить группой, курирующей пассажиров рейса 1661. Удостоверение СУ ФСБ позволило Максимову не только миновать охрану, но и развязать язык замкнутому в своих мыслях доктору. — Я пока в замешательстве относительно причин всех этих расстройств. У многих в анамнезе нет и намеков на психические отклонения. Токсикология чистая, — Кузьменко взглянул на Максимова с настороженностью. — У меня складывается стойкое ощущение, что вы нам недоговариваете. Должно быть еще что-то. Такие симптомы не могут возникнуть из ничего. Кузьменко почесал бороду через опущенную к подбородку маску. — Один из пациентов мой родной брат. Максимов Кирилл. Я хотел бы его увидеть. — У меня указание, никаких посетителей. Тем более к нему. — А что не так именно с ним? Они остановились у палаты под номером 221. — В психотерапии есть термин Идентификация. Он означает отождествление себя с другим человеком. Кирилл утверждает, что он, якобы его младший брат Артур, покончивший собой несколько лет назад. — Нет, Кирилл убил его. — Мне не были известны эти подробности. Хм, думаю сей факт можно интерпретировать как развитие защитного механизма вытеснения негативных воспоминаний и чувства вины. Нужно использовать этот факт в когнитивной терапии, — Кузьменко замер в задумчивости, а потом продолжил. — Все это очень странно. В общем с остальными пациентами ситуация не прозрачнее. Он категорически отказывается принимать лекарства. А со вчерашнего дня вообще отказался с нами разговаривать. Как это похоже на Артура. В своей жизни он ни разу не принял даже таблетку от головной боли. Максимов обошел Кузьменко и встал спиной к охраннику. — Дайте мне хотя бы пять минут. Это останется между нами, а я вам приоткрою некоторые причины того, что случилось. Конечно же, также строго конфиденциально. Кузьменко задумался. Затем натянул маску на лицо и протянул из кармана свежую. — Наденьте. И да, постарайтесь его не злить. Вчера всем отделением успокаивали. Максимов вошел в палату. Дверь оказалась скрипучая. Едкий звук отразился на лице брата недовольным свертыванием лицевых мышц к носу. Палата оказалась небольшой, но уютной. Стены белые, вымыты до блеска. Кровать металлическая с высокой спинкой и бортиками, покрыта массивным одеялом, напоминающим гигантскую подушку. Лицо у брата перекошено гематомой под глазом. Права рука и ключица перебинтованы, как и грудь. Жирные волосы местами застыли торчащей проволокой. — Батя. Они обнялись. — Как я рад тебя видеть. И сними ты эту маску, я не заразный. Максимов снял. — Да у тебя морщинки появились. Будто сто лет не виделись. Нет, это не Кирилл, это определенно не Кирилл. Максимов присел на край кровати. — Я уже три дня прошу, чтобы дали возможность тебе позвонить, а мне говорят, нет тебя. — Да, я это. Уезжал в командировку на выходных. Как ты вообще? Смотрю, рука перевязана, перелом? Он взглянул на свои бинты, будто сам только заметил их. — А это то. Вывихнул при посадке. Ничего серьезного, я бы уже снял. И вот головой еще стукнулся чуть, — он привстал, поставил подушку вертикально и облокотился. — Ты отделался легким испугом. — Хорошо, что ты пришел, наконец. Тут полная неразбериха твориться. Эти врачи даже не могут в документах нормально разобраться. Нереальная бездарность. Упорно считают меня Кириллом. Я им говорю, паспорт мой посмотрите, а они мне таблетки суют. Ты же меня знаешь, я под расстрелом эту химию жрать не буду. Ты поговори с ними, подтверди, что я это я. — Я поговорю, — Максимов открыл бутылку воды и сделал несколько глотков. — Держат меня взаперти, как в тюрьме. Все говорят должны следователи прийти поговорить. Или ты как раз за этим? — Вроде того. — Кстати, тот осколок, нашли его? — Да, нашли. Стюардесса успела убрать его в шкатулку. Он облегченно выдохнул. — Ты не мог бы выяснить в какой она палате? Ее Катарина зовут. Хочу попроведовать и передать кое-что. Врачи мне не говорят ничего, я им больше тут не друг, похоже. — Она погибла. — Вот блин. Как же жаль. Слова, мимика, ухмылка. Это Артур. Это точно Артур. Повисла неловкая пауза. Брат свесил голову на бок и глядел в пол. — Не плохо тебя устроили, — Максимов осмотрелся. Брат последовал за его взглядом и выдавил улыбку. — Только телевизор не дают смотреть, фашисты. И форточку открыть, от этой спертой вони уже тошнит. — Знаешь же наши больницы. Я попрошу, чтобы телевизор включили. — Да, ладно. Неважно совсем, — брат махнул рукой. — Как там мама? Думал, с собой ее привезешь. — Она простудилась немного. Не поехала. — Если получиться, в следующий раз пусть приезжает. Я ей обещал вещи и фотографии из старой квартиры привезти, они у меня в сумке. Мне сказали, ее родственникам передали. — Она у нас. Его память начала дорисовывать несуществующие события. Фотографии те должен был привезти Артур вместе с вещами из старой квартиры в Красноярске. Но так и не успел. — Да и с тобой мы посидеть собирались, помнишь? Барселона же играть должна на этой неделе. Хоть бы уговорить врачей, чтобы здесь посмотреть. Тот матч был два года назад. Какого черта он присваивает себе чужую жизнь? Максимову вдруг захотелось свернуть ему шею. — Еще успеем. — Да и еще. Ты не мог бы выяснить контакты родственников одной погибшей пассажирки? Я хотел бы поговорить с ними, узнать, где ее собираются похоронить. — Без проблем. — Только имя знаю. Наталья, лет около тридцати. Короткие волосы. — Наталья, — повторил Максимов и задумался. — На борту была только одна Наталья Ворошилова. Тридцать один год. Она в списке живых. Лицо брата окаменело. — Ты точно ничего не путаешь? Максимов машинально ударил по карманам. — Списка с собой нет, но я точно помню, что среди погибших нет такой. Брат свесил ноги с кровати. — Ты куда? — Если она жива, значит, ее держат тут. — Подожди, давай я сам поговорю с доктором. — Я сам ее найду. Брат направился выходу, но Максимов встал на пути. — Тебе нельзя выходить. Охрана тебя не пустит. — Да плевать мне на охрану! Какое право они имеют меня тут запирать? Я что подозреваемый или зэк? Тогда пусть предъявят обвинение. — Артур, — выговорил Максимов, а по сердцу резануло лезвием. — Послушай меня. Ситуация очень серьезная. Существует вероятность, что вы можете быть заразны. Я попал к тебе по большому блату и сильно рискую. Есть приказ не выпускать никого, пока анализы не будут готовы. Не подводи меня, очень прошу. Брат подвигал нижней челюстью и отступил. Открылась дверь. Вошел Кузьменко. Он остановился за ширмой так, чтобы его видел только Максимов. Кузьменко постучал по часам на руке. Время истекло. — Кто там? Это доктор, да? Доктор! Кузьменко выглянул из-за ширмы. Максимов вымолвил губами: «Еще пять минут» — Николай Ильич, это же вы, — брат скрестил руки перед собой. — Пассажирка, Наталья Ворошилова. Она здесь, на этаже? Кузьменко растеряно посмотрел на Максимова. Тот едва заметно кивнул. — Да, она здесь. На третьем этаже, в хирургии. — Как она? — У нее огнестрельное ранение плеча, закрытая черепно-мозговая. Ее уже прооперировали, жизни не угрожает, — Кузьменко прервался и снова глазами попросил разрешение у Максимова продолжить. — Но есть другие осложнения. — Какие? — спросил Максимов. — У нее признаки сильной депрессии. Также наблюдаются симптомы шизофренического расстройства личности, галлюцинации, суицидальная склонность. Слабая реакция на внешние раздражители. — Только не смейте ее кормить вашими пилюлями, ясно? Кузьменко проигнорировал. — Я думаю, что Артур сможет увидеться с ней, когда ее переведут из хирургии, не так ли? — спросил Максимов. — Эм, да. Я это организую, — подыграл Кузьменко. — Подождите меня за дверью, я буду через пять минут. Кузьменко надул глаза от возмущения, но в противостояние вступать не стал. — Я не должен был бросать ее в салоне, — брат смотрел в пол. — Ей нужна моя поддержка, они не смогут ей помочь. Максимов заставил себя положить руку ему на плечо. — Эй, ты все сделал правильно. Ты герой. Посадил настоящий самолет. Все умерли бы, если бы не ты. Она жива благодаря тебе. — Проклятый самолет, — брат отвернулся, вытер лицо и высморкался. Узенькие полоски солнечного света пробились между закрытыми жалюзи. На стене из теней нарисовалась решетка, напоминающая тюремную камеру. — Давай отвлечемся чуть. Для следствия нужно информацию собрать, — Максимов достал мобильный телефон и протянул экраном вперед. — Ты этого человека видел когда-нибудь? Брат всмотрелся и кивнул. — Да это тот мужик, что первым умер. Бумаги в рот напихал и задохнулся. Это у него осколок был? — Да. — Козлина, знал бы, пришиб в аэропорту еще. — Так, подожди. Ты его в аэропорту видел? — Ага, столкнулся с ним возле туалета. Он еще так странно посмотрел, будто знал меня. — А раньше ты его никогда не видел? — Да вроде нет, — брат еще раз внимательно посмотрел, прищурившись. — Нет, точно не видел. Максимов перелистнул на фотографию Мариса Болодиса. — А этого человека ты видел когда-нибудь? — Нет, — брат пожал плечами. — А кто это? — Посмотри внимательней, может быть, в аэропорту его видел или раньше. — Нет, точно не видел. — Ты уверен? — Батя очнись, — брат щелкнул пальцами перед его лицом. — Ты меня за кого принимаешь? Говорю же, не видел я его. Максимов кивнул и убрал телефон. Задумавшись, он решил промочить пересохшее горло. Жидкость хлынула в рот. То ли он перестарался с напором, то ли медленно глотал, но вода попала в гортань. Он закашлялся и опрокинул бутылку на себя. Брат собирался помочь, но Максимов отшагнул от него и поднял большой палец вверх, символизируя, что все в порядке. — Вот так здоровые и жизнерадостные тонут в стакане с водой, — брат усмехнулся. Максимов стянул с вешалки белое полотенце, вытер лицо, шею и руки. Краем глаза он заметил прямой и напряженный взгляд брата, следившего за его движениями. Максимов замер, но брат смотрел на полотенце, как гипнотизированный. — Ты уже видел это раньше? Брат зажмурился и потер виски. — Гребанное сотрясение. Голова раскалывается. Он улегся на кровать, обтер ладонями лицо. Спустя пару минут заговорил: — Вроде лучше. Наплывами как нахлынет, хоть стой, хоть в гроб. В дверь требовательно постучали. — Это за тобой, — брат встал напротив, протянул руку. Максимов пожал. — Жене привет и пацанам тоже. Скажи дядя Артур заедет в ближайшее время поздороваться. — Обязательно. — И не забудь, о чем я тебя попросил. — Конечно, я все сделаю. — Я на тебя рассчитываю. Кузьменко встретил Максимова в коридоре и, сложив руки на боках, смотрел, как преподаватель на школьника, опоздавшего на контрольную. — Мы же договорились с вами, Владимир. Мне пришлось охране соврать! — на последнем слове он сделал особое ударение, как если бы признался в чем-то непотребном. Максимов задумчиво пошагал по коридору. Кузьменко догнал его. — Подождите, мы же с вами договорились. Расскажите мне, что с ними случилось? Максимов остановился и шагнул к доктору. Тот с испугу отступил, уперся в стену. — Мне плевать, как ты это сделаешь, качай его таблетками, коли чем хочешь, но сделай так чтобы он пришел в себя. Я приеду вечером и хочу результат, иначе пожалеешь, что в медицинский пошел. — Мы. мы и так все делаем, — заикался Кузьменко. — Мало делаешь. Максимов направился к выходу. — Но вы обещали дать больше информации. — Совершенно секретно. *** Вернувшись в машину, Максимов открыл на смартфоне почту и нашел пятничное письмо Долгина. В нем собрана вся имеющаяся информация о Матлакове и Болодисе: биография, недвижимость в собственности, счета в банке. Все то, что вы хотите скрыть от других людей ФСБ без купюр может нарыть за совсем короткий промежуток времени. Максимов внимательно вчитывался в биографию Матлакова. За всю жизнь тот восемь раз бывал на лечении в различных психиатрических клиниках. Помимо прогрессирующей болезни, врачи отмечали у него умение достоверно защищать непопулярную в среде общения точку зрения, а также неумение пойти на компромисс, даже перед лицом убеждающих фактов. Фактов? А что есть факт? Общепринятая истина. Насколько эта истина объективна? Если факт выходит за границы знаний врача-психотерапевта, разве он перестает быть истиной? В сформировавшемся мире врача и уверенности в осознании сущего, такой факт становиться ложью. Вот почему Матлаков получил свой диагноз — патологическая ложь. Он не мог смириться и принять, что увиденное им в тайге лишь плод его воображения как настаивали врачи, и все приобретённые расстройства психики — результат воздействия психотропного оружия неизвестной человеку природы. На глаза попалось знакомое название психиатрического диспансера. Именно туда два года назад Максимов упек Кирилла после убийства брата. Судя по датам Матлаков был пациентов того самого диспансера в то же самое время, когда там лечился Кирилл. Максимов закрыл глаза и попытался собрать в голове все пазлы. Что же получается: Кирилл посещал Левандовского в гостинице. Кирилл был знаком с Матлаковым. Тогда какова их роль? И кто организатор? Марис Болодис? А что если Болодис всего лишь козел отпущения? Максимов открыл второе сообщение. Видео с камер видеонаблюдения в аэропорту Домодедово. Видеофайл запустился. Камера снимает с потолка прямо под стойкой регистрации N21. На подписи сбоку время 00.12. Мужчина подходит к стойке и протягивает паспорт. Судя по информации аэропорта это Болодис. На нем одна из его многочисленных шляп. Поля у нее широкие, прямые, закрывают верхнюю половину лица. Регистратор протягивает паспорт и посадочный талон. Болодис пропускает следующего пассажира и отходит назад, но частично остается в кадре. Видна его сумка, в которую он складывает документы. Следом он достает белоснежный платок и натирает руки, постепенно исчезая из кадра. Максимов несколько раз пересмотрел видеоролик. Для того чтобы прижать Матлакова к стенке этого недостаточно. Нужно что-то материальное и, кажется, Максимов знал, где искать. Судя по документам у Матлакова есть в собственности земельный участок в дачном поселке недалеко от Москвы и небольшой дом, доставшийся в наследство от сестры. Если Максимов прав, в руках у него окажется железобетонный козырь, которым он сможет выменять себе свободу. Дорога до садоводства «Малиновка-06» заняла у него почти три с половиной часа. Слоняясь по узким улочкам среди полуразваленных деревянных домиков, автомобиль постоянно застревал в грязи. Максимову приходилось выходить и откапываться. Когда он, наконец, отыскал участок под номером 78, его джинсы за счет налипшей грязи весили вдвое больше положенного. Большинство домов в будние дни пустовало. К тому же почти весь урожай уже собрали, а основная часть обитателей дачного кооператива — пенсионеры забаррикадировали домики на зиму. Расположение участка Матлакова было крайнее к лесу, безжизненно тянувшимся на десятки километров. Участок справа давно заброшен, а вместо дома обгоревшие угольки в форме фигвам из Простоквашино. Единственный участок поблизости, где теплилась жизнь, расположен напротив. Домик там облагорожен, аккуратные чистые грядки и вспаханная земля. Только дом стоит лицом к садоводству, а с обратной стороны обзор на участок Матлакова закрывали густые кусты яблонь и малины. Если и есть кусочек луны на земле, то это участок под номером 78 в садоводстве Малиновка-06. Дом на участке Матлакова с натяжкой можно было назвать домом. Скорее это сарай, наспех сколоченный из подручных досок. Самая старая из них прибита еще до рождения Максимова. Окна перекошены в форме ромба, одно из них пару десятков лет назад было дверью. Строительство подобных домов, как правило, начиналось в союзе и продолжалось десятки лет. В отсутствие денег год от года прибивалась новая доска, закутывалась очередная щель. В конечном итоге получалось нечто несуразное, как гараж набитый ненужным хламом, только в данном случае из этого хлама построен дом. В лицо подул освежающий ветерок с привкусом сырых удобрений. Ярко-желтые березки уже почти лишились золотой шубки и слегка подергивали худыми веточками. Завалы опавшей листвы взлетали в воздух и кружились колесом, распугивая рыжешёрстых белочек, запасающих на зиму еду. Дождь смыл все следы, и определить когда Матлаков бывал здесь последний раз невозможно. Максимов сорвал заржавевшую скобу на калитке и вошел. Чтобы пройти к дому требовалось преодолеть огромную лужу. Максимов пошел напрямик. Нога утопала в грязной жиже по щиколотку. Липкая грязь собиралась на кроссовках. Каждый шаг становился тяжелее предыдущего. Когда он выбрался на крыльцо, чем-то напоминавшее пристань на грязевом озере, ноги выглядели, как медвежьи лапы. Максимов выругался и обстукал ноги о деревяшку. Ошметки грязи осели на свитере, и попали на волосы. Несмотря на то, что внешне дом напоминал халупу, на которую едва дунь, и она завалиться, на двери висел увесистый замок. Судя по всему совсем новый. Максимов хотел заглянуть в окно. За стеклом, покрытым паутиной трещин, изнутри заперты металлические ставни. Хорошо, что он догадался прихватить инструменты в местном хозяйственном магазинчике на въезде. С помощью лома, молотка и отвертки он выломал металлические скобы на двери. Дверь оказалась неожиданно тяжелой. С внутренней стороны ее обнесли металлическими листами. Максимов включил фонарик на телефоне. Внутри стоял спертый запах сырости и прогнивших досок. Над проемом висела многолетняя паутина, чьи хозяева пауки, должно быть давно покинули это богом забытое место. В доме только одна комната. Повсюду полно старой мебели. Диван изъеден молью, а продавленные поролоновые подушки задеревенели. В шкафу висела старая почерневшая одежда, изорвавшаяся от времени и собственного веса. На комоде составлены распухшие от сырости пожелтевшие книги. Под кроватью валялись запчасти от старого пылесоса и кости дохлых мышей. Любой вор побрезгует что-либо взять в этом доме. Но, что тогда он здесь охраняет? Если это не внутри дома, то может быть под ним, в погребе? От стука под полом звучало эхо. Посреди комнаты лежал квадратный ковер. Когда-то он был красный с персидским узором, а сейчас практически сливался с черными промасленными досками. Максимов отодрал его от пола, но люка не обнаружил. Как не было его и вокруг полуразваленной печи и под кроватью. Максимов лег плашмя на живот и, подсвечивая фонарем, крутился вокруг своей оси, пока не заметил рядом с ножкой шкафа явно очерченную царапину. Шкаф передвигали. Он встал к стене, навалился всем весом и уронил тяжеленого гиганта. Несмотря на свой хлюпкий вид, шкаф от удара даже не повело. Сделан на совесть. Под ним он нашел четко выпиленный, сливающийся с полом, люк. Вместо ручки два едва заметных отверстия для пальцев, прикрытые чопиками. Люк со скрипом поддался. На поверку он оказалась просто крышкой без петель. Максимов посвятил вниз фонариком. Погреб глубокий, не более двух метров в длину и метра в ширину. Стены укреплены досками. Хлипкая деревянная лестница уходила в пучину грязевого озера, заполнившего дно. На поверхности плавали куски газет, пустая алюминиевая кружка с тарелкой, деревянные лучины и мелкие ветки. Спустившись вниз, Максимов замер на последней выступающей из воды жерди. Стены покрылись мхом и плесенью, а вонь стояла такая, что дышать приходилось только ртом. Собравшись с духом, он опустил одну ногу в воду. Опускал до тех пор, пока кроссовок не коснулся мягкой илистой земли. Вода поднялась выше колена. Максимов прошагал несколько шагов из стороны в сторону, ощупывая дно ногами, но не нашел ничего кроме рыхлой земли. Но было в ней что-то странное, она проминалась неравномерно, словно внутри еще были пустоты. Зажав во рту телефон, Максимов нагнулся и врезал руки в землю. Лицо его находилось в нескольких сантиметрах от поверхности воды, и в отражении фонарика он видел, напряженное от мерзости, собственное лицо. В полной слепоте он ворошил землю, как крот, пока не наткнулся на гладкую поверхность. На ощупь это толстый прочный полиэтилен. Покопавшись еще, он понял, что это сумка и она здесь не одна. Максимов копал дальше, пока ему не удалось вытянуть за ручки одну из них на поверхность. Это была китайская клетчатая сумка. Такие же грузили в машину Болодис и его сын. Максимов расстегнул молнию. От увиденного он отскочил в сторону и едва не уронил телефон. В сумке лежали отрубленные человеческие головы. Желтая кожа на лицах затвердела и блестела, как воск. Взяв себя в руки, Максимов подошел и посвятил фонарем, чтобы разглядеть лица. У него не осталось сомнений — это Марис и Валдис Болодис. Очевидно, что в остальных сумках точно не банки с соленьями. Максимов стремительно забрался по лестнице и выбежал на улицу. Яркий свет ослеплял. Его стошнило прямо под ноги маминой яичницей с зеленушкой. Он определенно нашел то, что требовалось. Нужно торопиться, чтобы успеть выменять себе свободу. *** Солнечный круг, опустившись к горизонту, расплылся сплошным розовым пятном по небосводу Москвы. В бесконечных бетонных городских зарослях, серых и невзрачных, постепенно зажигался свет. Иллюминация цепной реакцией, как вирус, заражала все вокруг. Грязь и пыль растворялись в темноте, чтобы наутро вновь появиться на том же самом месте. В столице просыпалась ночь. Максимов вбежал в здание управления ФСБ на Лубянке. Взлетел по лестнице на четвертый этаж. Засохшая на кроссовках грязь осыпалась, оставляя за собой песочный шлейф. Ошарашенные коллеги останавливались при его виде и перешептывались. Максимов ворвался в приемную. Секретарша Оксана, яркая брюнетка с пышными кудрявыми волосами, открыв рот, уставилась на него. Когда-то Максимов имел на нее виды. Он поставил грязные руки на стол и сквозь отдышку произнес: — Игорь Федорович еще здесь? Она спрятала голову в плечах, будто он спросил о названии третьей слева звезды в галактике Андромеда. Песок сыпался с его волос и лез в глаза. Он чихнул. Маленькая песчаная буря осыпала Оксану. — Оксана, ну? Здесь он еще? Она отрицательно покачала головой. — Когда уехал? — А вы, что не знаете? — тихо спросила она. — Не знаю что? Оксана перевела взгляд за спину Максимова в открытую дверь. На стене маячили тени любопытных сотрудников. Максимов захлопнул дверь и вернулся. — Игоря Федоровича сняли. — Как сняли? — Официально еще бумаг не приходило. Вчера он сам об этом сообщил и уехал. В дверь заглянул Долгин и позвал Максимова выйти. Они прошли на лестничный пролет, закрытый несколько месяцев назад не ремонт. — Какого хрена тут происходит? — Максимов почти выкрикнул вопрос, когда они оказались вдвоем. — Президенту не понравилось, как прошло с самолетом. Последней каплей стало санкционирование твоей операции по перехвату свидетеля. Смерть ДПСника до сих пор полос не сходит. — Не было никакого санкционирования. Я сам ее провел. — Мне шепнули, что Певчий так президенту доложил. Максимов спустился на один пролет к окну и открыл фрамугу, впуская свежий воздух. Он сел на корточки, прикрыл глаза и начал глубоко дышать. — Я три дня ждал, что придут за мной. Обоссывался от каждого звука. — Получается, Певчий пожертвовал должностью, чтобы тебя отмазать. — Зачем ему это? Долгин пожал плечами. — Ты что на улице ночевал? Максимов вернулся к Долгину. — Кто исполняющий обязанности? У меня информация особой важности. — Оксана тебе не сказала? — Долгин замялся. — Президент уже приказ подписал о назначении Бузунова новым директором. Максимов задержался за перила, чтобы не упасть. — Он же героем стал после речи на пресс-конференции, — будто оправдываясь, продолжал Долгин. — Его рейтинг сейчас выше чем у премьер министра. В интернете так вообще черти что твориться. Его просто боготворят. Максимова не покидало ощущение, что он попал в дурной сон. Нужно только дать себе пощечину и проснутся. Он вернулся в приемную. — Он здесь? — Максимов сделал упор на первое слово, и Оксана сразу поняла о ком он. Она кивнула и жестом руки пригласила войти. Бузунов стоял у большого Т-образного дубового стола еще дореволюционного производства с остроконечными углами и массивной столешницей, напоминающей гранитную плиту. На стене за спиной висел дежурный портрет президента, на который Бузунов, стоя полубоком, слегка поглядывал, как бы получая одобрение каждому своему действию. Новый директор говорил по служебному телефону. На столе лежала кипа документов. Бузунов перекладывал один листик за другим и диктовал в своей властной манере кому-то на другом конце провода, что и как он должен делать. Увидев Максимова, он сделал жест двумя пальцами, указав на стул. Максимов старался идти на цыпочках по чистому ковру, чтобы вымокшие кроссовки не скрипели. Это ему почти удалось. Бузунов закончил разговор и устроился в директорском кожаном кресле с высокой спинкой. — До сих пор дерьмо твое разгребаю, — он поднял кипу бумаг со стола и отпустил. Она грохнулась, как бомба с неба, выплескивая в воздух мелкие пылинки. Вибрация дубовых ножек добралась до пяток Максимова и спиралью поднялась по телу. Бузунов оценил его сверху вниз, прищурившись. — Слышал, ты бухаешь. Теперь вижу. — Это не то, что ты, — Максимов запнулся. — Вы подумали. — Ничего. Можно и на ты. Как раньше. Кипящая кастрюля информации внутри него, с которой Максимов мчался из Подмосковья, перестала пузыриться и охладела, стала совсем не важной, вторичной. — Хорошо, что ты не стал откладывать этот разговор, — Бузунов вытащил из стола несколько папок, скреплённых жгутом. Сверху приклеена бумажка с его фамилией. — Ты же понимаешь, что я не оставлю без внимания то, что ты сделал. Пусть Певчий говорит все что захочет, мы то с тобой знаем, чья это была идея. Максимов оторопел. — Не хочу вдаваться в причины. Скандалы мне сейчас не нужны, — Бузунов погрозил Максимову пальцем. — Так что эту папку я убираю в архив и забываю о ней. Ты работаешь дальше, вида не подаешь. Через полгода, когда все уляжется, переводишься по собственному желанию в СК или Прокуратуру. Я тебе все устрою. Максимов ощущал себя нашкодившим мальчишкой на приеме директора школы. — Я понял. — Сейчас возьмешь отпуск недели на три. Долгину всю информацию передашь. Он напрямую будет отчитываться мне пока Круглов не выйдет с больничного. А ты отдохни, приведи себя в порядок. Семейные дела утряси. Он еще смеет говорить о семье? Семье, разрушению которой лично способствовал. Бузунов кивнул, как если бы попрощался и принялся подписывать служебные документы. И вроде нельзя Максимову уже сидеть. Пора уходить. Ноги и тело зашевелились. Он поднялся с неудобного стула, расправил плечи. Все закончилось неожиданно быстро, и даже лучше чем можно было представить. Певчий спас его и он навечно ему благодарен. Максимов мог бы просто передать всю информацию о Матлакове Долгину, пусть зарабатывает звездочки, заслужил. Затем взять отпуск, уехать в Лаг-Вегас, ночами напролет играть в покер, забыться в пьянящем дурмане ослепительных огней города-праздника. И все бы хорошо, да только снова забурлила внутри него кипящая болотистая жижа из погреба Матлакова, отрубленные головы невинных отца и сына рвались на поверхность. Максимов присел обратно на стул. — Вообще-то я пришел сказать, что обнаружил труп Мариса Болодиса и его сына. Матлаков расчленил их и спрятал на своей даче, чтобы подставить. Уши Бузунова напряглись, как у кролика, рука замерла, выведя только половину подписи на очередном документе. — Матлаков загримировался в Болодиса и имитировал вылет в Ригу. На борт самолета он так и не поднимался. Он провел всех вокруг пальца, а мы сами дали ему то, что он хотел. Он организатор терактов на обоих самолетах. Бузунов встал и обошел стол, присел на угол напротив Максимова. — Мои люди выяснили это сразу. Нашли видеозапись из кафе в Питере, где Матлаков встречался с Лукасом Левандовским. Его уже прижали, он ничего не отрицал. — Он уже в СИЗО? Бузунов поджал губы и слегка простукал больное колено. — Матлакова теперь курирует Минобороны. Мы туда не лезем. — То есть он не задержан, а продолжает руководить проектом изучения осколка? Бузунов кивнул. — Но по его вине погибли люди, сотни заражены и потенциальные трупы. Ущерба на бог знает сколько. Он же головы людям отрезал. Бузунов ухмыльнулся, как отец, объясняющий сыну происхождение детей. — Тебе нужно глубже взглянуть. Если бы не инцидент с самолетами, разве бы мы узнали об осколке? Матлаков же десятилетиями пытался доказать его существование и где он оказался? Максимов беззвучно проговорил: — В психушке. — Его бы никто не стал слушать, даже если бы он принес осколок на порог Управления. Он же никто — маленький человек без репутации и с диагнозом психа. Где таким место в жизни? Их никто не слушает, на них плюют. Он был вынужден сделать такой выбор. Да погибли люди, это ужасно и он понесет свою ответственность, но только тогда, когда минобороны получит от него все необходимые знания. И никто кроме него не знает столько об этом осколке. И заметь он мог бы продать осколок зарубеж, но этого не сделал. Матлаков хоть и сукин сын, но он наш сукин сын Бузунов, не притрагиваясь, придавливал Максимова к полу, связывал язык и лишал воздуха. — Но так же нельзя. Он убийца. — Ты что живешь в идеальном мире? Не понимаешь, что происходит? Мы на пороге третьей мировой войны. Уже сейчас американцы разрабатывают новое оружие вирусного характера, которое распространяется незаметно и камуфлируется в обычный кашель, пока человек не начинает кашлять своими кишками. Китайцы уже продвинулись в разработке точечного сейсмического оружия. Разрушительное землетрясение в центре Москвы, как тебе такая перспектива? — Они не решаться пока есть ядерный паритет. Бузунов хмыкнул. — Ядерное оружие такая же защита, как и беспомощность. Никто не решиться его применить, потому что уничтожение будет взаимным. Будущие войны, — Бузунов воткнул ручку в папку с досье Максимова. — Выиграет тот кто сможет атаковать скрытно и эффективно, не оставляя следов, — Бузунов подбежал, к окну, словно и не хромал никогда. — Там наши враги, не здесь, сидят и мечтают нас уничтожить. И у нас есть теперь шанс выиграть эту гонку. Представить миру невиданное доселе оружие. Это шанс защитить нашу землю, наших граждан, тебя и меня, наши семьи. Только об этом ты должен думать. Вернер Фон Браун, прежде чем стать отцом американской космонавтики был фашистом, изобретал новые и новые вооружения, от которых гибли миллионы русских, евреев, американцев. Да, возможно, его следовало за это повесить. Но американцы поступили умнее, они предложили сотрудничество, воспользовались его знаниями и гляди, куда их это привело. В этой войне мы тоже должны поступить умно. Максимов кивал. Что еще ему оставалось? — Певчий знал об этом? Бузунов, прихрамывая, вернулся к столу, словно с фронта вернулся. — Я доложил ему сразу же по его приезду из аэропорта. Максимова пронзил острый озноб. — Я понимаю, почему ты принимаешь все близко. Это несправедливо. Но не мы придумали этот мир. Наша задача в нем выжить. — Я был сегодня в больнице. Врачи не знают, что делать с зараженными. Они там просто умирают. — Сделаем все возможное. Лучшие врачи, лучший уход, компенсации родственникам. Это я гарантирую. А теперь иди, у меня дела. Максимов поднялся со стула. В мышцах поселилась невероятная слабость, как если бы он весил в трижды больше себя. Бузунов невидимыми клыками выпил его энергию до дна. Он окрикнул Максимова уже на пороге: — Володь, только давай без глупостей и самодеятельности. Ты уже потерял семью, не потеряй еще и свободу. Максимов очнулся, когда брел по улице. Прохожие с пренебрежением косились на него. В их глазах он был очередным опустившимся бомжем, грязным, небритым, с неприятным запахом перегара. Для непосвященного он мог быть бывшим инженером, врачом или библиотекарем, да просто хорошим человеком, чистым и светлым в душе, которого постигло несчастье в жизни. Если внешность и бывает обманчива, то только не с ним. Внутри Максимова накопилось столько грязи, смрада и лжи, что ему самому стало противно находиться в своем теле. Он говорил сам с собой. Спорил с Бузуновым, высказывал то, что не решился в кабинете. Умолял жену простить его. Объяснял детям, почему мама больше не хочет видеть его. На светофоре загорелся зеленый человечек. Ноги его попеременно моргали, создавая иллюзию движения. Специальный динамик запищал, подавая сигнал незрячим. Максимов стоял у края бордюра и смотрел под ноги, ощущая себя тем самым человечком. Бездушным, не выполняющим никаких полезных функций в этой жизни. Он вспомнил фотографии погибших. Женщина в приступе психоза задушила своих детей; единственный кормилец в многодетной семье, вернувшийся с заработков, включил газовые конфорки, когда семья спала, пожар унес жизни десяти человек. Здоровые женщины и мужчины сошли с ума и навечно обречены блудить в собственных фантазиях, мечтая только о смерти. Их будут окружать белые халаты, тыкать бесконечными иголками. Ответ будет знать горстка людей, ослепленная тщеславием, жаждой власти и конспирологической паранойей. Они назовут это необходимой жертвой. Под предлогом спасения нации без зазрения совести размножать эту заразу на весь мир. Ничто не помешает им, ослепленным страхом и невежеством подвергнуть мучениям еще миллионы невинных людей. Он сделал шаг, чтобы ступить на проезжую часть. В голове что-то щелкнуло. Как если бы он стоял на перекрестке жизни и в первый раз смог осознать возможность сделать выбор. Продолжить начатый путь в ограждении высоких заборов, погрузиться в пучину лжи с головой и сгинуть, или пойти против течения, сделать так, как подсказывает разум и чувство справедливости. Сделать то, о чем боялся думать всю жизнь. От этой мысли, впервые поразившей его так ясно, как удар током, ему стало страшно. Нет, он не боялся последствий. Он боялся, что если не решится, мысль эту уже нельзя будет забыть. Она будет отравлять разум, как раковая опухоль, пока он сам не начнет молить о смерти. — Не стой на дороге, бичара, — парнишка лет пятнадцати обошел его, толкнув в плечо. Максимов убрал ногу на тротуар и заряженным шагом направился назад. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ *** Артур повернул дверную ручку. Палата заперта снаружи. — Эй, есть кто? Я хочу поговорить с доктором, — он стукнул кулаком по двери, а потом еще добавил ногой. Если они думают, что это сойдет им с рук то сильно ошибаются. Когда он выйдет отсюда, то устроит такой разнос, что мало не покажется. Вся страна узнает, как эти совковые прихвостни-врачи обращаются с пострадавшими в авиакатастрофе. Молчать он не будет. Не на того напали. За окном стемнело. Половинка луны, похожая на буханку свежего хлеба, свесилась округлой стороной к земле, и прикрытая почти прозрачными, преломляющими свет, облаками, раскачивалась, подобно детской качельке. В палате, как в здании, как и во всем мире, стояла пугающая, душная тишина. Кто-то шел по коридору. Несколько человек. Артур вернулся в кровать и сел в ровной, уверенной позе. Ну, он им сейчас покажет. Дверной замой щелкнул. В палату вошел доктор Кузьменко, за ним прошмыгнули две немолодые медсестры с пластиковыми чемоданчиками. В проеме остались еще несколько человек. Они входить не торопились. Кузьменко сел на стул, а медсестры отошли к окну, раскрыли чемоданчики на стеклянном столе и принялись в них копошиться. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Кузьменко. — Хорошо. Кузьменко подробно расспросил о том, как он сегодня ел, спал, сколько раз ходил в туалет и какова консистенция испражнений и еще о множестве всякой бесполезной врачебной белиберды. Похоже, что доктор сознательно тянул время, пока медсестры раскладывали на столике различные баночки, бинты и шприцы. Артур решил действовать не опережение. — Послушайте. Я действительно чувствую себя хорошо. Мой брат Владимир Максимов работает в Федеральной Службе Безопасности. У него много связей. Он приходил сегодня, помните? Так вот, он должен был с вами переговорить и подтвердить мои слова. — Я говорил с ним. — Отлично. Очень хорошо. Это же недоразумение какое-то, незачем мне принимать никакие лекарства. — Недоразумение. — задумавшись, повторил Кузьменко. — Да оно самое. Вы же не хотите проблем ни с братом моим, ни с журналистами, когда я выйду отсюда? Кузьменко ни капли не смутился. — Ты угрожаешь? — Совсем нет. Я хочу нормального отношения и условий. Хочу чтобы перевели в нормальную палату. Где не заперты двери, будет телефон и интернет. А еще я хочу с Натальей Ворошиловой увидеться. — Ты сможешь. Скоро. — Почему не могу сейчас? Кузьменко сложил руки в замок и подкатил стул к кровати. — Давай лучше поговорим о тебе. Что ты чувствуешь, находясь здесь? — Что я чувствую? Как в тюрьме чувствую. Я же не преступник какой-то. — Я этого не говорил. Я спросил, каково тебе здесь находиться? Ты бывал когда-нибудь в подобных местах? — В психушке что ли? — Психиатрический стационар. — Никогда не бывал. — И не наблюдался у психотерапевта? — Никогда. Кузьменко поправил очки. — А скажи, у тебя есть профессия? — Конечно, есть. — Какая? — Я практикующий адвокат. — И ты работаешь по профессии? — Работаю. — И над каким делом ты сейчас работаешь? Медсестры закончили расставлять лекарства и встали вплотную друг к другу, закрыв собой столик. — Вы мне начальника моего напомнили. К чему эти вопросы? — Я хочу разобраться. Вот и все. Ты же сам хотел этого — во всем разобраться. — Хотел. — Тогда расскажи мне о деле, над которым работаешь. Артур ощущал подвох, но не мог разобраться, где он спрятан. Из коридора в палату заглядывали два черных крупных силуэта — подмога Кузьменко на случай если Артур сделает что-то не так. Или не сделает. — Не так давно убили епископа. Громкое дело. Вы должны были слышать. Зарезали в собственной квартире. Я защищаю главного обвиняемого. — Он виновен? — Уверяет, что не виновен. — И ты веришь ему? — Не важно это, моя работа его защищать. — Но ты лично, веришь в его невиновность? Артур почесал затылок. — Ему всего девятнадцать. Испуган до чертиков. Следователям же только дай одну улику, дальше копаться лень, а у него кровь жертвы на одежде. Он уверяет, что был третий в квартире, а они слушать не желают. Уже отчитались начальству, что убийцу взяли. — Это не справедливо. — Поэтому я и защищаю его. Я ему верю. Неожиданно для всех два голубя приземлились на металлический козырек за окном. Одна из медсестер подпрыгнула от неожиданности. — У этого парня Аарона, кажется, не русская фамилия. Откуда он? — Да, Стемплер. Он англичанин. Отец его приехал в семидесятых работать в союз, так и остался. Так, погодите ка, — Артур запнулся. — Откуда вы знаете его имя? В официальной информации его изменили в интересах следствия. Кто вам раскрыл обстоятельства дела? — Я знаю потому, что этой истории с мальчиком и епископом не было на самом деле. — То есть как? Свяжитесь с моим начальником, он подтвердит. — Нет никакого начальника. Это все кино. Ты пересказал сюжет американского фильма — Первобытный страх. — Что за чушь вы несете. Об убийстве по всем каналам передавали. — Передавали, — Кузьменко нагнулся к нему. Очки съехали ему на нос, дав обзор глубоко посаженным карим глазам. — Там, внутри фильма передавали. Ты любил этот фильм, — Медсестра дала Кузьменко документ. — Об этом мне рассказал твой лечащий врач Ивлев Геннадий Павлович. Он беспокоится о тебе, обещает скоро приехать. Говорит, ты на сеансах часто вспоминал героя этого фильма социопата Аарона Стемплера, ты хотел быть похожим на него. — Бред. — Посмотри на меня. Артур посмотрел в его невыносимые глаза. — Нет никакого адвокатского дела, твой мозг превратил сцены из фильма в ложные воспоминания. Прямо сейчас он придумывает тебе жизнь, которой не существует на самом деле. Артур вскочил с кровати. Медсестры отбежали от стола, испугавшись, что он наброситься на них. В палату вбежали две тени, материализовавшись в санитаров. Артур выхватил со стола шприц и забился в угол. — Я что идиот, по-вашему? Поверю в эти бредни? Я закончил юридический факультет в 2007 году. У меня диплом есть, друзья есть — Артур угрожал оголенной иглой санитарам, не решавшимся подойти. Они обступили Кузьменко с двух сторон. — Это Артур Максимов закончил юридический факультет. Но ты не он. — Хватит уже! Артура трясло. — Ты Кирилл Максимов. Два года назад ты убил своего брата Артура. — Заткнись! Заткнись! Один из санитаров сделал выпад навстречу. Артур нацелился на него острым шприцевым клинком. Но выпад тот оказался ложным. Второй воспользовался моментом и набросился на Артура с другой стороны. Не было сил сопротивляться. Санитары скрутили его и уложили на кровать, пристегнули ремнями руки и ноги. Кузьменко жестом подозвал перепуганных медсестер. Они поднесли наполненные шприцы. — Мы подготовили тебе комплексное лечение. Транквилизаторы, чтобы ты поспал, витамины. — Я не хочу спать! Кузьменко сложил губы утиным клювом. — Это ради твоего блага. Иглы размером с мушкетерские шпаги выплюнули из кончиков бледно-желтую жидкость. — Нет! Артур метался, дергался, но крепкие ремни были непреклонны. Металл вонзился в кожу. Лекарство устремилась в его организм, мгновенно обездвиживая. — Если будешь сопротивляться, будет только хуже, — заключил Кузьменко. Злость покидала его также быстро, как и силы. *** Он увидел себя со стороны. Только он еще совсем мальчишка, лет одиннадцати. Вместе с Володей они качаются на качелях в парке, недалеко от их дома в Красноярске. Скрипучие жирафы, как называет их Володя, выстроились в ряд, будто на водопое и покрашены в цвета лета — до середины зеленые, а выше желтые. Краска облупилась, а в некоторых местах скрючилась лепестками розочек. День выдался солнечный. Едва ощутимый ветерок сквозит звуком шелестящей листвы. Тепло не часто жалует сибирскую землю этим летом, поэтому они выбираются в парк при каждом удобном случае. Они раскачиваются все сильнее и сильнее. Дыхание перехватывает, мир вокруг плывет, а в груди надувается и сдувается шарик. Если мама увидела бы их, так всыпала бы обоим. А Володе сильнее, он же старший, должен оберегать младших. Хотя, Володе уже больше восемнадцати и маме нельзя его наказывать, а то ее посадят в тюрьму. Этого он больше всего боится — остаться один. А еще у Володи есть большой черный чемодан, куда он складывает учебники с тетрадями и идет в институт. Он похож на тех солидных мужчин из кинофильмов с длинными галстуками, подтяжками под пиджаками и оттопыренными животами-подушками. Иметь такой чемодан — настоящая мечта. Когда Володи нет дома, он в тайне укладывает в него свои книжки с игрушками и, важно покачиваясь, ходит по дому, мимо зеркала. Пиджака и галстука у него пока нет, но обязательно будут. Качели стали удаляться. Довольные крики детворы, заглушались шуршанием могучих тополей и грациозных рябин. Вдруг до него дошло, что он смотрит на себя из другого, чужого тела. Из тела маленького Кирилла, карабкающегося крохотными рученками на пушистую иву. Он понял это по часикам с Микки Маусом на правой руке. Нога соскальзывает, и он летит вниз. Кричит что есть мочи. И не потому что боится упасть, а потому что не хочет быть в этом теле. Он падает, затем поднимается. Шум реки. Но откуда в парке река? Только это уже не парк. Он перенесся во времени. Его руки повзрослели. Отовсюду жужжат комары. Как телевизионные помехи, они мельтешат в воздухе, собираясь в облака, и обрушивая голодные носы на непонятно откуда взявшихся в их угодьях жертв. Все их злобные потуги тщетны. На кожу нанесен специальный спрей, служащий для кровососов смертельным ядом. Их путь проходит через северные таежные просторы уже шестой день и его напарник уже изрядно вымотан. Он требует еще денег и приходится согласиться. Нужно перебраться на другой берег реки. Он ступает по выглаженным водой камням, погружаясь по колено в ледяную воду. Приходиться идти мелкими шажками, иначе мощный поток собьет его с ног и воткнет головой в камни. На другом берегу уже маячит его цель — старая ель с пятью стволами, напоминающими пальцы рук, расширяющиеся от земли и сплетающиеся друг с другом к вершине. Пожилую красавицу ни с чем не спутать, а это значит — они почти у цели. От ели на северо-восток идти еще два километра. Два последних и самых тяжелых километра через глухое болото. Могучие стволы длинноногих сосен, словно созревшие одуванчики, прячут под развесистой кроной беличьи жилища. Пушистые зверьки юрко пробираются по вертикальной поверхности на зависть любому скалолазу, перепрыгивают с дерева на дерево, не замечая тараторивших дятлов, набивающих барабанную дробь лесному животному братству. Кузнечики подпевают волнообразным стрекотанием, глухари перешептываются, а ненасытные кукушки бесконечно считают года. Они добрались до чума. Шаман настолько стар, что его кожа сохнет и разлагается, как на трупе. Тяжелыми мешками она висит на щеках, не позволяя ему внятно говорить. Его зрачки покрылись непрозрачной пеленой, он почти не видит. Но вся его внешняя слабость и хрупкость лишь искусная ширма — пугало на поле для устрашения непрошенных гостей. Шаман хитер и силен, как и сто лет назад. На груди его висит то, за чем они пришли. Время напарнику сделать то для чего его наняли. Он снова переносится во времени и оказывается в аэропорту. В руке у него посадочный талончик с номером рейса 1661. Он выбрал его случайно, наугад. Распорядился судьбами совершенно незнакомых людей, и это странное, ни с чем несравнимое ощущение могущества, переполняет энергией и уверенностью. Его напарник тоже здесь. Чтобы не вызывать подозрений им нельзя показываться вместе, даже сюда пришлось добираться порознь. Глупец думает, что его работа завершена. Главную роль многолетнего замысла ему еще предстоит исполнить. Произошедшее накануне лишь репетиция. Основная часть операции еще впереди. Напарник слишком глуп, чтобы понять это. Он не верит в предрассудки и ослеплен вознаграждением. Все происходит именно так как планировалось. Он замечает девушку. Она, как глоток света, врывается в темницу его сердца. Изгиб ее шеи идеален и прекрасен, золотистые завитушки волос обвивают крохотные ушные раковины. Она тоже заметила его, но упорно делает вид, что это не так. Как же это фальшиво. Он ей понравился, она уже без ума. Вот уголки ее рта подергались — она волнуется. Смотреть на нее еще пристальнее, еще прямолинейнее. Она уже в его власти, также легко, как и все остальные. Она летит этим же рейсом. Она обречена. В его власти спасти ее, или обречь на смерть. Нет, она просто играет с ним. Она что-то подозревает и чувствует его могущество. Она такая же, как и все, лживая лицемерная тварь, готовая на все чтобы спасти свою шкуру. Вот она идет к нему навстречу. Ее взгляд молит о спасении. Нельзя поддаваться. Не на того напала. Никакого спасения она не получит. Поверженная, беспомощно уходит на посадку к своей участи. И к его триумфу. *** Вдруг прогремел грохот, как если бы молния ударила прямо в макушку. Стены аэропорта, как и полы потрескались. Со следующем грохотом они рассыпались в труху. Он полетел в черную бездонную пропасть. Толстая синяя молния, как трезубец Посейдона, преследовала его, пронизывая новыми порциями электричества. Артур кричал, дергался. Руки, скованные ремнями, внезапно высвободились. Он схватил первое попавшееся — кожаной куртки незнакомца и потянул на себя. Над ним нависла фигура с округлыми чертами лица и залысиной. Из-за рта пахло мясом со специями вперемешку с алкоголем. — Батя? — Это я. Батя приставил палец ко рту и прошипел. Щеки горели от пощечин. — Я отстегну ноги. Только тихо. Когда оковы спали, Артур медленно поднялся. Не успев сделать шаг, его неконтролируемо потянуло вбок. От падения спасла стена. Батя подхватил его и усадил обратно на кровать. — Чем тебя напичкали? — А ты не знаешь? — О чем ты? — Ты обещал объяснить им все. Батя присел на корточки перед ним. — Я пытался, но меня не послушали. Очень могущественный человек стоит за этим. Он санкционировал эксперименты над оставшимися в живых пассажирами. Я пришел тебя вытащить. Артур отринул голову к подушке, его стошнило. Вместе с отвратительно вонючими останками не переваренной дневной каши вышло и лекарственное похмелье. — Зачем они это делают? — Я все объясню потом, — Батя вытащил из-за пояса пистолет. — Сейчас нужно идти, пока не вернулся охранник. Я его отвлек. Батя вытряхнул пакет с одеждой на пол. Артур надел джинсы, джемпер и черную курткой с капюшоном. Батя выглянул в коридор, подал сигнал, что можно идти. Прижавшись к стене, они направились к лестнице. Артур шел по пятам. Яркие круглые светильники на потолке ослепляли. В голове возникали образы жуткого сна, настолько правдоподобного, что буть Артур психопатом решил бы, что все было взаправду. На лестничной клетке тоже оказалось пусто. Снизу доносились голоса. Батя приказал дожидаться его, а сам решил спуститься и проверить. — Пссс — донеслось снизу. Это был сигнал, можно идти. Артур простоял несколько секунд в раздумьях и направился наверх на третий этаж, подтягиваясь короткими переборами за перила, как альпинист карабкается в гору по проложенной веревке. Он не успел преодолеть второй проем, как Батя настиг его сзади и придавил к стене. — Ты что делаешь? — крикнул он губами беззвучно. — Я без нее не уйду. Батя испугался его громкого голоса и силой усадил Артура на корточки. Он озирался по сторонам, переставляя дуло за взглядом. Оскаливаясь от бешенства, Батя потащил его за куртку насильно. Артур вывернулся и освободился от захвата. Батя приставил ему дуло пистолета ко лбу и придавил. Голова Артура плотно застряла между стеной и холодной сталью. Батя быстро дышал, раздувая ноздри — Ты меня не остановишь. Лучше помоги. — Если заметят, нам. — Батя провел пальцем по горлу. — Мы вернемся за ней, обещаю. — Ты можешь уходить, — Артур отодвинул дуло от себя. Артур приоткрыл дверь хирургического отделения и собирался выглянуть, но Батя внезапно встал перед ним, как полагается старшему брату, чтобы первым принять последствия его решения на себя. В дальнем крыле находилась ординаторская. Оттуда доносились голоса и тихая музыка. Они двинулись в противоположном от нее направлении, заглядывая в каждую палату по очереди. Внутри по четыре кровати, люди спали: перевязанные бинтами, с ампутированными конечностями, обожжённые. В темноте узнать среди них Наталью было практически невозможно. Благо с внутренней стороны двери в специальном футляре находилась карта палаты с поименным перечнем каждого пациента и кратким описанием диагноза с назначением лечащего врача. Натальи среди них не было. За последним поворотом осталось три палаты, и все они были заперты. На каждой двери располагалось специальное окошечко. В первой лежал мужчина, он был пассажиром их рейса. Руки и ноги его были пристегнуты, как и у Артура, но помимо этого тело также было обернуто крепко стянутыми ремнями. Наталью он нашел в следующей. Она лежала с открытыми глазами, устремленными в потолок. Артур надеялся обратить на себя внимание, посвятив фонариком в окошечко, но она никак не отреагировала. Лицо у нее блестело, словно покрытое стеклянной маской. Волосы чуть выше лба справа выбриты, на рану наложены швы. Артур толкнул плечом дверь несколько раз. Даже вдвоем вручную ее не вскрыть. Из коридора послышались шаги. Батя засуетился. Они могли бы сбежать в дверь напротив на еще одну лестничную клетку, ведущую неизвестно куда, но Батя приказал Артуру стоять на месте. На цыпочках он подскочил к углу, спрятался за противопожарный щит. Охранник вышел из-за угла и сразу заметил Артура. — Ну-ка стой. Он выхватил пистолет из кобуры и боком направился навстречу. Когда он прошел щиток, Батя выскочил позади него и приставил пистолет к затылку. — Молчи или пристрелю. Охранник отдал пистолет Артуру и заложил руки за голову. Батя обшарил его карманы. Ключей у него не оказалось. Артур вдруг вспомнил стеклянный взгляд Натальи, катетер торчащий из руки, куда закачивали такую же наркоту. Он сцепил рукоятку пистолета обеими руками и прицелился испуганному охраннику прямо в лоб. Наверняка пока Кузьменко издевался над ней, этот охранник пялился, а потом грязными руками лапал ее грудь, будто случайно. Он же шел сюда не просто так, а чтобы воспользоваться ее беспомощностью и изнасиловать. Батя поставил охранника лицом к стене и опрашивал о количестве напарников и их местоположении. Артур незаметно подошел сзади и ударил охранника рукояткой пистолета, словно топориком, по голове. Тот оказался крепок и устоял от первого удара. Второй свалили его с ног. Батя закрыл его своим телом. Он что-то говорил. Нотки были успокаивающие, но Артур и не думал вслушиваться. Охранник держался рукой за разбитую голову и улыбался окровавленными зубами. — Я оближу ее соски, потом поставлю раком и. Артур тычком ударил Батю по ребрам и оттолкнул. Он наносил беспорядочные удары охраннику пистолетом и ногами. — Я расстегну ширинку, возьму эту шалаву за волосы и поставлю на колени. Батя сбил его с ног подобного игроку в регби. Звук потасовки стремительно полетел в ординаторскую. Батя надавил ему коленом на шею. Охранник лежал неподвижно. Лужа крови нимбом окантовала его голову. Когда Артур перестал сопротивляться, Батя отошёл. Он держал Артура на мушке. — Придурок, ты что наделал. Какой же ты придурок. Батя потрогал пульс охранника и вздохнул с облегчением. Из ординаторской доносились крики. Женщины звали мужчин, объявляли тревогу. — Кто ты? — Батя подошел. Артур с ужасом смотрел на то, что совершил и не мог отыскать ответа, что или кто управлял им. Словно чужая сущность овладела его разумом и телом. — Нужно уходить, — Батя указал стволом в сторону лестничной клетки. — Без нее не уйду. Пусть он хоть тащит его волоком. Больше Артур не бросит ее никогда. Батя нерешительно озирался. В какой-то момент взгляды братьев соединились, и Артур увидел в нем сомнение. Так врачи смотрят на безнадежных пациентов. Батя выскочил в дверной проем лестничной клетки за секунду до появления людей. Их было пятеро: двое охранников, медсестры и ординатор. — Лежи на месте, мразь! — Охранник подскочил и пнул берцем Артура в грудь. Через секунду Артур лежал на животе с упертым в холодный пол лицом. Медсестры убежали за каталкой. Ординатор остался осматривать избитого. — Передай вниз, что у нас ситуация. Возможно он не один, — приказал один охранник другому. На запястьях Артура сцепились пластиковые стяжки. Охранники спорили между собой, с какого этажа он сбежал. Артура ни капли не удивляло, что Батя бросил его. Удивительно, что это не произошло раньше, еще на лестнице. Батя всегда был прагматичен до мозга костей. Даже если пытался помогать родственникам, всегда, при ближайшем рассмотрении, можно было отыскать в его действиях личную выгоду. Люди не меняются. Артура решили вести вниз, вызвали наряд и главного врача. Пока они возятся с ним, Батя сможет уйти. Артур не сдаст его ни при каких обстоятельствах. Медсестры прикатили каталку. Ординатор с охранником уложили раненого коллегу на настил. Руки его безжизненно болтались, словно на них подвешены гирьки. Медсестры укатили тележку в операционную. Ординатор впервые подошел к Артуру вплотную, чтобы рассмотреть. — Максимов, — он обвел Артура подозрительным взглядом. — А одежду где взял? Артур молчал. — Его нужно на второй в 221. Как ты замок вскрыл? — В палату он не вернется, — охранник толкнул Артура в плечо, как бы в подтверждение. — Сейчас наряд за ним приедет. — Решайте сами, — ординатор махнул рукой и отправился за медсестрами. — Ну, ты попал, — заключил охранник, переступая лужу крови. — Если не выживет тебе хана. Из-за угла вновь показался ординатор. Только шел он задом наперед с поднятыми руками. Следом за ним вышел Батя. — Руки подняли суки. Положу обоих. Ординатору уже не было смысла угрожать оружием. Он испугался настолько, что дрожал, как обмороженный. — Магазины вытащили. — Батя толкнул ординатора в их сторону. — Забери. Охранники повиновались. — Ну, вы попали, — уверенности в голосе охранника поубавилось. Артур забрал у ординатора ключи и вскрыл дверь палаты. Внутри пахло хлоркой и лекарствами. Артур ужаснулся, когда подошел ближе. Наталья совсем не была похожа на ту девушку, которую он встретил в самолете. Кожа на щеках впала, очертив неестественные скулы. Под глазами образовались фиолетовые синяки, расползающиеся по щекам до подбородка. Она не бодрствовала и не спала одновременно. Организм выполнял только базовые функции для поддержания жизнедеятельности, реагировал на раздражители элементарными животными рефлексами. Когда он отстегнул ремни и снял катетер, кожа вокруг которого покрылась красной сеткой, из вены потекла струйка крови. Это вывело ее из состояния анабиоза. Она осмысленно осмотрелась, при этом, совершенно не обратив на Артура внимание. Почти прозрачный операционный халат смялся, оголив ее грудь. Артур отыскал в шкафу свежую простынь и обернул девушку. Идти самостоятельно она не могла, Артур вынес в коридор ее на руках. — Хана вам, — добавил охранник. Коллега толкнул его в плечо. — Все выходы перекрыты, сдавайтесь. Батя убрал рацию и пистолетные магазины в карман. Артур направился к лестнице. Батя шел сзади, держа охранников на мушке. Лестничная клетка, как оказалось, использовалась редко и вела прямо к аварийному боковому выходу. Артур дождался Батю у запертой двери на первом этаже, пока тот спускался с ключами. Оставив охранников без рации, им удалось выиграть время. Запасный выход никто не охранял. Все сгустились возле основного и ждали приезд начальства. Они проскользнули в темноте к одному из запланированных Батей путей эвакуации — дырке в заборе. Преодолев несколько темных дворов, они сели в припаркованный японский седан не первой свежести — отличный вариант чтобы скрыться в транспортном потоке. Артур и Наталья сели назад. Артур облокотил ее на дверь и накрыл курткой. — Может не надо так гнать, — Артур указал на растущую стрелку спидометра. — Иначе остановят. — Мы опаздываем. — Куда опаздываем? — Узнаешь. Артур погладил Наталью по щеке. Пальцы ощутили дрожание ее нижней челюсти. — У нее температура высокая, — Артур потрогал лоб. — Нужны лекарства, останови у аптеки. Батя поджал губы, а челюсть налилась свинцом. — Нет времени. Автомобиль пролетел на красный свет. — Либо говори куда везешь, либо высади. Батя коротко рассказал о Матлакове и осколке. — Ты мне поможешь его выкрасть и уничтожить. Матлакову сняли номер в гостинице «Морозов». Сейчас его везут туда. Если успеем, перехватим по дороге. — А как же Наташа? — Говорил, не нужно ее брать. Они свернули с главной дороги в сторону одного из спальных районов. — А я-то наивный решил, что ты ради меня это все сделал, — Артур поднес руку Натальи к губам и поцеловал. — Ничего не меняется в этой жизни. — Тебе что мало смертей? Хочешь чтобы еще появились миллионы, таких как она? — Не нужно нотаций. Я сделаю то, что скажешь. Батя явно не ожидал такого ответа. Напряжение на его лице дало слабину. — Под сидением есть аптечка. Найди там парацетамол. Артур не с первого раза, но все же нащупал пластиковую коробочку под водительским сидением. Чтобы достать ее, пришлось едва ли не лечь и упереться лицом в пропитанный вековой пылью коврик. Вдруг задняя пассажирская дверь открылась. Наталья собиралась выброситься из машины на ходу. Артур извернулся, лежа на полу, и из последних сил ухватил Наталью за халат. В такой позе, спиной к ней, он не мог затянуть ее обратно. Наталья кричала и вырывалась, нагнувшись к, стремительно бегущей под колесами, асфальтовой наждачке. Батя надавил на тормоза. Халат выскользнул из руки Артура и Наталья пропала в дверном проеме. — Нет! Тормози. К тому моменту скорость не превышала десяти километров в час. Артур выскочил из машины и нашел Наталью у обочины практически без движения. Ноги и руки покрылись грязными ссадинами. Когда она пришла в сознание, то вновь пыталась открыть дверь. Артур насильно прижал ее к себе. Она билась в истерике и кричала, стучала кулаками ему по голове и лицу. Когда силы кончились, она свесила голову ему на плечо и завыла раненой газелью. Батя, тем временем, мчался, что есть мочи, объезжая сонных водителей. — Прости, — после долгой паузы сказал Артур. — Я не могу тебе помочь. — Я не смогу в одиночку. — Я не брошу ее. Она погибнет. — Матлаков знает, как помочь ей. Этот осколок может, как облучать, так и лечить. Мы заставим его помочь ей. Наталья беззвучно повторяло губами одно и то же имя. Автомобиль резко сбавил скорость. — Вон он. Черный джип БМВ 101. Через три машины, видишь? — Черные номера? — Это номера Минобороны. Они возят его с личным водителем и двумя вояками сопровождения. — И как мы. Батя накинул ремень и пристроился за внедорожником. Артур последовал его примеру, затем застегнул Наталью. — Держитесь там за что-нибудь. В кармане моего сидения возьми пистолет. Он заряжен. Я все делаю, ты страхуешь. Артур вытащил из кармана пистолет. Был он на редкость тяжелым. Совсем не как тот, что он нашел в багажном отсеке. — А вдруг их сопровождают? — Не сопровождают. Автомобиль начал резко набирать скорость и, догнав БМВ, врезался в задний бампер. Старую японскую легковушку качнуло в разные стороны и развернуло поперек дороги. Засвистела, стирающаяся об асфальт, резина. Немецкий внедорожник спокойно выдержал удар. Они остановились прямо напротив БМВ в десяти метрах. Окна внедорожника были тонированы, и рассмотреть что-либо внутри не представлялось возможным. Из БМВ вышел молодой парень в военной форме, держась за затылок. Он осмотрел повреждения, а затем подошел к ним, нагнувшись над водительским окном. В следующий миг Батя приставил дуло пистолета к щеке военного. Они выскочили из машины и, поставив парня живым щитом, бегом направились к БМВ. Батя грубо приказал заложнику не опускать руки и пригрозил смертью за неповиновение. Когда они оказались у машины, военный по приказу открыл заднюю дверь. Внутри было пусто. Батя ударил военного головой об кузов. — Где он? Выжидающий взгляд военного скользнул им за спины. Со всех сторон послышался шум свистящих покрышек. Это засада. Артур бросился бежать к легковушке. Он слышал командные крики преследовавших его мужчин. Останавливаться он не собирался. Спецназовец, словно взрослый бык, навалился на него со спины. Полет над асфальтом был короткий, а приземление болезненным. Голова стала тяжелой. Столичное беззвездное небо стремительно рухнуло на него. ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ *** Максимов сидел на железном стуле уже много часов. По его скромным подсчетам не меньше восьми, сбился со счета после третьего. Руки, застегнутые в наручники за спиной, затекли. Очень хотелось есть. Один раз ему давали стакан теплой воды с железным привкусом, слитой с батареи. Его постоянно вели только вниз по ступенькам, значит он в подвальном помещении. Комната когда-то была старым туалетом. В полу остались вонючие отверстия от унитазов и выемки от перегородок. Кроме стула здесь больше ничего не было. Судя по тому, какой сквозняк шел по ногам, на бетонном полу он бы точно заработал простатит. И на том спасибо. Надо же, в таком положении он еще мог думать о здоровье. По правде говоря, ему уже должно быть все равно. Задуманный план начал трещать по швам уже в клинике. Следовало остановиться, когда сигналы провала стали явными, но не ясное внутреннее чувство заставляло его идти дальше. И он не жалел об этом. Вообще он чувствовал себя на удивление спокойно. Он вспоминал разговор с детьми. Они встретились вечером во дворе школы. Максим, старший сын разговаривать не захотел. Ему уже тринадцать, а порой он мог дать интеллектуальную фору и старшим сверстникам. Мишке пока только семь, он очень обрадовался папе. Они обнялись, а старший демонстративно отошел. — Мама сказала, что ты уехал и будешь не скоро. — Она наврала тебе, дурик, — выпалил старший. — Он нас бросил. — Макс, эй! Старший отвернулся и уставился в игрушку на смартфоне. — Мамочка права. Я действительно должен уехать. Но я вас не бросил. — Надолго? — Мишка сложил губы в трубочку. Максимов присел на корточки. — Ты не успеешь оглянуться, как я вернусь. — Зачем ты его обманываешь? — старший решительно подошел к ним, словно не замечая отца. — Он с нами больше не будет жить. — Макс. Не надо. — Пошли, мама сейчас приедет, — старший схватил Мишку и потянул за собой. Мишка отдернул руку и подошел вплотную к отцу. — Поехали домой пап, пожалуйста, — он заплакал. Максимов обнял сына. Через плечо он смотрел на старшего, уходящего к воротам. — Макс, прости меня. Старший остановился и стоял не поворачиваясь. Мишка рыдал на плече, сжимая шею похлеще плотного галстука. — Не уходи, пап. Максимов поднял сына на руки и подошел к старшему. Тот стоял, опустив голову. Максимов положил ему руку на плечо. Тот скинул ее. — Ну, ударь меня тогда. Тебе так легче будет? Старший стукнул отца кулаком в плечо. Удар у него на удивление мощный. — Легче? Старший отрицательно покачал головой. — Ты злишься, и я понимаю. То, что случилось, уже случилось. Я хотел бы исправить это, но не могу. Мне стыдно перед вами, перед мамой. Ты можешь оттолкнуть меня, и я пойму, но годы пройдут, и ты поймешь меня. Я не перестану быть твоим отцом. Я тебя люблю, люблю вас обоих. Миша рыдал навзрыд, уткнувшись ему вбок. — Поговори с мамой. — Я поговорю, когда она будет готова. Обещаю. Максимов протянул сыну руку. Тот крепко сжал в ответ. — Ты, правда, уезжаешь? — Правда. — Далеко? — Да — Вернешься? — он, наконец, посмотрел на отца полными слез глазами. Максимов кивнул и обнял его. В здании школы раздался звонок окончания уроков. Жена должно быть уже на стоянке. Максимов взял обоих сыновей за руки. — Чтобы не было между мамой и мной этого не изменить. Дальше все будет иначе, но я обещаю, что исправлюсь. Просто мне нужно сначала кое-что сделать. Вы будете гордиться мной. Мишка кивнул и, всхлипывая, вытер слезы. — Так говорят когда прощаются, — старший рисовал кончиком ботинка по песку. — Я не прощаюсь, ясно? — он дернул их за руки, чтобы взбодрить. — Не дождутся. Жена позвонила старшему на мобильный. Максимов вытащил из внутреннего кармана небольшой электронный ключ и протянул старшему сыну. Им открывалась ячейка в банке, где лежали все документы на имущество и половина накопленных сбережений, которые Жена могла тратить по своему усмотрению. Вторую половину он положил на счета для оплаты учебы детям. — Передай маме. Она поймет. И бегите, давайте. Она волноваться будет. Максимов смотрел им вслед и пытался запомнить этот момент: уходящие спины детей, которых он может и не увидеть больше никогда. Слезы безудержно катились по его щекам. Он больше не может быть примером для них, если не соответствует и толике тому, о чем всегда говорил. С детства он убеждал их, что нельзя воровать, нельзя врать и обманывать, а, отвернувшись, делал все то, что учил ненавидеть. Между ними образовалась пропасть, которую Максимов рыл сам, постепенно, помаленьку, все эти годы. И пропасть эту не перепрыгнуть и не перелезть, ее можно только засыпать. Три тысячи семьдесят три, три тысячи семьдесят четыре. Капли капали так быстро, что он не успевал проговаривать числа в уме. За дверью послышались шаги. Пока звук ступающих ботинок по засыпанному песком бетону нарастал, Максимов решил представить лица тех, кто сейчас войдет в эту дверь. Из множества мелькающих образов он архаически выхватывал первые попавшиеся. Иосиф Кобзон и Тимати, Арнольд Шварценеггер и Сильвестр Сталлоне, а может Алла Пугачева и Кристина Орбакайте? Когда в дверях показались Альбинос с напарником, Максимов не удержался и расхохотался. Гости ступором стояли в проходе и поглядывали друг на друга. — Ты это, почему ржешь? — спросил напарник Альбиноса. Его отстегнули от стула и повели по коридору. Ноги так затекли, что приходилось делать нечеловеческие усилия, чтобы передвигать их. На этот раз на голову мешок одевать не стали. Скрывать им уже нечего. Это здание — последнее его пристанище. Потолок был полукруглой арочной формы, выкрашенный много лет назад в зеленый цвет, превратившийся со временем в болотный. Волнообразные стены выложены кирпичом во много слоев — об этом можно было судить по многократно усиливающемуся звуку шагов и гулкому эху. Лестничные пролеты монолитные и необычайно огромные. Один этаж тут с лихвой вмещал три обычных. Надписи на тяжелых дверях, обшитых толстыми стальными листами, прочитать не удавалось — Альбинос с напарником ругались, когда он поднимал голову. Они преодолели еще несколько бесконечных одинаковых коридоров и вошли в помещение с полностью квадратной дверью и надписью: «Лаборатория 11-2». Помещение имело форму эллипса. Потолок поднимался на высоту не менее десяти метров. В центре располагался металлический бункер, напоминающий барокамеру для аквалангистов. На поверхности бункера располагалось два круглых люках диаметром с человеческий рост из очень толстого стекла, слегка искажающих внутреннее пространство. Может быть, это подводная лодка Капитана Немо? Над дверцей в бункер висел круглый плафон со значком радиационной опасности. Из стен бункера исходило множество разнообразных трубок и кабелей. Они опоясывали помещение, входили и выходили из круглых и квадратных приборчиков на стенах, электро-шкафов и, в итоге, сходились к центру — громоздкому пульту управления, нависающему над бункером на специальном мостике. От него в обе стороны тянулась металлическая эстакада, расширяющаяся к центру у входа, служившая наблюдательной площадкой. Запах стоял странный — кислый с привкусом металла и смазки, с нотками выхлопных газов. Пустой желудок Максимова заурчал и просигналил острой болью, будто он съел этот запах на обед в виде пищи. Максимову позволили осмотреться, и повели вниз, к бункеру. Он упирался ногами в перилла, зацеплялся за выступы, получал за это локтями по ребрам и коленями в поясницу. В бункер его практически внесли на руках. Внутри сгустился сжатый горячий воздух. Его усадили напротив люка на специально приготовленный для этого стул, привинченный на скорую руку к полу толстенными болтами. Каждую руку прицепили отдельным наручником к задней ножке стула, что не позволяло ему выпрямить спину. Дверь за Альбиносом захлопнулась. Стальной вентиль автоматически закрутился со зловещим воплем, ерзающего без смазки, металла. С каждым новым витком в бункере становилось все тише. Впервые в жизни Максимов ощутил, как оглушает стук собственного сердца. В бункере, помимо основного освещения, были установлены дополнительные прожекторы. Треть площади занимал капитальный металлический стол с потертостями и вмятинами по всей поверхности столешницы, изъеденной по бокам ржавчиной. На столе ютились стеклянные колбочки, микроскоп и другая лабораторная утварь. В самом дальнем углу на помосте стояла открытая бочка с вырывающимися из нее струйками безвкусного пара, словно внутри варился суп. В лабораторию вошел мужчина, хромающий на одну ногу. Через мутное окно люка лицо его не удавалось рассмотреть, но Максимов без труда узнал его. Бузунов по-командирски выпрямил спину и прошел к пульту управления. В громкоговорителе над головой Максимова зашипело. — Я был уверен, что ты это сделаешь. — Нужно было стрелять в спину еще в кабинете. — Дурак ты, Володя. Я тебе предложил такой шанс. А ты взял и просрал. Максимов заметил в правом углу над потолком камеру видеонаблюдения. — И зачем ты меня в эту консервную банку посадил? — А ты думал просто сядешь и все? Я же говорил, что хватит с меня скандалов. Все будет тихо и без лишнего шума. Доктора напишут: пациент Максимом Владимир Иванович, диагноз — острая шизофрения. Причины: переутомление, депрессия после развода, злоупотребление алкоголем. Детям скажут, что папа сгорел на работе. — Старая ВДВшная мразь. Максимов пристально смотрел в камеру. — Правильно. Не держи в себе это. Пригодиться для нашего дела. — Решил крысу лабораторную из меня сделать? — Ну что ты. Мы не звери. Только ради демонстрации. — Тебе мало демонстрации? Бузунов сверил наручные часы с теми, что висели над дверью. — Ты же знаешь этих ученых. Нужно чтобы все было зафиксировано, каждый этап должен быть задокументирован. Кстати, в отчете руководству будет сказано, что ты героически вызвался добровольцем, даже подпись твоя будет стоять на документе. Может, гляди, еще и героя присвоят. Посмертно. — Изучать осколок — твоя идея. Минобороны здесь не причем. Бузунов взял микрофон в руки, динамик закряхтел. — Я все рассказал Певчему, ничего не скрывал. Если бы он не оказался слабаком, ничего бы этого не было. Но он зассал. Понял, что ему не осилить такую ношу и свалил. Думал я не дойду до верха или на худой конец, на тебя надеялся. Если так, то я в нем разочарован окончательно. — Он не мог сотрудничать с убийцами. — Мы можем вырваться на недосягаемый уровень в технологии вооружений. Весь мир будет нас бояться. Мы получим все, что захотим. Страна снова станет богатой и великой, враги будут на коленях стоять и целовать ноги русскому человеку. От невыносимой жары в глазах помутнело. Максимов тряхнул головой. Воздух обжигал легкие, его уже не хватало, чтобы насытить кислородом организм. В лабораторию вернулись Альбинос с напарником, они катили кровать-каталку. За ними вошел Матлаков, одетый в белый халат с убранными в замок руками за спиной. Он подошел к кровать-каталке. На ней обездвиженный лежал брат. — Мой бедный мальчик, — Матлаков погладил его по голове. — Не трогай его. Ты втянул его в это, урод. Рано или поздно, ты ответишь за все. Матлаков бережно оттолкнул каталку, чтобы пройти к пульту управления. Подойдя, он вытер руки салфеткой и нагнулся к микрофону. — После того, что вы сделали с ним, Владимир, еще смеете так говорить. Вы его родной брат, бросили его, а потом упекли в психушку. — Он был болен. — Больного человека лечат, а не выбрасывают, как испорченный хлам. — Да он же брата родного убил. Я от тюрьмы его спас. — Вы не представляете, что с ним там делали, в этом. — он прервался. — Заведении. В тюрьме ему было бы лучше. Уж я-то знаю, о чем говорю. Бедный мой мальчик. Матлаков вернулся к каталке с переносным микрофоном. — Он был таким умным, недооценённым, брошенным всеми ребенком. Я помогал ему забыть те ужасы, которые ему пришлось пережить. А он помогал мне. — Замолчи, тварь. Ты ничего не знаешь о нашей семье. — О, нет. Я все знаю. Кирюша рассказал мне. О вашем эгоизме и высокомерии. Он нашел во мне родственную душу. Я поведал ему об осколке, о своей мечте исследовать его. И тогда он предложил идею, как заставить правительство поверить нам. Он отдал себя всего нашей общей цели. Выучил язык эвенков, три месяца прожил в Ванаваре, искал следы пропавшего шамана. И, в конце концов, ему удалось то, что не смогли ни я, ни Марис за сорок лет. Бузунов оборвал его: — Начинайте уже. А то он и без облучения там свихнётся. — Ему нужно надеть датчики. Я уже распорядился, их сейчас принесут. У Бузунова зазвонил телефон, он с неохотой вышел из лаборатории. — Он нашел шамана? — спросил Максимов. — Все же вам интересно, — Матлаков оживился. Максимов кивнул. — Нашел. И он был жив, представляете? А ведь ему больше ста десяти лет. Энергия осколка сохранила ему жизнь, — Матлаков сказал это с сожалением, как бы примерив на себя. — Я продал квартиру в Ленинграде, Кирюша нанял этого мошенника, — Матлаков содрогнулся от отвращения. — Мерзкий человек. Он должен был отвести все подозрения и стать живой бомбой. Матлакову не понравилось это слово, он попытался придумать более подходящее, но не сумел. — Я настаивал на том, чтобы остановиться на одном рейсе, но Кирюша хотел большего. Он говорил, что нам нужен федеральный уровень. Он даже решил лететь сам. Он наделся, что его присутствие повлияет на вас, и вы не позволите сбить самолет. Он как всегда оказался прав. — Не строй из себя невинного. Болодиса и его сына ты убил и разрезал на куски. — Нам были нужны его наработки. Я пришел к Марису и предложил ему осуществить его мечту, но он отказался, как и тридцать лет назад, когда упек меня в психушку. Он стал дряхлым, свербящим стариком, совсем не таким, каким был раньше. Чтобы избежать тюрьмы он подделал документы о смерти Люды, и думал, что прошлое его никогда не найдет. Он пообещал рассказать все властям. У Кирюши не осталось выбора. — Это больше не Кирилл. — Ошибаетесь, Владимир. Не обманывайтесь тем, что видели. То, что сделал осколок, он же может и исправить. Шаман мог управлять им, и я смог. Матлаков подметил его замешательство. — Состав камня уникален. Большая часть вещества — неизвестные науке сплавы. Воздействие жидкого азота на нагретое вещество разрушает его кристаллическую решетку. Испаряющийся пары имеют обратный заряд воздействия. Максимов вспомнил про бочку с дымящейся жидкостью в углу бункера. — Несколько часов назад я провел над Кирюшей эксперимент. Когда он проснётся этот кошмарный сон для него закончиться. — Зараженных еще сотни, помоги и им. — К сожалению, камень слишком ценен чтобы тратить его на излечение, — Матлаков взглянул на вытянутые ладони. — Мне не разрешили сделать это даже для себя. Но я буду изучать его дальше и выясню, как шаману удалось перепрограммировать его. Без Кирюши я не справлюсь. В лабораторию вошли мужчины с датчиками сложенными на подносе. — Никто тебе не даст искать лекарство. Им нужно оружие. Вошедшие вскрыли дверь в бункер и принялись прикреплять к телу Максимова датчики. Матлаков тоже вошел. — Оружие не нужно изобретать, оно уже существует. Максимов проследил за взглядом Матлакова до металлического ящика на столе, напоминающего коробку из-под сигар, только очень старую с помятой крышкой. Снизу к ящику подведены провода и тросики, чтобы открывать ящик дистанционно. — На то чтобы синтезировать копию уйдут годы. Но это откроет такие возможности, о которых мы и не мечтали, — Матлаков усиленно обтирал руки платком и смотрел в небо сквозь потолок бункера и бетонные перекрытия здания. — Над нами провели масштабный эксперимент. И никто ничего не заподозрил. Оружие в оболочке ледяной кометы было доставлено на землю. В результате горения в атмосфере замерзшее после межзвездного путешествия вещество достигло критической массы. Вместе с взрывной волной, психотропное облучение дважды обогнуло землю. Каждый человек на планете получил легкую, специально рассчитанную, дозу. На руке Максимова приклеили датчик пульса, на предплечье датчик кровяного давления, а еще датчики температуры, пота, мозговой активности. — По-твоему все человечество должно было сойти с ума? — И сошло. Доза была рассчитана мастерски, чтобы болезнь протекала незаметно. Она, как компьютерный вирус, медленно разрушала психику особо подверженных расстройствам людей. Вспомни, что ждало человечество после 1908 года. Две мировые войны, тысячи локальных, сотни миллионов загубленных жизней. Впервые в истории человечество убивало себе подобных с такой демонической жестокостью. Целые народы истреблялись не ради земли или ресурсов, а из ненависти. Только чудом не случилась ядерная война, после которой не осталось бы ничего живого. Именно этого они и добивались — очистить землю, уничтожить нас нашими же руками. — Кто они? Марсиане? Матлаков отошел от Максимова, будто тот сказал нечто нецензурное. — Я не знаю, кто они и не надеюсь узнать. Их план не предполагал, что мы узнаем. Если бы не шаман вообще не осталось бы доказательств. Удивительно как ему вообще удалось сохранить этот экземпляр. Вдумайся, а если они повторят атаку? С таким количеством смертоносного вооружения и ненависти друг к другу человечество не переживет ее, — Матлаков сам взял оставшиеся датчики и прикрепил к груди Максимова. — Это наш шанс сделать шаг, о котором они не подозревают — подготовиться к новому удару, научиться защищаться. Мы с Кирюшей спасем человечество от гибели. — Думаю, что у Бузунова более приземленные планы. Максимов не мог оторвать взгляда от ящика с осколком внутри. Он зачем то решил запомнить каждую потёртость и изгиб этого, невзрачного на первый взгляд, куска металла, скрывающего за толстыми стенками нечто несущее страшные муки, которые человек не способен ни ощутить, ни познать сполна. Эта крышка — грань, за которой его ждет жизнь в кошмаре собственного сознания. Зрители уже собрались наблюдать за разрушением его разума в прямом эфире, и все ради безопасности страны и мира. Человеческая природа так устроена испокон веков — убивать ради безопасности. В лабораторию вернулся Бузунов. За ним хвостиком вошли Альбинос с напарником. — Заканчивайте, — скомандовал он. Лаборанты закончили с датчиками и покинули помещение. Матлаков уже направился к выходу, но затем вернулся к Максимову и произнес шепотом: — Спасибо что делаете это. Если у вас есть просьбы, скажите. Я все сделаю. — Позаботьтесь о нем. — А что-нибудь для вас? Максимов промолчал, и даже не пошевелил не единой мышцей. Матлаков, не дождавшись ответа, покинул бункер. Дверь закрылась, оставив его наедине с нескончаемым потоком мыслей. Он слышал их вслух, словно невидимое приведение нашептывало ему его голосом. Максимов думал о самоубийстве. Перебрал в голове все возможные варианты суицида, в том числе: выдохнуть воздух из легких, упереть нос в плечо и задохнуться, или попытаться раскачаться, чтобы выломать крепление стула, а затем разбить голову о металлический пол. Разочарованный в бесполезности попыток, он приготовился принять неминуемую участь. От прожекторов исходило обжигающее тепло. Постепенно в бункере стало, как в парилке. Бузунов разговаривал с Матлаковым. Микрофон остался включен и Максимов мог их слышать. Матлаков предложил Бузунову удалиться отдохнуть, так как эксперимент будет протекать несколько часов. Бузунов наотрез отказался и твердо решил присутствовать. Вдруг Матлаков отвлекся от разговора с Бузуновым и спохватился к каталке. Брат шевелился. Альбинос с напарником страховали Матлакова с боков. Брат очнулся и осматривался. Матлаков погладил его по голове. — Где я? — Ты в лаборатории центра ядерной физики, — с восторгом сказал Матлаков. — Как ты себя чувствуешь? — Голова болит. — Ничего, это скоро пройдет. Ты узнаешь меня? Бузунов тоже подошел понаблюдать. Рука его лежала на кобуре, скрытой пиджаком. — Владилен, — прошептал брат. — Кирюша, — Матлаков обнял его, почти плача. — Мы смогли, мы справились. Слава богу, что ты вернулся. Брат попытался подняться, но Альбинос прижал его к каталке. — Отпустите. Альбинос не реагировал, ждал приказа. Бузунов дал согласие, но с выжидающим недоверием. Рука его так и осталась лежать на кобуре. Матлаков помог брату сесть. — Мне столько нужно рассказать тебе. Столько всего случилось. Брат держался за лоб. — Ничего не помню. — Это все последствия облучения. Он затуманил тебе рассудок, но я нашел способ повернуть процесс вспять. — Как? Матлаков повел его к пульту управления. Брат шел, пошатываясь, держась за перилла. — Я все покажу. Это просто удивительно. Взгляни на эту аппаратуру, а наверху есть еще лаборатория. Там чего только нет. Все о чем мы мечтали. Брат остановился напротив зеркала. Он мягко и аккуратно, прикасаясь к себе ладонями, потрогал грудь и лицо, как бы проверяя, в том ли он теле. — Начинайте, — приказал Бузунов. Управляемые дистанционно тросики крышки ящика зашевелились. Механизм проверили на работоспособность. Брат увидел изображение с камеры видеонаблюдения, так и замер в ступоре. Ничего не говоря, он отправился к лестнице, ведущей к бункеру. Бузунов скомандовал ему вернуться, но тот проигнорировал. Альбинос и напарник, вытащили оружие и побежали за ним. Бузунов встал у брата на пути, преградив дорогу к лестнице. — Николай Валерьевич, прошу. Не трогайте его. — Вернись на место, — Бузунов гипнотизировал брата черными, как смоль, глазами. Максимову не нужно было видеть этот взгляд, он ощущал его через брата. — Мне надо поговорить с ним. — Прошу вас, — Матлаков стоял за спинами Альбиноса и напарника — Дайте ему минуту. Я все сделаю. — Либо пропусти, либо вали прямо здесь. — Хорошо, — Бузунов направил пистолет брату прямо в сердце. Брат сделал шаг, пока дуло не уперлось ему в грудь. Следующим шагом он вынудил Бузунова отступить. Максимов узнал Кирилла. Таким он запомнил его в их последнюю встречу. Отрешенный и уверенный взгляд параноика и психопата, готового на смерть без малейшего промедления. — Давай, ну! — ревел брат. — Не стреляйте, умоляю, — Матлаков упал на колени перед Бузуновым. — Я прошу вас, ему это нужно. — Я не позволю устраивать здесь балаган, — Бузунов говорил как всегда уверенно, но на еще один шажок все же отступил. — Успокой своего мальчика или это сделаю я. — Кирюша, не горячись, пожалуйста. Не разрушай то, чего мы добились. Брат перестал давить на пистолет. — Мне нужна минута и всего. Нам многое нужно друг другу сказать. Брат быстро учиться. На Бузунова давить бесполезно. — Под твою ответственность, — Бузунов отступил. — Конечно, — Матлаков поклонился. — И не испытывай больше мое терпение. Или я найду на кого вас сменить, — Бузунов воткнул пистолет в кобуру и, прихрамывая, направился к пульту управления. Дверь бункера открылась. Брат вошел. Вид у него был, как у охотника, стоявшего перед лицом раненого зверя. Он должен был решить пристрелить его или наблюдать за медленными мучениями. Брат подошел и резко задрал голову Максимова в потолок. Ударил по лицу и в живот. — Не ожидал меня больше увидеть, да братец? Думал, я сгину там, сломаюсь? Меня каждый день пичкали наркотой. Я умолял, просил их встречи с тобой. Думал, ты меня защитишь. А потом узнал, что все это по твоей просьбе, — брат плюнул ему в лицо. — Прочувствуй, что ощущаешь, когда тебя бросают самые дорогие люди. — Кирюша, не горячись, — просил Матлаков в микрофон. Максимов кашлял. Внутренности выворачивало наизнанку. — Я все делал, чтобы вы любили меня. А вы меня предали. Брат отошел к столу, смахнул с него микроскоп. Тот вдребезги разбилась об стену. — Ты убил его, — прохрипел Максимов. — Я не хотел его убивать! Я хотел, чтобы мы снова стали братьями, как раньше. Он был для меня всем, а потом решил предать меня. Разве может одно полушарие мозга функционировать без другого? Брат обхватил шею Максимова в замок. — Все было хорошо, пока ты не поехал в свою сраную Москву. Ты инфицировал его этой заразой. Настроил его против меня. Сначала ты убил его, а потом и меня отправил на смерть. — Прости, — выдавил Максимов. — За все. Брат ослабил хват. — Убей. — Ты так легко не отделаешься. Я буду с наслаждением наблюдать за тем, как ты начнешь молить о смерти. Брат ушел. Темница Максимова вновь со скрежетом запечаталась. На этот раз навсегда. Матлаков рассказывал в камеру об основных этапах эксперимента. Когда он закончил, на большом экране отразились данные с датчиков на подопытном, а также изображение с бункера. Проверив все системы, Матлаков отчитался Бузунову и получил одобрение на начало эксперимента. Максимов приходил в себя. Что-то тонкое и металлическое холодило ему ладонь. Такое легкое, будто сплетенное из проволоки. Он ощупал вещь пальцами как это делают незрячие. Это ключ. Стараясь не выдать себя, он открыл замки наручников. Под действием сигнала с пульта управления тросики, толщиной в несколько миллиметров, потянули на себя крышку ящика, открыв осколку доступ к новой жертве. Максимов бросился к ящику и всем весом навалился на крышку. Силу тросиков ему не удалось побороть, поэтому следующим движением он упер ногу в стол и вырвал ящик с пьедестала. — О, боже, — Матлаков давил на кнопку закрытия крышки. Оставшиеся без дела тросики, беспомощно висели и подергивались. Альбинос с напарником бросились к двери бункера. Брат пнул последнего в спину и тот кубарем полетел вниз, увлекая за собой и Альбиноса. — Что? Что это происходит? — Матлаков натирал руки салфеткой. Брат бросился к выпавшему пистолету напарника Альбиноса. В лаборатории прогремел выстрел. Пуля угодила в перилла и осыпала брата искрами. — Стоять! — взревел Бузунов. Альбинос с напарником вскочили на лестницу и скрутили брата. Максимов стоял у бочки с жидким азотом и держал над ней коробочку с осколком. — Если подойдете к двери, я брошу. Пот капал с его лба в бочку и мгновенно превращался в лед. Бузунов обратился к Матлакову, не поворачивая головы: — Что с ним будет? — Он. он разрушится. — Что ты хочешь? — Бузунов спустился и остановился у люка. Ледяной пар поднимался из бочки с бурлящей жидкостью и охлаждал до рези лицо и глазные яблоки. — Нет, не делай этого, — будто расслышав его мысли, взвыл Матлаков. — Ты погубишь нас всех. Бузунов постучал дулом по стеклу люка. — Володя, подумай о семье. — Ничего ты им не сделаешь. Максимов приоткрыл крышку ящика и наклонил над бочкой. Камень покатился в ледяную преисподнюю, но застрял в отверстии между крышкой и бортиком ящика. Его кончик висел над бурлящим ледяным вулканом. — Нет, — взвыл Матлаков. — Батя, не делай этого. — Послушай брата, — Матлаков бежал по лестницам к бункеру. — Не делай. — Батя, это же я, — брат дернулся, но Альбинос с напарником держали крепко. — Не делай этого, он мне нужен. Напарник Альбиноса ударил брата коленом в живот. — Не трогать! — взревел Бузунов на подчинённых громче выстрела. — Я уничтожу его. Это единственный выход. Брат сплюнул сгусток кровавых слюней. — Я должен помочь Наташе. Уйдем вместе, они нас не найдут. — Не они так другие найдут. Рано или поздно они все равно превратят это в оружие и погибнет еще больше людей. Бузунов отступил на шаг, направил пистолет на Максимова через стекло камеры и выстрелил. Пуля отскочила, отколов обломок стекла, размером с рисинку. — Пуленепробиваемое, — с сожалением отметил Матлаков. Бузунов перевел пистолет на брата. — Я убью его, если не выйдешь с осколком из камеры. Убьет брата, который и так уже мертв? — Батя, я люблю ее. — Они не отпустят тебя с осколком. Даже если пообещают, все равно обманут. Выбора нет. В лабораторию вошли два вооруженных военных. От растерянности, увидев происходящее, они просто остались стоять смирно. — Послушай брата, — Матлаков приложил лоб к стеклу камеры. — Я вылечу их всех, у меня получиться. — Где девушка? — спросил Максимов. — Она в здании, — ответил Бузунов. Максимов обратился к нему: — Отпусти его с ней. Они тебе не нужны. — Хорошо. — Нет, он пойдет с нами, — выкрикнул брат. — Тебя я не могу отпустить и ты понимаешь почему, — сказал Бузунов. Максимов кивнул в ответ. — Тебе дан второй шанс прожить эту жизнь, — обратился Максимов к брату. — Используй. Мамке не говори про меня, больна она сильно. Заботься о ней. — Я не пойду без тебя! Бузунов скомандовал военным. Те схватили брата и потащили из лаборатории. — Батя! Батя! Дверь лаборатории захлопнулась. — Теперь сядь на стул, положи ящик перед собой, — скомандовал Бузунов. — Его не трону, обещаю. — Все отошли от двери, или брошу его. Бузунов взял Матлакова под руку и повел наверх. Максимов сел на стул. — Открой крышку. Если он не повинуется, брату и Наталье не дадут уйти. Он все равно уже обречен, его приговор подписан задолго до того как он вошел в бункер. Он слишком много знает и Бузунов ни за что не оставит его в живых. Максимов открыл ящик. Быстро нарастающая дрожь прошла по всему телу. Максимов рассчитывал ощутить воздействие осколка хоть одним органом чувств, но ничего не происходило. На какой-то миг ему показалось, что от него исходит мягкое тепло. Или это просто самовнушение? Дверь лаборатории неожиданно открылась. Внутрь вбежал брат с автоматом Калашникова одного из военных и, не раздумывая, открыл огонь. Грохочущая очередь оглушила воздух лаборатории. Напарник Альбиноса получил двойное ранение в грудь и замертво воткнулся лицом в рифлёный пол. Три окровавленных дырки остались на белоснежной спине Матлакова. Альбинос успел перепрыгнуть через перилла смотровой площадки и спрятаться за бункером. Бузунов также оказался в укрытии и стрелял в ответ. Обзор ему закрывали трубы вентиляции. Пуля по касательной оцарапала брату ногу. Он упал и отполз за высокие металлические ящики с электроприборами. — Прикончи его! Альбинос стрелял. Пули пробили металл насквозь чуть выше головы брата. Бузунов пробрался к двери бункера и вручную открутил крышку. Максимов прятался за дверью и когда тот вошел, набросился сзади. Бузунов подсел под него и перекинул через плечо. Максимов не успел очухаться, Бузунов сзади схватил шею в замок. — Где он?! Максимов молчал. Бузунов сдавил ему шею. — Нужно было убить тебя сразу. Еще спасибо скажешь. Максимов рассмеялся. Бузунов ослабил хватку, затем проследил за взглядом Максимова до бочки. Еще мгновение он метался, потом отпустил Максимова и бросился к ней. Он задрал рукав рубашки и опустил голую руку внутрь бочки. Через секунду с извергающимся вулканом ледяных паров он выдернул руку с зажатым осколком в кулаке. Капли жидкого азота скатывались с руки, как масло с нагретой сковородки. Камень шипел и пенился, как растворимая таблетка от простуды. Бузунов замотал его в ткань пиджака. — Из-за низкой теплопроводности кожи образуется воздушная подушка, — с гордостью сказал Бузунов и нацелил пистолет на Максимова. Снаружи не утихала перестрелка. — Ты позор своей страны. Предатель. — А одежда твоя тоже создает воздушную подушку? Бузунов в растерянности осмотрелся. Максимов держал в руке веревку из сплетенных проводов от нательных датчиков, протянутых к бочке. Максимов дернул. Бочка с жидким азотом накренилась в сторону Бузунова. Схватившись за стенки, мгновенно обжигающие руки, он не сумел удержать ее. Поток жидкости хлынул ему на ноги. Азот впитался в одежду и ботинки, а, внутренняя поверхность, соприкоснувшись с кожей, дала мгновенный термический ожог. Помещение бункера окутало паром. Бузунов лежал на полу, лицом в луже жидкого азота без сознания. Максимов оттащил его на сухую поверхность. Осколок остался лежать в кипящей лужице и испарялся. Брат вбежал в бункер. — Лучше оставь его, — сказал Максимов. Брат выхватил осколок из лужи и закутал в одежду. Затем упаковал сверток в ящик. — А второй где? Альбинос держал руки над головой. Кровь на его белесом лице была рубинового оттенка. Брат для верности пригрозил ему автоматом. В схватке победил тот, у кого оказалось больше патронов. — Вызови начальнику скорую, — сказал Максимов. Альбинос кивнул. Матлаков еще дышал и подергивал конечностями. — Да хрен с ним, — брат открыл дверь лаборатории. Максимов подошел к старику. Матлаков лежал в широкой луже собственной крови. Он из последних сил тянулся к лежавшей в метре от него салфетке. Максимов поднял ее и вложил ему в руку. Матлаков улыбнулся и, испустив последний выдох, замер. — Батя, пошли! — брат звал из коридора. — Скоро сюда нагрянут. Максимов прикрыл веки Матлакову. — Пошли брат, — сказал он шепотом. Он встал и повторил это громко, но не для него, для себя. *** Они вылетели в Красноярск через несколько дней. Долгин помог оформить Максимову иммунитет на время расследования, а объявленному в розыск брату оформить подложные документы. Тем временем в управление ФСБ нагрянул отдел собственной безопасности под личным контролем президента и вновь назначенного директором Певчего. Устроили настоящий разгром. Бузунов получил ожоги тридцати процентов тела, а за сокрытие улик, превышение должностных полномочий и покушение на убийство, еще не добравшись до больничной койки стал фигурантом нескольких уголовных дел. В его ЧОПе нашли многотомные залежи компромата, собранные на многих действующих служащих не только ФСБ, но и других силовых ведомств, с помощью которых годами Бузунов шантажом выстилал себе из подлога, лжи и подтасовки фактов дорогу к заветному креслу директора. Долгин тайно посодействовал, чтобы расследование стало достоянием общественности, и разразился небывалый скандал в СМИ, который не смогли замять даже на самом высоком уровне. Реальные подробности произошедшего с пассажирами двух рейсов произвели настоящий фурор и со временем обросли домыслами и конспирологическими теориями самого разнообразного толка от всемирного заговора поклонников психоанализа до похищения несчастных НЛО. Чтобы разобраться в происходящем в Россию со всего мира съехались медики и ученые. Расследование планировалось сделать открытым и максимально объективным, чтобы исключить любые инсинуации и провокации. Несмотря на это, осколок, о котором так много говорили, так и не был найден, породив массу слухов о том, что его никогда не существовало. Маленький северный поселок вновь, спустя больше ста лет, после Тунгусского феномена, обрел славу на весь мир. Журналисты прибывали целыми самолетами, обнюхивали каждый закоулок, закармливали местное, не богатое население невиданными деньгами ради бессмысленных интервью, а особо отважные нанимали охотников и уходили в тайгу к месту взрыва. Помимо журналистов в Ванавару съехались поклонники паранормального и искатели сокровищ. Первые надеялись отыскать доказательства руки инопланетян в катастрофе вековой давности и даже вступить с ними в долгожданный контакт. Ну, а последние, вооружившись современным оборудованием и металлоискателями, надеялись отыскать другие осколки, возможно погребенные в сибирской земле. Ходили слухи, что Минобороны выделило не малые деньги на спонсирование этих поисков. За неполный месяц население Ванавары практически удвоилось. Среди шума и гама, захлестнувшего поселок, никто не обратил внимания на троицу очередных искателей приключений. Погода ночью переваливала за отметку ниже ноля, а, прошедший днем ранее, дождь скрыл ледяной коркой грязевые лужи. Ноги проламывали тонкий лед и погружались в илистую липкую жижу, из которой приходилось с трудом выбираться, затрачивая кучу времени. Медведи после летней засухи и череды пожаров ходили голодными у самых окраин поселка в поисках еды перед зимней спячкой. Их присутствие постоянно ощущалось, любой шорох настораживал и пугал. Максимов прикупил у местного эвенка охотничье ружье за бесценок и не расставался с ним не на минуту ни днем, ни ночью. Он сам назначил себя ответственным за безопасность группы. Каждый вечер они выбирали место для лагеря на ровном, продуваемым ветром пустыре, чтобы защититься от назойливой мошкары. Устроившись, раскладывали палатки и готовили еду из консервов, а рано утром собирались и снова отправлялись в путь. Брат указывал дорогу, ориентируясь, по его словам, на внезапно возникающие видения. Они появлялись неожиданно, как кусочки пазлов, которые он подолгу собирал воедино в своей голове, чтобы выбрать верный маршрут. Об их причинах он не заикался, а Максимов и не думал интересоваться. Они вообще старались не обсуждать произошедшие события, будто их не было вовсе. Не сговариваясь, они оба решили, что так будет лучше. Братья общались только по делу, обсуждали поход, а если темы для разговора заканчивались подолгу молчали. В холодные вечера под кукование сов и убаюкивающие крики сверчков Максимов патрулировал лагерь с ружьем, возвращаясь к костру только для того чтобы погреться или перекусить. Затем он вновь уходил на пост и допоздна наблюдал за звездами в компании таежных елей со стреловидными верхушками к небу. Никогда он не тратил на это занятие столько времени. Звезды подмигивали, перемещались, загорались ярче и тускнели. Как они для него, так и он для них просто мелкая прозрачная пыль, но что-то общее теперь связало их и не отпускало. Люди совсем перестали смотреть на звезды, их шейные мышцы атрофировались. Бетонная коробка стала синонимом безопасности. За сто лет ничего изменилось. Мы привыкли бороться друг с другом, воюя за каждый метр общей квартиры, совершенно позабыв, что дом остается беззащитен. Один раз нас уже прощупали, второй раз они не допустят такой ошибки. Пока же человечество не готово объединиться. Оно еще молодо и, как подросток не готово принимать взвешенные решения, действуя эмоционально, основываясь на сиюминутной выгоде. Только повзрослев, ему можно будет доверить спички. Остается только надеяться, что когда это произойдет, надежды на общий огонь еще не погаснут. А пока спички должны остаться в сохранности. Брат большую часть времени проводил с Натальей. Она почти не разговаривала и передвигалась очень медленно. Ее время от времени посещали панические атаки. Она просыпалась ночью и могла долго кричать, не осознавая где находиться. Для того чтобы ее успокоить, брат давал ей транквилизаторы. Они оказывали седативный эффект, от которого Наталья могла не просыпаться по десять часов. У костра брат постоянно разговаривал с ней, она складывала голову ему на колени, а он поглаживал ее по волосам и защищал лицо от вылетающих из костра окалин. Максимов ни разу не слышал, чтобы она отвечала. Чум они нашли вечером пятого дня. Жилище шамана завалилось одной стороной внутрь, а все проторенные тропинки не имели свежих следов. — Может помер? — предположил Максимов. На входе он откинул оленью шкуру с привязанным бревном для натяжки и вошел. Через отверстие в потолке очаг завалило пожелтевшими листьями, сломанными ветками и землей. Стоял запах тухлого мяса, повсюду жужжали потревоженные мухи. Шаман лежал прикрытый шкурами на спине с откинутой головой и закрытыми глазами. Кожа его была такой сухой и морщинистой, что напоминала затвердевший зефир. — Нашел его? — брат заглянул в чум следом. — Мы не успели. Максимов решил подойти ближе к шаману и проверить наверняка. Когда он ступил на наваленные листья, его нога провалилась в яму. С грохотом он рухнул на очаг. Подсохшие листья хрустели, как чипсы. Внезапно, шаман заорал во весь голос. Максимов едва не лишился чувств.Старик поднялся на ноги. Выглядел он, как не живая кукла марионетка. Шаман заговорил с явным агрессивным тоном. — Он говорит, ты оскорбил бога огня. Очаг для них святое, — перевел брат. Максимов выбрался и отряхнулся. Он достал из рюкзака свинцовую шкатулку и открыл ее, показав Шаману. Тот всматривался слепыми глазами и твердил под нос непонятные заклинания. Затем он вырвал шкатулку и, подобно кузнечику, прыжком рванул через очаг на другую сторону. — Нереально. Шамана решили дождаться снаружи. Когда он вышел, то долго говорил с братом. Они спорили, шаман упрекал его в воровстве и отказывался помогать. Брат убеждал его в собственной невиновности и умолял помочь. Шаман оценивающей походкой обошел Наталью вокруг, а потом удалился в чум готовиться к ритуалу. Чтобы Наталья не сопротивлялась и не пугалась ей дали усиленную дозу успокоительного. — Нам повезло, — выдохнул брат. — Погоди еще, он может передумать. Старик то непредсказуемый. — Шаманский танец всего лишь представление. Главное уже случилось. — Она выздоровеет? — Через несколько часов с ней все будет в порядке. Но мы же не скажем шаману, что не верим в его танец. Постукивая колотушкой по старому пыльному бубну, шаман долго выплясывал древний танец бога огня и напевал заклинания. Когда он закончил, то попросил чужаков больше не беспокоить его, если они не хотят об этом пожалеть и скрылся в чуме. Наталью уложили. Максимов с братом сидели у костра и делились друг с другом впечатлениями от увиденного. — Если с ней все будет в порядке, то и у меня исчезнут последствия облучения в бункере. — размышлял вслух Максимов. — Ты чувствуешь что-нибудь необычное? Максимов пожал плечами. — Возможно, последствия наступили бы позже. Кто знает. Или я из тех у кого иммунитет? — Наверное. Повисла неловкая тишина, которую развеял брат: — Пойду спать, нужно набраться сил. Завтра в путь дорогу. — Может быть, еще посидим? Пока полешки догорают. Брат улыбнулся и вернулся на место. — Больно видеть, как она страдает, — он оглянулся на Наталью. — Словно я сам мучаюсь вместе с ней. — До того, как это случилось. Какой она была? Этот вопрос вогнал брата в задумчивость. — Рассудительная. Попробуй угадай, что у нее на уме. Мы как два радиоприемника поймали с ней одну волну. Так удивительно это, когда совсем не ожидаешь встретить родного человека, а он врывается в твою жизнь, и ты понимаешь, что до этого она была не полной. Ты понимаешь, каково это? — Понимаю. — Надеюсь, что она почувствовала то же самое. Поленья трескались в костре, искорки летали вокруг, как огненные светлячки. Ветер раздувал их и уносил. Они взлетали высоко, похожие на звезды, загорались еще ярче и резко гасли, превращаясь в пепел. — Почему то вспомнил, как мы с тобой ездили в Красные столбы, посмотреть на эти причудливые скалы, — Максимом нарисовал пальцем на земле нечто похожее на горы. — Это на электричке и без денег? Когда ты у смотрового на перроне десятку выпросил на туалет? Максимов рассмеялся. — Я и так хотел по большому, просто удачно подвернулось. — Только вместо билета ты купил мне шоколадку, от билетерши между вагонами пришлось прятаться. Брат собрал щепки вокруг костра и бросил в огонь. — Дураки малолетние были. — Я то да. А ты куда смотрел, старший брат? — Я хотел, чтобы ты на скалы посмотрел и голодным не был. Брат показал руками нечто большой и необъятное. — Они крутые конечно. Мне очень понравилось. Нас там еще какой-то бородатый мужик сфотал, помнишь? И фотку отдал. Максимов протянул ему потрепанное фото. — У тебя сохранилось? Круто. Я такой мелкий тут. Обязательно свожу Наташку туда, даже если уже была. — Конечно, свозишь. — Можем съездить втроем, на обратном пути? — Без проблем. Наталья зашевелилась в спальном мешке. Максимов с братом затихли. Брат салютовал фотографией, как флажком. — Лучше пойду. Если проснется и вокруг никого не будет, испугается. Еще разбудит шамана, он нас проклянет. — Оставь себе. — Спасибо, — брат убрал фото в карман. — Ты спать идешь? — Я не хочу. Если что усну здесь. Максимов протянул ему руку. Брат крепко пожал ее. Максимов потянул его на себя и обнял. Они стояли так молча, и каждый думал о своем. Максимов едва сдерживал слезы, ведь в поездку ту, на Красные столбы он брал с собой Артура. — Позаботься там о ней, — сказал Максимов и похлопал по плечу. Брат отошел и сказал почти беззвучно: — И ты. Максимов окликнул его шёпотом: — Там в бункере. Ты притворялся? Брат пожал плечами и скрылся в темноте. В эту ночь Максимов не сомкнул глаз. Время тянулось медленно, как стекающий со стола мед. Когда брат проснулся, то долго осматривался, прикрывая глаза ладонью от восходящего утреннего солнца. Потом он вскочил и метался из стороны в сторону в полной растерянности. Максимов незаметно подобрался к нему сзади и придавил к дереву. Не нужно было не о чем его спрашивать. Все читалось по глазам. — Прости, — Максимов воткнул нож ему между ребер. Кирилл сжал зубы от боли. Кровь сочилась через них. — Володя. Володя. Кирилл завыл и заплакал. Максимов обнял его и держал, пока конвульсии не прекратились. Он похоронил его в вырытой ночью могиле в ста метрах от чума. Когда Максимов вернулся в лагерь, Наталья сидела у потухшего костра и смотрела в угольки. Она перевела взгляд на него, слезы заполнили нижние веки. — Последний патрон Пророк истратил на себя. — Благодаря этому ты жива. Она кивнула и посмотрела в сторону свежей могилы. — Я слышала, как он стонал. — Мне очень жаль. Он был уже не тем, кого ты знала. Она кивнула и заплакала. — Все это время я была как в темнице. Слышала, что происходит вокруг, но не могла ничего сделать или сказать. Это был кошмар. Успокоившись, она встала, закинула на плечи рюкзак и приготовилась идти. Раны на ее теле исчезли. — Ты в порядке? — спросил Максимов. — Я очень хочу домой. — Я тоже. — Тогда не будем терять времени на разговоры, — она уступила ему дорогу. Максимов пошел первым, указывая направление. Шаман стоял у входа в чум и провожал их осмысленным взглядом. За ночь он помолодел на десятки лет. Камень висел на шее обвязанный веревкой, скоро он сделает для него новое ожерелье. Предстояло пройти почти двадцать километров по непроходимой чаще, преодолеть болота, реки и обрывы. Максимов сверял точки на навигаторе через каждые пятьдесят метров, чтобы впредь не заблудиться. Он думал о других жертвах, умирающих сейчас в клиниках без надежды на выздоровление. Ему предстояло вернуться в эти леса еще не раз. Он единственная их надежда. Андреев Н.А. «Феномен» 92
- Комментарии: 5, последний от 30/05/2018.
- © Copyright Андреев Никита Александрович (9500857585@mail.ru)
- Размещен: 25/02/2017, изменен: 10/09/2017. 553k. Статистика.
- Роман: Фантастика, Мистика
«Не мяукайте с неизвестными»
Не сидится Надежде Лебедевой, домохозяйке средних лет, на кухне с телевизором и поварешками. А все потому, что в любимого кота Бейсика вселился дух Шерлока Холмса, и теперь хвостатый сыщик втянет ее в самые неправдоподобные авантюры. Чего стоит одна только история с похищением старинной картины, и не откуда-нибудь, а прямо из Музея чертей, находящегося под охраной сами понимаете кого. Но не тот человек Надежда Николаевна, чтобы отступать перед чертовыми трудностями, особенно когда сам Шерлок вот-вот мяукнет на ухо разгадку страшной тайны… Книга также выходила под названием «Рыжий кот в темной комнате».
Аа
Аа
Аа
Аа
Не мяукайте с неизвестными (fb2)
— Не мяукайте с неизвестными [= Рыжий кот в темной комнате] (Детектив-любитель Надежда Лебедева — 31) 943K скачать: (fb2) — (epub) — (mobi) — Наталья Николаевна Александрова
Наталья Александрова Не мяукайте с неизвестными
© Александрова Н. Н., 2017
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017
Надежда Николаевна Лебедева шла по улице, внимательно глядя себе под ноги, потому что по случаю наступления весны на асфальте было море разливанное. Солнце одинаково бодро играло в огромных лужах и в маленьких лужицах. На мостовую стекали веселые ручейки. Возле домов в тени доживали свой век огромные ноздреватые сугробы. В воздухе пахло весной, а это означает, что букет запахов включал легкий ветерок с не протаявшего еще озера, прелую листву из сквера, немножко бензина и аромат помойки из двора напротив.
Надежда свернула к своему дому. Здесь было почище. Дворничиха Люба как раз сгребала ледовую кашу с тротуара и остановилась поболтать с Надеждиной соседкой Антониной Васильевной. Та в силу возраста и грузной комплекции выползала на улицу редко и гуляла только у подъезда.
Надежда поздоровалась и хотела пройти мимо, но соседка остановила ее вопросом:
– Что, Надя, Михайловы-то уехали?
«А то вы не знаете», – мысленно ответила Надежда. Антонина Васильевна, хоть и редко выходила из дому, но все новости узнавала первой, такая уж у нее была страсть.
– Давно уехали, – вздохнула Надежда. Она шла из магазина, сумки оттягивали руки, но поставить их в такую грязь было невозможно.
Надежда Николаевна старалась жить с соседями в дружбе, а для этого надо было только не сплетничать во дворе и помалкивать, если увидишь что-нибудь лишнее. В случае с Михайловыми, однако, никак нельзя было не ответить на прямо поставленный вопрос – те были ближайшими соседями Надежды. Вот просто дверь в дверь.
Семья Михайловых по-своему была замечательной. Состояла она из мамы, бабушки, двух девочек пятнадцати и семи лет и собаки неизвестной породы по кличке Рыська, тоже дамского пола. Дочки у Раисы, главы семейства, были от разных отцов, которых, надо сказать, ни дети, ни соседи воочию не видели. В общем, ничего выдающегося, жили как все, дети учились, мама работала, бабушка колготилась по хозяйству, собака регулярно убегала по весне, но к осени всегда возвращалась. Прошлой весной та же Антонина Васильевна первой всколыхнула дворовую общественность: Райка снова беременна. Быть не может, ахали соседки, пока сами не убедились: точно, и срок уже приличный. На перешептывания за спиной Раиса не обращала внимания, на прямые вопросы усмехалась любопытным в лицо. Бабушка тоже вела себя на удивление скрытно. Бывало, раньше частенько поругивала она во дворе свою беспутную дочку: не будет, мол, проку. Теперь же только улыбалась тихой улыбкой и качала головой, так что та же Антонина в сердцах плюнула как-то и заявила, что старуха выжила из ума.
В положенный срок Раиса родила двойню – снова двух девочек. Соседки, придирчиво рассматривая близняшек, нашли, что они смуглые и узкоглазые, ничуть не похожи на мать. Гостя с юга нашла, решили во дворе, это уж и вовсе ни в какие ворота не лезет.
Каково же было удивление двора, да что там, всего микрорайона, когда в одно прекрасное утро у подъезда припарковался черный навороченный джип, а из джипа вышел коренастый, дышащий непонятной и грозной силой мужчина с гладкими черными волосами и узкими антрацитовыми глазами. Оказалось, Раисин хахаль вовсе не казах и не киргиз, а якут. А в далекой и холодной Якутии у него имеется не то алмазный прииск, не то золотой рудник, точно никто так и не узнал. И дела идут неплохо, потому что он открыл фирму по изготовлению ювелирных изделий и несколько магазинов в крупных городах России. И теперь как раз достроил загородный дом на Карельском перешейке, прямо на берегу озера, куда и перевозит свою жену Раису с близнецами, а также ее детей от прежних браков. И еще бабушку и до кучи собаку Рыську.
Многочисленное семейство отбыло на джипе, не взяв в новую жизнь ничего из старой. Через месяц явилась помолодевшая на свежем воздухе бабушка и сдала квартиру – не пропадать же добру. Въехала одинокая молодая женщина, которая держалась тихо: дома бывала редко, мужчин к себе не водила, с подружками посиделки не устраивала, так что Антонине Васильевне никак не удовлетворить было свое любопытство.
Надежда мало чем могла помочь. Сама она с новой соседкой пару раз столкнулась на лестнице, та прошла мимо, не ответив на приветствие, после чего Надежда Николаевна решила делать вид, что она эту особу не замечает. Очень она не любила людей, которые, войдя в лифт, не только не здороваются первыми, но и не отвечают на приветствие вежливых соседей. К тому же соседка как-то чихнула, когда Надежда приблизилась, и поинтересовалась нелюбезно:
– У вас что, кошка?
– Кот, – ответила Надежда, чуть было не добавив, какое этой особе дело до ее Бейсика.
Но смолчала, а особа демонстративно прижала к носу платок и буркнула, что у нее аллергия на кошек.
«Твои проблемы!» – Надежда постаралась, чтобы эта мысль отразилась на ее лице, но соседка отвернулась. После той встречи Надежда Николаевна и вовсе потеряла к соседке интерес.
Однако от Антонины не так легко было отвязаться. Она поставила перед собой цель – вызнать о новой жилице все. Покамест похвастаться было нечем, потому она и злилась.
– И беспременно у нее музыка каждый вечер играет. А то и ночью! – поджала Антонина губы. – Надо бы в ТСЖ обратиться!
– Я не слышала, – Надежда Николаевна пожала плечами и собралась уходить.
– У тебя, Надя, верно, слух не тонкий. – Антонина не могла удержаться от того, чтобы что-нибудь не прибавить ей вслед. – А я так очень хорошо музыку слышу!
Надежда хотела ввернуть ехидно, что, если у самой Антонины слух тонкий, отчего же тогда телевизор у нее орет вечно, как пожарная сирена, но по обыкновению промолчала.
Дома было тихо и душновато. Муж, как всегда, на работе, кот Бейсик спит на диване. Хотя нет, вон он на кухне, внимательно наблюдает за воробьями. Воробьи, надо сказать, ведут себя развязно – орут и летают мимо окна, не обращая внимания на томящегося кота. Весна…
Надежда разобрала сумки и оглядела кухню. То, что она увидела, прямо скажем, не радовало. На ярком весеннем солнце заметны стали пылинки в воздухе, какие-то подозрительные пятна на кафеле, разводы ржавчины в раковине. Оконные стекла мутные от зимней грязи, а изнутри все стекло в следах кошачьего носа. Надо же, вроде бы она следит за квартирой, растерянно подумала Надежда. Небось и в комнатах не лучше, на покрывалах и коврах полно рыжей шерсти. А только вчера ведь пылесосила!
Нет, хоть и не хочется, но нужно заняться уборкой.
Надежда Николаевна не была фанаткой чистоты, из тех, что способны пристрелить человека, если он рассыпал кукурузные чипсы на свежевымытый пол. Но все же она считала своим долгом содержать квартиру в порядке. Муж ее Сан Саныч много и тяжело работает для того, чтобы обеспечить приличную жизнь своей любимой жене и обожаемому коту, и имеет право возвращаться в чистый уютный дом.
Надежда согнала кота с подоконника, протерла стекло изнутри, вымыла кафельный пол, вытряхнула на балконе покрывало из спальни, вытерла пыль на шкафах и комодах и приступила к уборке прихожей. Там грязи было больше, и неудивительно – на улице вон что творится.
Она старательно вымела песок и пыль, а затем огляделась по сторонам в поисках кота. Убедившись, что в прихожей его нет, Надежда Николаевна осторожно приоткрыла входную дверь с намерением вычистить коврик, который лежал снаружи.
И тут же рыжая молния метнулась мимо и рванула в открытую дверь на лестницу. Весной кот частенько вспоминал молодость.
Надежда не слишком взволновалась: на их площадке четыре квартиры отгорожены были от лестницы и лифта общей железной дверью. Побегает Бейсик немножко по тамбуру и вернется, никуда не денется. Но все же непорядок.
Надежда выглянула за дверь.
– Бейсик, тебе же почти одиннадцать лет! – укоризненно сказала она. – Когда уже ты остепенишься?
Кота в тамбуре не было. Все было: пять дверей, четыре коврика – один в виде медведя-панды, один – в клеточку, а на двух других просто написано «Добро пожаловать!». Были еще цветы на подвесной полке и картина – не слишком удачная копия «Девочки на шаре». Картину нашел на помойке сосед с верхнего этажа, ему понадобилась хорошо сохранившаяся рамка. Рамку он использовал под фотографию тещи, а картину по доброте душевной подарил Надежде.
Надежда оглядела тамбур, с ужасом ощущая, как волосы на голове встают дыбом. Кажется, случилось самое страшное, материализовался кошмар котовладельца – кот удрал на улицу. Домашний пушистый котик, чистюля и сибарит! А там грязь, такие глубокие лужи, в которые он может провалиться с головой, злые собаки, гуляющие без намордников, драчливые помойные коты, крысы в подвале и автомобили на дороге!
На негнущихся ногах она подошла к двери из тамбура на лестницу. Дверь была заперта. Надежда завертела головой, так что перед глазами замелькали красные мухи, потом открыла свою дверь и крикнула в глубь квартиры:
– Бейсик! Иди сюда! Кис-кис-кис…
Да куда же он подевался? Надежда Николаевна в панике заметалась по тамбуру и вдруг заметила, что дверь соседской квартиры приоткрыта. Да-да, той самой, Раисиной.
– Рая! – позвала Надежда, стоя на пороге. – Ты дома?
И тут же вспомнила, что Рая со своим якутом теперь проживает в загородном доме, а здесь квартирует незнакомая неприветливая девица, и Надежда даже не знает, как ее зовут.
– Эй, – слабым голосом позвала она, – есть кто дома? Мой кот к вам забежал!
В квартире стояла полная тишина. Надежда тихонько пересекла прихожую и заглянула на кухню. Никого. В раковине киснет немытая посуда, столешница в жирных пятнах, на полу ошметки пыли. Да, у бабушки-то порядок был, не то что у этой…
Надежда тут же опомнилась – какое ей до всего этого дело? Ей нужно ловить кота и уходить из чужого дома. Потому что безголовая девица, надо думать, просто забыла запереть входную дверь. И может вернуться, если об этом вспомнит. И тогда ей, Надежде Николаевне Лебедевой, добропорядочной женщине средних лет, будет ужасно неловко.
– Бейсик! – позвала она отчаянным шепотом. – Ты где, паршивец? Где ты прячешься?
Тут из-за двери кладовки раздался сначала шорох, а потом глухое бряканье, как будто там что-то уронили и это что-то не разбилось, а покатилось по полу.
Надежда протиснулась в кладовку, совершенно забыв включить свет, ударилась ногой о гладкое и твердое, чертыхнулась и снова позвала Бейсика. Тот не отозвался, но в глубине кладовки раздался характерный шорох. Незадачливая хозяйка шустрого кота поморщилась, потерла ногу и покосилась на тот твердый предмет, о который ушиблась.
Это был пылесос. Он притаился в углу, победно выставив трубу, как слон задирает хобот перед тем, как броситься в атаку.
В это мгновение дверь кладовки с ревматическим скрипом закрылась, то ли под действием сквозняка, то ли в силу собственного подлого характера. Стало гораздо темнее, только в самой глубине кладовки загорелись два изумрудно-зеленых огня.
– Бейсик, чтоб тебя, – проговорила Надежда и двинулась на эти огни, с опаской обходя выступающие из темноты предметы.
Кот хотя бы не убегал. Он сидел на прежнем месте на полке с чемоданами и с интересом наблюдал, как хозяйка с риском для жизни пробирается к нему, огибая коварно притаившиеся в темноте швабры, щетки и другие нужные в хозяйстве мелочи.
Наконец Надежда добралась до кота, обхватила его и проговорила, с трудом переводя дыхание:
– Бейсик, скотина неблагодарная, что же ты себе позволяешь? Втянул меня в такую историю! Представляешь, что будет, если соседи застанут нас здесь?
Бейсик отчетливо фыркнул и искоса взглянул на хозяйку. В его зеленых разбойничьих глазах она прочитала:
Прижимая к себе кота, Надежда развернулась и осторожно двинулась в обратный путь.
И в этот миг входная дверь квартиры скрипнула, и из прихожей донеслись шаги и голоса.
Так и есть, хозяйка вернулась! Надежда Николаевна почувствовала себя очень неуютно. Придется выходить и каяться.
«Все из-за тебя, паршивец, – она тряхнула кота. – Все мои неприятности из-за тебя!»
Бейсик не зашипел в ответ и не попытался цапнуть, он весь напрягся и дрожал. Надежда прижала его к груди и прислушалась.
Голосов в прихожей было два, мужской и женский.
– Если бы я с самого начала знала, чем это обернется, – проговорила женщина, скорее всего та самая, которую Надежда несколько раз встречала на площадке.
– Можно подумать, что ты ничего не знала, – перебил ее мужской голос. – Нечего теперь изображать невинную овечку! Ты прекрасно понимала, на что идешь.
Надежда замерла перед самой дверью.
Она разрывалась между двумя противоположными намерениями.
Самым правильным, конечно, было выйти, попросить у соседей прощения, объяснить, как все случилось, и побыстрее ретироваться со спасенным котом на руках.
Но какая-то ее часть противилась этому простому и естественному решению. Этой ее части такое решение вовсе не казалось простым и естественным. Наоборот: было совершенно невозможно появиться перед соседями в таком дурацком виде – с котом на руках, в далеко не новых спортивных брюках и домашних тапочках.
Подумав о тапочках, Надежда неожиданно осознала еще одну вещь, которая до сих пор не доходила до нее в пылу охоты за котом. Одна ее нога сейчас была в тепле и уюте, вторую же холодил напольный кафель.
Говоря попросту, одна ее нога оказалась босой.
Надежда опустила глаза и удостоверилась в этом неприятном открытии.
Она где-то потеряла одну тапку.
Это окончательно решило вопрос. Появиться перед соседями в затрапезной футболке, вытянутых на коленях штанах и тапочках – это, конечно, неприятно, но появиться перед ними в одной тапке было решительно невозможно. Ведь учат же нас в дамских журналах, что всегда надо выглядеть прилично, в любом месте и в любое время суток. Днем и ночью, в будни и в праздники. «Ага, – немедленно огрызнулась в ответ себе же самой Надежда, – я же квартиру убираю, в пыли вожусь. Что, мне делать это в вечернем платье?»
Дверь кладовки была закрыта неплотно. Надежда Николаевна закусила губу и осторожно выглянула в щелку.
Она успела разглядеть мужское плечо в черном пальто, плоский затылок, темные волосы. Вот мужчина исчез из ее поля зрения, и его сменила женщина, несомненно, та самая, которую Надежда видела в последнее время перед соседней квартирой. Ее светлый кожаный плащ и пышные волосы цвета топленого молока.
Разговор на повышенных тонах продолжался.
– Я знала, что дело нечисто, – говорила женщина с тем странным напряжением, какое бывает, когда родители ссорятся, но стараются не разбудить спящих детей, то есть пытаются говорить вполголоса, но то и дело срываются на крик. – Я знала, конечно, но не представляла, до чего вы можете дойти!
– Ой, вот только не надо этого, – процедил мужчина. – Только не заводи старую песню! Ты в этом деле по самые уши, и если что-то пойдет не так, ты будешь первой, кто…
– Не надо меня пугать! – выкрикнула женщина. – Я прекрасно знаю, чем мне это грозит, но больше не хочу в этом участвовать! Я пойду сам знаешь к кому и скажу…
Ссорящаяся пара прошла мимо кладовки и скрылась в комнате. Голоса стали глуше, но раздражение и злость, кажется, только нарастали. Надежда чуть шире приоткрыла дверь, выглянула в коридор и увидела совсем недалеко одиноко валяющуюся тапку. Она огляделась, приметила справа от двери старый мужской зонтик и ухватила его правой рукой, левой продолжая прижимать к себе Бейсика.
При этом она, должно быть, прижала его слишком сильно, потому что кот издал недовольное утробное урчание и попытался вырваться.
– Тише ты, – шикнула на него хозяйка и, высунув зонтик в коридор, попыталась дотянуться до тапки.
В комнате по-прежнему спорили на повышенных тонах.
– Ты этого не сделаешь, дура! – мужчина пытался сдержаться, но злость так его распирала, что он почти кричал. – Идиотка, совесть у нее, видите ли, взыграла! Так я и поверил!
Надежда Николаевна поежилась – в такой момент лучше человеку под руку не попадаться. Эти двое и так на взводе, а если увидят ее, то непременно решат сорвать злость на ней. Еще подумают, что она нарочно подслушивает.
Бейсик внезапно дернулся, Надежда от неожиданности выпустила зонтик из рук, и тот шлепнулся на пол с довольно громким стуком. Сердце у Надежды ухнуло вниз. Вот сейчас эти двое явятся на шум и увидят ее, прячущуюся в кладовке. Она умрет от стыда!
Надежда скорчилась на холодном кафельном полу, страстно желая очутиться сейчас на мягком диване в своей гостиной. Только бы уйти отсюда незамеченной, и она больше никогда и ни за что не станет ввязываться ни в какие неприятности. Даже кота не отлупит за хулиганство!
Бейсик вел себя тихо. В комнате по-прежнему гудели два раздраженных голоса.
Надежда снова приоткрыла дверь кладовки. Зонтик, падая, задел тапку, и она выкатилась на середину прихожей. Теперь, если эти двое выйдут, они не смогут ее не заметить. И зонтик еще рядом…
Надежда решительно схватила зонтик и подгребла им тапку к себе. Затем надела ее на ногу и почувствовала непонятное облегчение. Хорошо бы теперь выскочить из квартиры незаметно. Пускай эти двое там ругаются, ей нет до них никакого дела.
Однако входная дверь, которую она видела из кладовки, теперь была заперта. И пока Надежда будет греметь замками, ее услышат.
Она задумалась на мгновение и тут услышала из комнаты женский крик:
Крик захлебнулся, потом упал стул, еще что-то грохнуло, мужчина рыкнул, и Надежда поняла, что те двое дерутся. Вот еще неприятность! Теперь соседи услышат шум и вызовут, чего доброго, полицию. И все узнают, что Надежда Николаевна, уважаемая женщина, шастает по чужим квартирам. Та же Антонина Васильевна мигом разнесет эту новость по всему двору, уж она-то умеет. И пойдут разговоры: у Савушкиных из второго корпуса обнесли квартиру, взяли две шубы, золотишко и пять тысяч денег (больше умные люди в квартире не хранят). Обнесли, ясное дело, среди бела дня, когда вся семья была кто на работе, кто в школе. Соседи не видели никого подозрительного, но может, и не было никого чужого? Может, это Надежда Николаевна подсуетилась?
Зинаида Пална из соседней парадной, приехав с дачи, хватилась новых зимних сапог. Коробка лежала на шкафу, а тут как корова языком слизала. Что с того, что весь дом знает, что сапоги продал ее племянник Витька, пьяница и вор. Зинаида теперь все свалит на Надежду: своя-то кровь роднее.
Людям только повод дай – придумают, чего не было.
Из комнаты раздался вдруг долгий и страшный стон. Через мгновение он затих, как будто у женщины не было больше сил издавать эти звуки. Потом послышалось хриплое дыхание мужчины, и впечатление было такое, как будто он делает трудную и тяжелую работу. Вот он крякнул и перевел дыхание, и сразу вслед за этим на пол упало что-то тяжелое и мягкое – тюк с тряпками или ватный матрас.
Волосы у Надежды отчего-то встали дыбом. Бейсик прижался к ней всем телом, дрожа и, кажется, стуча зубами. Или это она, Надежда, стучала зубами, а кот от нервов царапал хозяйку когтями?
От боли Надежда пришла в себя и снова прислушалась. В квартире стояла абсолютная тишина. Не могут два человека сидеть так тихо. Да что там у них происходит?
И вот, когда она уже отчаялась и решила наплевать на все и вылезти из кладовки, чтобы посмотреть, какого черта происходит в комнате, оттуда послышался скрип, потом кто-то шагнул, вздохнул тяжело, потом повернули что-то громоздкое, а потом мужской хриплый голос пустился растерянным матом. Очевидно, это не помогло, потому что голос хрипло простонал:
Надежда попыталась представить, как этот мужчина схватил себя за волосы и раскачивается, повторяя бессильно свое «ох». Так может себя вести только человек в крайней степени отчаяния, когда свершилось непоправимое и сделать уже ничего нельзя.
Неужели он ее убил? От этой мысли она дернулась и едва не своротила пылесос. Да не может быть! Вот так вдруг.
Но мысль эта, которую Надежда усиленно отгоняла, уходить категорически не хотела. Она вертелась в голове и так и этак, стремясь устроиться поудобнее, и наконец Надежда Николаевна поняла, что избавиться от этой мысли не удастся. По природе своей она была женщиной смелой и решительной, поэтому и сейчас не стала падать в обморок и визжать – что толку? Вместо этого пора было включать мозги и решать, права она или нет. В самом деле: то ругались эти двое, прямо в крик, потом, очевидно, дрались, а теперь женщину не слышно – не кричит, не стонет. Стало быть, он ее в пылу ссоры приложил чем-нибудь или ударил сильно – мужик, судя по всему, здоровый. Если бы она просто сознание потеряла, он бы суетился, тряс ее, по щекам лупил, чтобы в себя привести, а он только охает. Стало быть, дело плохо, ничем ей уже не поможешь. Потому и «Скорую» этот тип не вызывает. И что теперь ей-то, Надежде, делать? Она нежелательный свидетель, а свидетелей никто не любит.
Снова в комнате задвигались, после чего она уловила в своей кладовке запах дыма. Однако. Не слабые, видать, нервы у мужика, если он спокойно может курить рядом с убитой.
Бейсик пошевелился у Надежды под боком и посмотрел жалобно. Он, очевидно, тоже хотел очутиться как можно дальше от этой квартиры. Лучше всего на мягком диване в гостиной. Или на кухне у батареи. Но можно и просто на подоконнике.
Послышались шаги и шорох.
– Черт, куда я его задевал? – недовольно ворчал мужчина.
Надежда поняла, что он роется в карманах куртки. Потом послышался негромкий писк. Все ясно, звонит по мобильному. Неужели все же решил вызвать «Скорую»? Или полицию? И теперь Надежду замешают в дело об убийстве…
Она почувствовала, как по спине стекают холодные струйки пота. «Господи, пронеси!» – только на это и хватило сил.
– Алло, это я. – Услышала она голос. – Нет, не совсем в порядке. Проблемы у нас. Не по телефону. Ты подгони сейчас машину прямо к подъезду. Что с того, что места нет? Найди! А сам поднимайся срочно! Мне одному с этим не управиться.
«Будут избавляться от трупа, – подумала Надежда. – Интересно, каким образом? Очевидно, вывезут за город и бросят в какой-нибудь овраг или просто в канаву…»
Она устала бояться и уселась поудобнее. Послышался звонок, и в прихожую ввалился кто-то большой и шумный.
– Что здесь у тебя? – гаркнул он.
– Сам посмотри, – буркнул первый.
Второй протопал в комнату, и оттуда послышался его изумленный мат.
– Ты даешь! – протянул он, вернувшись в прихожую. – Этак можно все дело испортить! Кто нам теперь…
– Не ори, – цыкнул первый, – стены здесь картонные, все слышно.
– А с ней чего делать?
– Нужно ее из квартиры вывезти срочно. Здесь должно быть чисто. Главное – чтобы документов при ней не было никаких… А сейчас выйдем – вроде бы пьяная она, а мы под руки ее ведем.
– Угу, – засомневался первый. – Ты на рожу-то ее посмотри. Сама синяя, язык вывалился. До такого состояния даже мой дядька не напивался, а уж он по этому делу спец был. С детства помню: по пятницам до дома никогда не доходил. Во дворе лужа, там он и приземлялся. Уже все соседи знали – кричали в окно: «Клава, твой опять в луже отдыхает!» Тетка сразу бежит его поднимать. А после получки вообще домой не являлся, в вытрезвитель его обязательно забирали. Но чтобы с такой рожей – это ни-ни, дядьку всегда узнать можно было…
– Ладно, устроил, понимаешь, вечер воспоминаний, – фыркнул первый голос. – Ты лучше предложи что дельное.
– А что? Положить ее куда-нибудь – в чемодан там или в сумку…
Надежда в кладовке едва не окочурилась со страху. Им нужен чемодан – да вот же он стоит на полке! Сейчас они полезут сюда и первым делом увидят их с Бейсиком. И если до того оставалось надежда, что с одним мужиком она справится, то против двоих ей точно не устоять.
– Не, в чемодан нельзя, – после недолгого раздумья протянул первый мужчина. – Чемодан нужен большой, а если мы по лестнице с таким пойдем, кто-то может подумать, что мы квартиру обворовали. Привяжутся, шум поднимут. Запомнят, в общем.
– Точно, – согласился второй, – там у подъезда такая бабка вредная дежурит. Сама как слон и голос как у слона. Увидела, что я малость на газон заехал – как давай орать! Еле отбился.
«Антонина это», – усмехнулась про себя Надежда.
– В ковер ее завернем, – распоряжался первый. – Здесь такой ковер драный, что никто не подумает…
Точно, Надежда вспомнила, что палас на полу у Раисы был сильно потертый – истоптали его дети и собака. Такого даже Антонина не пожалеет.
В комнате послышалась возня, потом мимо двери кладовки пронесли что-то тяжелое, снова раздался мат – это один из мужчин споткнулся о зонтик, после чего хлопнула дверь, и все стихло.
Надежда без сил прислонилась к стене. Через некоторое время кот Бейсик пошевелился и тронул ее лапой. «Некогда рассиживаться, – говорил его взгляд. – Быстро рвем когти отсюда!»
Надежда не могла не признать правоту кота. Усилием воли она собрала себя с пола и приоткрыла дверь кладовки. В квартире стояла гулкая тишина. На негнущихся ногах она подошла к входной двери. К счастью, у Раисы был замок, который изнутри можно открыть без ключа. Дрожащими руками Надежда Николаевна нажала на ручку. Мелькнула мысль, что надо бы протереть ручку и замок, чтобы ничто не связывало ее с убийством, но сил на это уже не было. Оглянувшись напоследок, она остановила взгляд на кожаном плаще, брошенном прямо на пол под вешалкой. Плащ был порван на плече: здоровенная дыра, не зашить, не заклеить. Впрочем, его хозяйке плащ уже не понадобится.
Надежда осторожно высунула голову на площадку. Тихо. Хорошо, что Антонина Васильевна живет на другом этаже. Она вечно болтается по лестнице, никуда от нее не скрыться. А у них все люди работающие, один сосед вообще в командировках месяцами торчит, так что сейчас дома никого нет. Надежда поудобнее перехватила кота и захлопнула за собой дверь чужой квартиры. Затем одним тигриным прыжком оказалась у своей двери. И квартиру-то не закрыла, идиотка несчастная, так нараспашку и оставила. Все из-за кота, чтоб его, прости господи…
Только в собственной прихожей она смогла перевести дух и унять колотящееся сердце. Кот выпал из ослабевших рук и плюхнулся на пол, как тесто из кастрюли. Но тут же сгруппировался и улепетнул на всякий случай с Надеждиных глаз долой. Он знал, что, если хозяйку разозлить, она бывает очень вредной. Отлупит еще газетой или тапкой. Не слишком больно, но унизительно. Надежда же и думать забыла о коте. Ей было страшно. Однако не в ее характере было давать волю нервам. Нужно успокоиться, принять душ и переодеться, потому что в кладовке у соседей было, прямо скажем, грязновато. А потом она выпьет чаю и поразмыслит над случившимся в спокойной обстановке.
Она потащилась в ванную, но споткнулась о порог и бросила взгляд вниз. И едва не свалилась на пол от неожиданности, увидев собственные ноги в домашних тапочках.
Дело в том, что тапочки были разные. То есть, в принципе, это были самые обычные домашние тапки, пушистые и без задников, такие в любом магазине продаются. Просто на левой ноге была тапка голубая с симпатичным дельфинчиком, а на правой – розовая, с не менее симпатичным зайчиком.
Надежда ахнула и опустилась на синенький пуфик, стоящий в прихожей. Прихожая была оформлена в серо-голубых тонах: голубой кафель, серебристо-серые стены, темно-синий шкаф-купе и два пуфика. Очевидно, поэтому кот Бейсик не очень любил проводить время в прихожей – он к ней не подходил по цвету. Другое дело гостиная, где стены бежевые, занавески золотистые, а мебель приятного орехового оттенка. Рыжий кот там очень уместен.
Пытаясь сосредоточиться на тапочках, Надежда вспомнила, что ее были голубыми, под цвет прихожей. А это вульгарное розовое безобразие она подцепила в той ужасной квартире. Подцепила в буквальном смысле – зонтиком. Не разобралась со страху, увидела одинокую тапку и решила, что это ее. И что теперь делать? Дверь соседской квартиры она захлопнула, туда не попасть. Да она ни за какие коврижки туда не пошла бы! Хватит уже, чуть и так со страха не умерла.
Надежда сняла несчастную розовую тапку и оглядела ее со всех сторон. Почти новая, стало быть, не от Раисиного семейства осталась. Те раньше по бедности и правда все до дыр занашивали.
К подошве приклеилась какая-то бумажка. Надежда машинально ее оторвала – использованный билет. Не в кино, не на троллейбус, не в театр и не на выставку.
Билет был в музей. Так и написано: «Музей чертей». Работает с десяти до восемнадцати, выходной – воскресенье. Дальше адрес и цена – пятьдесят рублей.
Вот еще новость, Музей чертей. В жизни она не слышала о таком музее. Впрочем, город большой, чего в нем только нет.
Надежда решительным шагом отправилась на кухню и сунулась в мусорное ведро. Так, пакет полупустой. Одну тапку она сунула прямо туда, к мусору, а вторую завернула отдельно.
«И ничего не знаю, – думала она, закрывая крышку мусоропровода. – Нигде не была, ничего не видела, никаких тапочек не теряла. Пусть докажут!»
Вернувшись в квартиру, Надежда Николаевна поняла, что душ подождет, потому что если она немедленно не выпьет чай, нет, лучше кофе, то просто умрет от стресса.
Она сварила большую чашку кофе с молоком и намазала сухарик обезжиренным творогом. Потом подумала и сделала еще бутерброд с ветчиной (без масла). Потом махнула рукой на все и разогрела в печке круассан с вареньем.
Круассан подействовал как положено, и Надежда Николаевна наконец смогла думать спокойно обо всем, что случилось в квартире напротив.
А случилось там убийство. Судя по всему, мужчина, который пришел с той нелюбезной девицей, не собирался ее убивать. Но она его довела, что называется, до греха. Что-то она ему кричала, угрожала, что куда-то пойдет, к кому-то обратится. Он ей в ответ: «Не строй из себя дурочку совестливую». И непонятно, кто прав.
То есть убивать, конечно, нехорошо, опомнилась Надежда. Хоть девица ей и не нравилась, это еще не повод ее душить. Точно, он ее задушил. Этот второй красочно так описывал: морда синяя, язык вывален…
Надежда поежилась и налила себе еще кофе.
На кухню явился Бейсик. Он и раньше слышал шум открываемого холодильника, но побаивался и выжидал. Теперь, рассчитав, что после кофе хозяйка станет добрее, он решился на вылазку.
Осторожно ступая, кот приблизился к Надежде и потерся пушистой щекой о ее ноги. Надежда машинально взяла его на руки и почесала за ухом.
– Мурм-м? – спросил кот.
Это означало: «Не забыла ли ты, что животное тоже хочет есть?»
– Забудешь с тобой, как же, – проворчала Надежда. – По-хорошему надо бы тебя наказать…
Но руки сами уже отрезали коту солидный кусок ветчины. Бейсик удовлетворенно заурчал и подхватил ветчину на лету, как собака. Надежда вздохнула и решила, что пора перестать думать о неприятном. Нужно заняться неотложными делами, скоро муж придет, а у нее суп не заправлен и второго нет. «Это безобразие, – немедленно осудила она себя, – муж так много работает, а сейчас весна, организм ослаблен, ему нужно полноценное питание. И витамины».
Усилием воли Надежда выбросила из головы ужасное происшествие и сосредоточилась на своих обязанностях жены и хозяйки.
На первое был суп с клецками, на второе – курица по-имеретински, тушенная с грецкими орехами, чесноком и мятой. Сан Саныч у себя днем суп не ел, говорил, что Надеждины супы вкуснее, чем в любом ресторане. Надежда так разошлась, что даже запекла на третье кислые яблоки с сахаром и корицей – все-таки какие-никакие витамины.
Она успела привести себя в порядок, вычесать кота и погладить пару пододеяльников, когда почувствовала, что больше так не может. Душу точил неприятный червячок. Да что там, огромная длинная змея поселилась у нее в душе. Подколодная гадюка шипела, что Надежда только притворяется порядочным человеком, а на самом деле она такая же, как все, черствая и равнодушная особа, которая думает только о еде и удовольствиях. Где ее совесть? Где гражданское мужество? Ведь на ее глазах произошло убийство, она даже знает, кто преступник, и молчит. А это равносильно соучастию в убийстве.
Перед глазами проходила картина: вот тело, завернутое в старый Раисин ковер, вот его везут в багажнике машины, а потом останавливаются ночью в пустынном месте и выбрасывают в глубокий овраг, склоны которого покрыты мертвой глинистой землей, а на дне протекает ручей с мутной водой. Никто никогда не спустится к этому ручью, никто не обнаружит убитую. А если и найдет случайно, побежит человек с того места без оглядки. Звери и насекомые рано или поздно сделают свое дело, и страшно подумать, что будет с телом девушки через несколько месяцев. Был человек – и нет. А ведь это женщина, молодая, красивая. Что с того, что неприветливая и не здоровается в лифте? За это не убивают.
«Но что я могу? – слабо возражала самой себе Надежда Николаевна. – Допустим, я пойду в полицию и расскажу там обо всем. Оставим в стороне вопрос, как долго я буду ждать, чтобы меня выслушали, как меня будут пинать и футболить по кабинетам и инстанциям. Ладно, допустим, я достучусь до нужного человека, и он даже найдет время, чтобы выслушать меня, и примет заявление. Что я ему скажу? Что видела убийство? Но ведь я фактически своими глазами ничего не видела, я только слышала. Этих двоих тоже в глаза не видела, девицу убитую представляю довольно смутно, даже имени ее не знаю. А самое главное: где тело? Увезли на машине? На какой? А я понятия не имею. И после такой, с позволения сказать, беседы будет хорошо, если меня не объявят ненормальной. В лучшем случае обругают и выгонят с позором».
«Хитриш-шь, – шипела змея, – дурой притворяеш-шься…»
«И то верно», – в смущении согласилась Надежда Николаевна. Имя потерпевшей можно выяснить у матери Раисы, она ведь сдавала девушке квартиру, стало быть, паспорт видела. Номер машины тоже не проблема, поскольку ее водитель имел несчастье въехать на газон, а стало быть, нажил непримиримого врага в лице Антонины Васильевны. И номер машины она непременно заметила и записала, не надеясь на память.
«Все это так, – вяло возражала она самой себе, – но не зря население смотрит столько полицейских сериалов. Теперь у нас и пятилетний ребенок знает, что, если нет заявления от родственников, полиция и смотреть в ту сторону не будет. Такой закон, ничего не попишешь».
Но человека-то убили. А вдруг у этой женщины остались дети?
И хотя Надежда Николаевна была почти уверена, что детей у девицы нет, не потому, что слишком молодая, а просто вид такой, бездетный, змея все грызла и грызла ее душу.
В конце концов она пришла к выводу, что надо посоветоваться с мужем. Такое решение далось ей нелегко.
Дело в том, что муж Надежды Николаевны Сан Саныч очень не одобрял интерес супруги ко всякого рода криминальным приключениям. Он говорил, что увлечение авантюрами и сомнительными загадками ни к чему хорошему не приведет. Но что делать, если Надежда буквально притягивала эти самые авантюры? Вроде бы все знакомые у нее – приличные люди, а вот нет-нет да и случится с ними какая-нибудь история. Надежда немедленно рвалась историю эту разгадывать, чтобы помочь человеку выпутаться из беды. «Даже когда об этом не очень-то просят», – ехидно добавлял Сан Саныч. Он, понятно, любил жену и беспокоился за нее, но некоторый сарказм был ему не чужд.
Пару раз Надежда действительно сделала такую глупость – рассказала мужу все честно, ничего не утаивая и не приукрашивая. Сан Саныч тогда устроил ей грандиозный скандал. Он кричал, что его жена – легкомысленная особа и совершенно не думает о собственной безопасности, лезет очертя голову в сомнительные истории, не представляя себе, какими могут быть последствия. А последствия эти могут быть самыми страшными, просто гибельными, потому что преступники церемониться не станут. И что как веревочке ни виться, а конец все равно будет. И что коготок увяз – всей птичке пропасть. И еще много всякого в таком духе.
Поэтому Надежда Николаевна взяла за правило ничего мужу не рассказывать. Нет, конечно, они о многом говорили: обсуждали семейные дела, прочитанные книги, увиденные спектакли. Еще Надежда терпеливо выслушивала рассказы мужа о работе, когда он приходил усталый и раздраженный после тяжелого дня. Опытным замужним женщинам хорошо известно, что, если ты его не выслушаешь, рано или поздно найдется такая, которая выслушает, посочувствует, утешит, приободрит… Бог знает, чем это может закончиться.
Но о своих приключениях Надежда старалась помалкивать. Себе самой она всегда повторяла, что не обманывает мужа, просто ради его же спокойствия умалчивает о некоторых вещах.
Но сегодня был не тот случай. Она ни в чем не виновата и никуда не лезла, а просто случайно оказалась в той квартире. И вовсе она не собирается расследовать то убийство, а всего лишь хочет посоветоваться, как ей теперь быть.
Сан Саныч – человек справедливый, умный и законопослушный, и ничего удивительного, что Надежда Николаевна решила переложить решение сложного вопроса на него. В конце концов, для чего нужны мужья? Чтобы принимать решения. Вот пускай и принимает. Как он скажет, так она и сделает. Скажет заявить в полицию – заявит. Скажет выбросить всю историю из головы – с нашим удовольствием!
Надежда повеселела и встретила вернувшегося с работы мужа ласковой улыбкой.
После обеда она выслушала множество похвал и терпеливо выждала полчаса, которые отводились на послеобеденные нежности хозяина с котом. Надежда давно уже заметила, что то ли Бейсик научился мурлыкать по-человечьи, то ли муж научился понимать кошачий язык, но Бейсик мог наябедничать на Надежду, и Сан Саныч всегда к нему прислушивался. На этот раз, однако, кот вел себя прилично. Понимал все же, что по его вине они провели сорок ужасных минут в кладовке чужой квартиры.
Надежда походила немного по комнате и решилась.
– Знаешь, Саша, – сказала она легким голосом, – тут сегодня такая вещь странная случилась…
– Да, – муж поднял голову, – что такое?
– Да, в общем, ничего особенного, – продолжала она, осторожно подбирая слова, – но Бейсик выскочил из квартиры и…
– Что-о? – Сан Саныч внезапным рывком вскочил с дивана, так что кот, никак не ожидавший такой прыти, скатился с его колен и недовольно зашипел.
Но хозяин этого даже не заметил.
– Бейсик? – вопросил он грозным голосом. – Бейсик выскочил на лестницу?
– Не на лестницу, – рассмеялась Надежда Николаевна, не почувствовав еще приближения грозы, – просто в тамбур.
– Та-ак, – протянул муж зловеще. – Та-ак…
– Что так? – Надежда забеспокоилась. – Что такого случилось?
– Ты так спокойно об этом говоришь? Надежда, сколько раз я просил тебя следить за котом! Ты что, не понимаешь, что сейчас весна и у животного повысилась активность?
– Ага, сексуальная, – скривилась Надежда Николаевна, – непонятно только с чего…
Кот, выглядывающий из-за двери, поглядел на Надежду с упреком, не будем, мол, об этом, мало ли у кого какие интимные проблемы. Вот у тебя, к примеру, лишний вес, так я же не кричу об этом на всех перекрестках. А мог бы, потому что знаю точно, сколько у тебя лишку, неоднократно присутствовал при взвешивании.
Муж ее переглядываний с котом не заметил, он был полон праведного гнева.
– Надежда, – строго продолжил он, – я тебе просто удивляюсь! Вроде бы взрослая женщина, неглупая, с высшим образованием, а рассуждаешь, как деревенская бабка. Это у них там к животным отношение потребительское: не дает корова молока – на живодерню ее, не может собака дом сторожить – пристрелить, чтобы даром не кормить.
– При чем здесь коровы, – попыталась оправдаться Надежда, – мы же не в деревне живем…
– Вот именно! – загремел Сан Саныч, нависая над ней, как темно-фиолетовое грозовое облако нависает над озерным пляжем где-нибудь в Ленинградской области, пугая отдыхающих, которым и спрятаться-то негде. – Вот именно! – гневно повторил муж. – Это им все равно, какой кот, сегодня серый, завтра черный, лишь бы мышей ловил. А у нас он один. Член семьи!
– Главный, – протянула Надежда, но муж сделал вид, что не заметил подсказки.
Кот с порога смотрел ехидно: что, съела? «Негодяй», – привычно подумала Надежда.
– Ведь сколько раз говорил! – Муж в ярости бегал по комнате, так что Бейсик, решившийся было войти, отступил назад – как бы случайно не зашиб хозяин в пылу скандала. С одной стороны, кот этих шумных выяснений отношений не любил, с другой – всегда радовался возможности приструнить Надежду. Извести ее совсем он и не пытался: во-первых, хозяин отчего-то эту женщину любит, а во-вторых, он много работает, а сидеть целыми днями одному скучно. И есть хочется.
– Твержу и твержу, уже, кажется, мозоль на языке натер, а ей как об стенку горохом!
Надежда Николаевна была дамой воспитанной и сдержанной. То есть хотела ею быть. Кроме того, она очень уважала и любила мужа. Но это, однако, переходит всякие границы. Она не девчонка, чтобы выслушивать нотации, да еще высказанные таким тоном! Следует такое безобразие прекратить.
– Сашенька, ничего же не случилось, – примирительно начала она. – Вот же он, Бейсик, в полном порядке…
Но если дело касалось его обожаемого кота, Сан Саныч терял чувство меры. Вместо того чтобы успокоиться, потребовать внеочередного чая, посадить на колени кота и выдать ему порцию вкусненького, он еще больше разъярился.
– Вот чего я не понимаю, так это твоего наплевательского отношения к серьезным вещам! – сказал он, глядя на жену с неприкрытой ненавистью, хотя, может, ей это только показалось. – Казалось бы, все делаю, чтобы тебе хорошо жилось: работаю, деньгами обеспечиваю. А взамен требую только одного – чтобы ты смотрела за котом. И что? Даже этого она не может!
– Та-ак, – произнесла Надежда с очень похожей интонацией. – Та-ак, – повторила она, закипая, – дождалась, стало быть. Давно этих слов ждала и вот теперь дождалась. Значит, ты считаешь, что я сижу на твоей шее и ничего не делаю? Куском попрекаешь?
– Не передергивай! – слегка опомнился муж. – Вовсе я такого не говорил!
Но Надежду уже несло.
– Не ты ли сам требовал, чтобы я оставила работу? – заорала она, постепенно все больше распаляясь. – Не ты ли уговаривал меня отдохнуть и заняться домом? И радовался, когда это случилось! И я согласилась, а что получила взамен? Бесконечные магазины, уборку и стояние у плиты! А вечером ты приходишь злой, как стая бездомных собак, и упрекаешь меня в том, что я целыми днями валяюсь на диване, смотрю телевизор и истязаю кота?
– Я насчет телевизора ничего такого не говорил, – поспешил откреститься муж.
– Завтра же устроюсь на работу! – объявила Надежда. – Куда угодно: хоть в регистратуру районной поликлиники, хоть приемщицей в химчистку, если диплом мой никому не нужен!
– Надя, я совсем не то хотел сказать, – муж опомнился и пошел на попятный.
– Надо же, до чего договорился! – бушевала Надежда. – Куском попрекает!
– Я не попрекал тебя куском! – муж тоже повысил голос.
Кот, глядя на такое безобразие, махнул лапой и ушел на кухню. Сан Саныч поглядел ему вслед и тоже ушел – в кабинет, к компьютеру. Надежда плюхнулась на диван и включила телевизор. Там очень некрасивые молодые люди очень плоско и глупо шутили со сцены, зрители же прилежно смеялись.
«Какая же я дура, – думала Надежда, приглушив звук. – Ведь, кажется, решила уже, что ничего не стану мужу рассказывать. Себе дороже обойдется! Так нет, снова наступила на те же грабли! Учит жизнь, учит, а все без толку».
Рядом материализовался кто-то теплый и пушистый. Это Бейсик явился просить прощения.
– Все из-за тебя, – привычно вздохнула Надежда.
«Сама виновата, нечего было язык распускать», – просемафорил кот желто-зелеными глазами.
Кот прижался к Надежде и тихонько мелодично запел. Когда Сан Саныч вошел в гостиную, он застал своих любимых членов семьи сладко спящими на диване.
Прошло два дня. Надежда за это время помирилась с мужем и по зрелом размышлении выбросила из головы историю с убийством соседки. В самом деле, никто этой девицей не интересовался, даже Антонина Васильевна, так что так тому, видимо, и быть.
Муж принял ее слова о тяжелом домашнем труде буквально и в наступившие выходные решил Надежду развлечь. В субботу они ездили на дачу к приятелям, а в воскресенье ходили в театр, так что все домашние дела она забросила. В супермаркет муж свозить ее не успел, но взял с жены слово, что тяжеленных сумок она таскать не будет. Во вторник он вернется пораньше, а пока они обойдутся тем, что есть в холодильнике. Надежда слово легкомысленно дала, потому что очень хотелось спать.
Утром она провела ревизию холодильника и приуныла. В морозилке отдыхали мороженая треска и пакет фарша. Надежда Николаевна представила, в какое неистовство придет кот при виде огромной рыбины и сколько нервов ей придется потратить, чтобы отбиться от его приставаний, и решила сделать котлеты из фарша. А суп она сегодня сварит из сушеных грибов. Вон они, голубчики, лежат в буфете, отборные белые, сама собирала и сушила на костре, когда они ездили в сентябре к приятелям, у которых дом в деревне под Вологдой.
Надежда замочила булку, разморозила фарш, достала из шкафчика соль, специи и похолодела: в доме нет ни зубчика чеснока!
Казалось бы, что такое чеснок? Не самый важный продукт, не предмет первой необходимости. Не то же самое, что хлеб или соль. Однако всякая уважающая себя хозяйка знает, что именно по тому, сколько чеснока положила она в котлеты, определяется ее профессиональный уровень, ее статус, ее, если угодно, спортивный разряд в такой древней и уважаемой дисциплине, как домашнее многоборье. А уж котлеты вовсе без чеснока – это не котлеты, а форменное недоразумение, позор на ее голову. К счастью, с недавних пор рядом с домом появился маленький ларек, в котором улыбчивая Зульфия продавала спелые помидоры, сочные мандарины, гладкие баклажаны, румяные яблоки, свежую зелень и прочие дары полей и огородов. В том числе, разумеется, и чеснок.
Надежда всунула ноги в старые сапоги, набросила куртку и выскочила из квартиры.
В ту же секунду ей стало мучительно стыдно.
Надеждина двоюродная тетя Таня из Москвы не уставала повторять, что уважающая себя женщина не должна выходить из дому, не уложив волосы и не набросав кое-что на лицо.
– Даже в магазин! – с пафосом восклицала тетя Таня. – Даже с мусорным ведром на помойку! Если женщина вышла на помойку без прически и без макияжа – значит, она махнула на себя рукой, значит, там, на помойке, ей самое место!
Самой тете Тане было уже за восемьдесят, но она была верна своим принципам. Она всегда аккуратно укладывала волосы, не забывала раз в две недели посещать парикмахерскую, а без макияжа не выходила не только в магазин или на помойку – даже на даче, прежде чем подойти к забору и спросить соседку, выпустили ли ее огурцы третий лист, она непременно подкрашивала глаза и губы.
Надежда Николаевна тетю Таню любила и уважала, но иногда в спешке все же нарушала ее заветы. Вот и сейчас она забыла, точнее – не успела, накрасить губы и причесаться.
Оставалось надеяться, что ей не встретится на лестнице никто из соседей.
И конечно, эта надежда не оправдалась!
Вот отчего всегда так бывает: если женщина наденет свое лучшее платье, тщательно накрасится, сделает укладку в парикмахерской и отправится под ручку с мужем в театр или в ресторан, она ни за что не встретит никого из соседей. А стоит выскочить в самом затрапезном виде к почтовому ящику или, как сейчас, в ларек за чесноком – непременно с кем-нибудь столкнешься нос к носу. Причем столкнешься с хорошо одетой и причесанной соседкой, которая как раз собралась в театр или ресторан, и она еще вдогонку окинет тебя неодобрительным взглядом: что это, мол, за чучело живет в нашем доме?
Вот и сейчас, выскочив на площадку и второпях захлопнув за собой дверь квартиры, Надежда увидела на площадке у лифта ту самую молодую женщину, которая с недавних пор поселилась в квартире Михайловых.
То есть ту самую женщину, которую Надежда Николаевна считала убитой.
Определенно это была она – в том самом светлом кожаном плаще, с теми же пышными волосами цвета топленого молока.
Первым побуждением Надежды было немедленно вернуться назад. Бог с ним, с чесноком. Можно насыпать в фарш побольше перца – муж у Надежды человек скромный, непривередливый, съест и так.
Но нет, не такой человек Надежда Николаевна Лебедева, чтобы отступать перед кем бы то ни было. Она сделала было шаг назад, в собственную безопасную квартиру, но тут же взяла себя в руки. В конце концов, это не метод – прятать голову в песок, как страус. Неприятности надо встречать смело, с гордо поднятой головой!
Надежда осторожно подняла голову. Привидение не исчезло. Стало быть, она не переутомилась, не выпила вчера на ночь лишнего (это Надежда знала точно). У нее нет галлюцинаций, а воображение хоть и развито, но не до такой же степени.
К тому же соседка вовсе не была похожа на привидение. Это была совершенно реальная молодая женщина из плоти и крови. И в тот самый миг, когда Надежда решала мучительную задачу, идти в магазин или все же пересидеть это время дома, эта молодая женщина обернулась и очень приветливо с ней поздоровалась.
И это само по себе было совершенно необычно, ведь раньше она проскакивала мимо молча, опустив глаза или глядя сквозь Надежду, как сквозь стекло.
Ничего не оставалось, как пробурчать «здрасте» и подойти к лифту. О том, чтобы завести какой-то разговор, не было и речи, Надежда и на ногах-то стояла нетвердо.
Конечно, в наше время встречаются люди, которые принципиально не здороваются с соседями на лестнице. Но даже среди них такие, кто не отвечает на приветствие, – это особая порода, высший, так сказать, пилотаж по части невоспитанности. К ним Надежда Николаевна уж никак не относилась.
Итак, она сделала вид, что не испытывает ни малейшего смущения по поводу своей непритязательной домашней одежды, и вместе с соседкой вошла в подъехавшую кабину лифта.
Само собой, они стояли очень близко друг к другу, и все то время, пока лифт спускался, Надежда Николаевна волей-неволей разглядывала эту таинственную особу. Точнее, ее кожаный плащ, который оказался прямо у нее перед глазами.
Когда двери лифта распахнулись, до Надежды Николаевны дошла совершенно удивительная вещь.
Плащ соседки был совершенно целым.
А ведь в тот самый день, когда Надежда из-за наглеца Бейсика попала в соседскую квартиру, она своими глазами видела, что этот плащ разорван! Вот в этом самом месте, у левого плеча. Здоровенная такая дыра, она подумала еще тогда, что дорогую вещь можно выбрасывать, не подлежит плащ с такой дырой починке. И тут же сообразила, что и сам плащ теперь никому не нужен, поскольку хозяйка мертва.
А сейчас от разрыва не осталось ни следа.
Как же так? Может быть, соседка сумела его так аккуратно зашить?
Да нет, это невозможно! Остался бы шов, хоть какая-то, пусть самая аккуратная строчка или заплатка. Но ведь не было ни малейшего следа!
Так, может, это не тот плащ, а другой точно такой же?
Но Надежда Николаевна не могла себе представить женщину, в гардеробе которой были бы две совершенно одинаковые вещи. Допустим, две одинаковые белые шелковые блузки – это еще куда ни шло, но два совершенно одинаковых кожаных плаща цвета крем-брюле – нет, такого просто не может быть! Это противоречит человеческой природе.
Соседка перехватила взгляд Надежды Николаевны и покосилась на свое плечо – видно, решила, что испачкала плащ, прислонившись к чему-то белому. Не обнаружив в одежде никакого беспорядка, девушка чуть заметно пожала плечами.
Надежда опомнилась, когда прочесала по улице два квартала, оставив овощной ларек далеко позади. Господи, какая же она дура! Навоображала себе невесть что, сочинила убийство. Хороша бы она была, если бы все же решилась обратиться с этим в полицию. Получила бы по полной программе: в полиции, разумеется, были бы недовольны, что по ерунде потревожила, соседка Раиса – что квартира на заметку попала, а девица – из-за того, что пришлось бы разбираться с полицией, предъявлять паспорт и доказывать, что она честный приличный человек, не воровка и не мошенница. И все имели бы претензии к Надежде. И, в общем, справедливые претензии.
А самое главное – какое счастье, что не рассказала обо всем мужу! Вот уж воистину бог уберег.
Надежда внезапно встала на месте, как будто у нее кончился завод.
– Но что все это значит? – вслух произнесла она.
В самом деле, не пьяная же она была, когда сидела в той кладовке. Ведь она собственными ушами слышала, как двое, мужчина и женщина, сначала ссорились, потом раздались подозрительные звуки, потом все стихло, а потом пришел еще один мужчина, и они вдвоем выносили труп, завернутый в ковер!
«Спокойно, – заговорил внутри Надежды голос, полный ехидства, – ты ничего не видела, только слышала, а это не то же самое. И ты никак не могла видеть, что они выносили труп. Возможно, они только собирались это сделать. То есть вынесли, а девица оказалась живучей и по дороге очнулась. Тогда они ее отвезли в больницу или сами в чувство привели. И все, инцидент исчерпан».
«Да, но один из них говорил, что она вся синяя», – слабо возражала Надежда.
«Мало ли что он говорил! – издевательски рассмеялся голос. – Может, у них такие ролевые игры. Ты же совершенно не знаешь этих людей! Может, они актеры и таким образом репетировали современную пьесу? Театральный авангард, знаешь ли, еще не до того доходит. Помнишь, как в одной пьесе парень на сцене вполне натурально вешался?»
– Пардон! – На Надежду с размаху налетел длинноволосый парень в темных очках. – Тетя, не стойте на дороге!
– Черт знает что! – Надежда Николаевна внезапно осознала себя стоящей посреди улицы и разговаривающей вслух непонятно с кем. Так и правда свихнуться недолго.
Она круто развернулась и отправилась назад – к своим котлетам, коту и стопке невыглаженного белья.
«Не буду ни о чем думать, – приговаривала Надежда, старательно разглаживая воротник мужниной рубашки, – буду сериалы смотреть и цветочки разводить. Еще кулинарные шоу хорошо. А потом все блюда готовить… Вот и занятие. И не останется времени на то, чтобы соваться в чужие дела».
Весь вечер она была такой молчаливой, что муж забеспокоился, не заболела ли она, и даже заставил померить температуру. Оказалось, тридцать шесть и одна. Упадок сил.
Спала Надежда не то чтобы плохо, а как-то неинтересно. Ни цветных снов, ни сладкого потягивания, когда проснешься.
Проводив мужа, она занялась домашними делами, которые никогда не заканчиваются, просто заколдованный круг какой-то. Нужно было убрать зимнюю обувь, подготовить зимнюю одежду для химчистки, да неплохо бы и отнести, а в выходные муж на машине заберет.
На дубленке мужа она обнаружила крошечную царапинку и расстроилась: этак еще порвется. Конечно, может, в следующую зиму и носить дубленку не придется – мало ли какая будет погода, в нашем климате ни в чем нельзя быть уверенным. Но все же жалко вещь. Надо будет обратить внимание в химчистке, вдруг что посоветуют.
Мысли поневоле перекинулись на кожаный плащ соседки. Как ни уговаривала себя Надежда Николаевна выбросить из головы эту странную историю, забыть о плаще никак не удавалось. Труп, допустим, она не видела, но дыру-то на плече она точно видела собственными глазами. А вчера на девице он был совершенно целый. И как это понимать? Какие-нибудь новые технологии? Тогда хорошо бы узнать, где находится мастерская, все в жизни пригодится.
Надежда упаковала большой тюк с вещами для химчистки и поглядела на себя в зеркало. Что ж, сегодня с лицом и прической все в порядке. Московская тетя Таня была бы ею довольна.
Из тамбура послышался знакомый скрип двери, той самой, бывшей михайловской. Уши у Надежды Николаевны сами собой встали торчком, как у породистой овчарки, ноги, тоже сами, понесли ее к двери, а руки сами повернули рычажок замка.
Однако на этот раз из квартиры выходила не давешняя подозрительная девица. Женщина была другая, гораздо выше ростом, плотнее и как бы основательнее.
– Рая! – ахнула Надежда. – Надо же, я тебя сразу не узнала! Богатой будешь.
– Уже! – рассмеялась Раиса.
Конечно, это была она.
– Слушай, как же ты изменилась! – восхищенно разглядывала ее Надежда. – Похудела, помолодела, выглядишь прекрасно.
– Спасибо, Надя, – кивнула Раиса и наклонилась, чтобы поднять многочисленные пакеты. – Вот приехала кое-что забрать. Мама просила.
Пакеты рассыпались, Надежда принялась помогать Раисе.
– Слушай, может, зайдешь? – спросила она. – Чаю попьем, расскажешь, как жизнь, как детки…
Раиса подняла голову и испытующе на нее поглядела.
Сомнения ее были вполне понятны. Надежда жила в этом доме всего два года. Это была квартира ее мужа Сан Саныча, в которой проживал он ранее с семьей своего сына. Сын уже два года работал по контракту в Канаде и собирался контракт продлять, так что Сан Саныч с Надеждой утвердились в квартире надолго. За два года, однако, Раиса с Надеждой сталкивались только у лифта или во дворе и вовсе не были чайно-кофейными подругами.
Теперь Надежда ответила на Раисин взгляд широкой улыбкой и распахнула дверь в свою квартиру.
– Заходи скорее, а то кот выскочит!
– От чая не откажусь, – смущенно сказала Раиса. – Все время есть и пить хочу, дети все высасывают. Можно и кофе…
– Ты еще кормишь? – восхитилась Надежда. – Двоих-то? Надо же, прямо мать-героиня! По нашим временам это большая редкость. А сейчас детки с бабушкой?
– С няней, – усмехнулась Раиса. – Еще есть шофер, горничная, кухарка и садовник.
– Вот здорово! – Надежда крутилась по кухне и не заметила взгляда Раисы. – Рада за тебя очень!
Что-то в ее тоне показалось Надежде заслуживающим внимания, и она бросила турку, в которой заваривала кофе.
– Конечно, – кивнула она. – Тяжело с двумя-то, а тут помощников столько!
– Ох, Надя, я пошутила, – рассмеялась Раиса. – Сторож один только живет, да еще женщина из деревни приходит помочь с уборкой раз в неделю. А дальше мы сами управляемся, зачем чужие в доме?
– И хорошо. – Надежда выставила на стол сыр, крекеры и конфеты. – Тебе кофе-то можно?
– Мне чашку побольше, и молоком разбавь… Ох, Надя, святая ты женщина!
– Да что ты? – удивилась Надежда. – С чего ты взяла?
– Независтливая, искренняя, всем всегда довольная, сплетни не любишь.
– При чем же тут святость, не понимаю? И кому мне завидовать? У меня все есть.
– Вот я и говорю, – вздохнула Раиса, намазывая крекер мягким сыром. – Ты прости, что я так пошутила. Проверить тебя хотела сдуру. Я, Надя, если честно, соседей очень не люблю. Не дом у нас, а настоящий гадюшник.
– Ты преувеличиваешь, – протянула Надежда. – Сплетничают, конечно, но ведь это везде так. Бабушек хлебом не корми – дай за чью-нибудь жизнь попереживать!
– Вот именно, что везде! В большом городе хуже, чем в деревне. И злые какие люди… Вот послушай, как милые соседи всю мою жизнь наперекосяк едва не пустили.
– Кофе еще налить?
– Налей, только послабее, а то близнецы мои ночь спать не будут. Вот, значит, вышла я замуж рано, в двадцать лет, мы тогда с мамой жили в пятиэтажке на Охте. Квартирка маленькая, конечно, но все же две комнаты. А муженек мой без квартиры был, в общежитии жил, сам из Белоруссии, здесь на стройке работал. Родила я Таньку, живем потихоньку. Проходит время, Таньке уж три года стукнуло. Как пошла она в садик, так, конечно, начала болеть. И все серьезно: то пневмония, то бронхит. Врачи говорят, надо, мол, в Крым ребенка везти. Поехали мы с мамой. Я думаю: поживу недели две, устрою их, а сама вернусь. Оставили, стало быть, Геночку моего одного в пустой квартире на две недели. И что он сделал?
– Догадываюсь, – пробормотала Надежда, – гулять начал.
– Вот именно. Да не просто гулять, а сразу поселил бабу свою у нас в квартире. Все две недели каждую ночь они вместе! Почти и не скрывались. То на кухне сидят и занавеску не задернут. То на балконе поздно ночью курят. То утром рано соседка на дежурство идет, а они тут как раз выходят – здрасте!
Словом, возвращаюсь я после отпуска, еще, дура, фруктов накупила, еле тащу, потому как муж с поезда не встретил, с работы не смог отпроситься, а соседушки дорогие меня уже у порога ждут. Все в лицах и рассказали: когда, сколько и даже кто такая баба эта самая. Оказалось, лимитчица, со стройки. Ей-то по барабану все, ей скрывать нечего, а мой Генка полным идиотом оказался. И скотиной.
– Ужас какой! – вставила Надежда, только чтобы что-то сказать.
– Да не ужас, противно просто, – отмахнулась Раиса. – Завели меня соседки. Генка с работы вернулся – я на него с кулаками. Шум у нас, скандал, те же соседи полицию вызвали. В общем, срам один… Потом, как поуспокоилось все, я его и спрашиваю: «Зачем ты это сделал? Тебе, – говорю, – совсем на меня наплевать? Ведь знал же, что соседи мне все тут же расскажут. Ты что, развода хочешь?» – «Нет, – отвечает, – не хочу, люблю тебя и дочку. И к теще даже неплохо отношусь». – «Так какого же, – спрашиваю, – черта ты сам все поломал? Думать же надо хоть немного. » Молчит, в сторону смотрит. Плюнула я и занялась уборкой. Так и не вышло у нас никакой жизни. По ночам он ко мне – «прости», «забудь», а как забудешь, если на улицу не выйти? Все за спиной перешептываются, уже не только двор, а весь микрорайон в курсе.
– И наплевала бы! – не выдержала Надежда.
– Не смогла, – глухо ответила Раиса. – Что ни сделаю – на кровать ложусь, чай пью, волосы расчесываю, – все вижу, как чужая баба по моей квартире расхаживает и моими вещами пользуется.
Короче, мама с Танькой через месяц вернулись, а мы уж на развод подали. Уговаривали меня, мама плакала, отец его приезжал из Белоруссии – не могу, и все. Ушел Генка, из квартиры выписался. Тут как раз мамина тетка умерла, оставила ей комнату в коммуналке. Мы эту комнату продали, добавили денег и из той пятиэтажки переехали сюда. Думаю: начну новую жизнь в новой квартире. Прошло года четыре, появился у нас на работе один… С виду симпатичный, вежливый, неженатый, всегда аккуратный такой. Жил с мамой. Как-то мы с ним сблизились. Он в койку сразу не укладывал, не торопил события. В кино меня водил, в кафе, в театр даже. Приятно, в общем, время проводили. Потом отправила я Таньку с бабушкой на каникулы в дом отдыха, стал он ко мне ходить, ночевать только не оставался. «Мама, – говорит, – болеет, волнуется очень, когда одна дома». Мне что – я с его мамой не знакома. Если по телефону звоню, она всегда вежливо отвечает, я тоже не хамлю, а знакомиться с ней особого желания не изъявляю.
Мои вернулись, труднее стало встречаться, но как-то устраивались. То к приятелю его пойдем, то мне подружка ключи от своей квартиры даст, то мои куда-нибудь уйдут или за город уедут. Маме моей он нравился. «Солидный, – говорит, – такой мужчина, вежливый, с положением, не то что твой Генка, дурак и вертопрах». Ходили вместе куда-то, друзей я его знала, со своими подругами знакомила. В общем, года полтора мы так проваландались, а с матерью его так и не познакомились. Он первым разговор не начинает, а мне тоже ни к чему.
Раиса перевела дух и допила остывший кофе. Надежда незаметно поглядела на настенные часы. Так, в химчистку до перерыва она уже опоздала, а ведь еще надо в аптеку заскочить и заплатить за квартиру. И еще тетка просила сегодня обязательно заехать, забрать ее рентгеновские снимки, чтобы отвезти их на той неделе на консультацию в больницу. А она здесь сидит, кофеи распивает…
– Короче, – продолжала Раиса, жадно оглядев стол в поисках еды, видно, и правда аппетит у нее был зверский, – в один прекрасный день залетела я. Вначале особенно не беспокоилась, мало ли, задержка. Потом удостоверилась: все точно, я беременная. Подождала недельку, чтобы успокоиться, потом и говорю своему: так, мол, и так, что будем делать? Всякого, конечно, ожидала, потому как никаких иллюзий к тому времени насчет мужиков не питала. Он выслушал и молчит. Я тогда и говорю, что с этой проблемой, конечно, сама справиться могу и денег мне не надо, а сказала ему просто так, чтобы не упрекал меня потом, что я все сама решила. Он посмотрел мне в глаза, походил по комнате, да и говорит, мол, ребенок – это нам знамение свыше, пора определяться, хватит уже по углам прятаться. «Выходи, – говорит, – за меня замуж, и дочку твою любить буду, как свою».
– Как в кино! – невольно вздохнула Надежда.
– Ага, – криво усмехнулась Раиса, – слушай, какое дальше кино получилось. Я, конечно, поплыла тогда, расплакалась. «Неужели, – думаю, – и вправду новая жизнь у меня начнется?» А у него как раз тогда командировка намечалась. Он и говорит, что как вернется – сразу заявление подадим. И уехал. А я тут кручусь, платье новое купила, чтобы в ЗАГС идти, туфли. Маме сказала, а на работе не стала пока болтать, слава богу. И тут как-то вечером звонок. Дверь открываю – Генка на пороге, муженек мой бывший! И как только нашел нас. А он после развода на заработки уехал, болтался по стране, денег на дочку слал мало и нерегулярно. А теперь вот явился с серьезным разговором. «Ты, – говорит, – меня прости за все прошлое, дурак был, счастья своего не ценил. Теперь поумнел, хочу обратно семью создать. Будем вместе дочку растить». И так далее. «Опоздал ты, Гена, – говорю. – Я и раньше крепко бы подумала, прежде чем с тобой связываться, а уж теперь и думать нечего. Поздно, я ребенка жду и замуж через месяц выхожу, так что не обессудь».
– А он что? – Надежда уже позабыла все дела.
– А он как услышал о ребенке, так сразу на дверь входную глядеть стал. Ушел, в общем, по-быстрому. Мы с мамой еще посмеялись.
Раиса откинулась на спинку стула.
– Черт, как дохожу до этого места, так курить хочется. А нельзя сейчас, да и вообще бросила я. Вот ты скажи, Надя, какая сволочь настучала о том, что Генка приходил, мамаше моего будущего мужа?
– Как? – ахнула Надежда.
– А вот так! Кто-то из милых соседей не поленился, узнал телефон и позвонил ей. Так, мол, и так, сын ваш связался с бабенкой легкого поведения, она его обманывает, сама мужиков водит. Или, может, не так, но смысл приблизительно такой. Одним словом, приезжает ее сыночек из командировки, а мамаша уже на страже интересов родины. Такого ему наговорила, от себя присочинила. «Через мой, – кричит, – труп ты на этой потаскухе женишься! И ребенок не от тебя!» Он – ко мне, да сразу на повышенных тонах: «Какие это мужики тут у тебя ошиваются?» Я – так и так, говорю, бывший муж заходил насчет алиментов, что такого? Ну его и понесло: и такая я, и сякая, и мать его до сердечного приступа довела, и знаться он со мной после этого не желает. И ребенок не его. И ушел. Ладно, думаю, переживем, и не такое переживали. Сама реву, конечно. На следующий день пошла в женскую консультацию насчет аборта. А уже подошел срок УЗИ делать. Поглядела я на живого ребеночка, девочку, и ужаснулась: что же это я делаю? Не могу убить. И мама со мной согласилась. Так и родила Лизку.
– Так и не узнала, кто из соседей такую подлянку тебе сделал? – вскинулась Надежда.
– Нет. Главное, ни с кем не ссорилась, никому гадостей не делала, ни о ком худого слова не сказала – и вот такой подарочек.
– Хахаль-то твой тоже не на высоте оказался, – осторожно вставила Надежда. – Другой бы не поверил, а этому только повод дай.
– Точно, – согласилась Раиса, – та еще скотина. Как родила я, он приходил, требовал экспертизу. Если, говорит, ребенок мой, тогда буду алименты платить, я, говорит, человек порядочный. А пошел ты, говорю, порядочный человек, из моего дома куда подальше. На том и расстались. И уж когда мы с Иваном познакомились, я как отрезала: никаких хождений ко мне в дом! Хватило мне милых соседушек на всю оставшуюся жизнь.
– Зато теперь-то у тебя все хорошо, – улыбнулась Надежда. – Продавать квартиру не собираешься?
– Да зачем? – Рая пожала плечами. – Деньги мне не нужны, пускай стоит. Мама вон сдала ее, чтобы добро не пропадало.
– Через агентство сдаете? – оживилась Надежда, потому что разговор наконец принял интересующее ее направление.
– Да нет, по знакомству. Подруга мамина тетя Тася как раз позвонила. «Сдай, – говорит, – моей родственнице. Она раньше в Плескове жила, то ли работу потеряла, то ли муж ее бросил, я точно не знаю. В общем, приехала сюда, жилье ищет». Мать и сдала ей недорого.
– Ты хоть паспорт ее видела? – уточнила Надежда.
– А как же! Мельникова Вера Анатольевна, работала в Плескове в музее. Культура! – Раиса подмигнула и глянула на часы. – Ой, мамочки, мне же кормить! А еще тете Тасе обещала кое-что завезти…
– А где она живет, эта тетя Тася?
Выяснилось, что живет тетя Тася довольно близко от Надеждиной тетки. На самом деле там было пять остановок на метро, но Надежда решила не углубляться в детали и предложила свои услуги – ей-де все равно сегодня туда ехать. Обрадованная Раиса чмокнула ее в щеку и умчалась к своим близнецам.
– И нечего так на меня смотреть, – сказала Надежда коту. – Да, поеду! Потому что хочу побольше узнать об этой девице!
Пока в активе были только имя и место бывшей работы – музей. То есть никаких экстремальных профессий, скромная музейная мышка. Не похожа, правда, но это ни о чем не говорит. И все равно остается вопрос, что же случилось тогда в квартире Михайловых. Во всяком случае, ни о каких ролевых играх не может быть речи. О постановке авангардного спектакля тем более. Нужно искать другое объяснение.
Надежда Николаевна знала, что, пока не найдет ответы на свои вопросы, не успокоится, такой уж у нее характер.
Кот только фыркнул. Он прекрасно знал свою хозяйку: уж если втемяшится ей что в голову, то хоть поленом лупи, хоть к дивану цепями приковывай – все равно сделает, как хочет.
Бейсик со вкусом потянулся и уселся возле холодильника, выразительно глядя на Надежду.
– Бейсик, это шантаж! – возмутилась она.
– Точно, – мурлыкнул кот, – пр-равильно понимаешь…
Надежда подошла к подъезду и набрала на пульте домофона нужный номер квартиры.
Почти сразу в трубке раздалось шипение, и громкий старческий голос ответил:
– Это кто это? Это ты, Ника?
– Нет, Таисия Михайловна, – громко и четко произнесла она, – это Надежда Лебедева, Раина знакомая! Я вам от Раисы привезла посылку. Рая должна была вам позвонить.
– Заходи, Ника! – ответил голос из домофона.
Замок щелкнул, Надежда вошла в подъезд.
Она поднялась на лифте на шестой этаж и позвонила в сорок четвертую квартиру. За дверью послышалось шарканье, и тот же голос проговорил:
– Иду-иду! Сейчас, Ника, сейчас я тебе открою!
Загремели многочисленные замки и запоры, дверь открылась, и на пороге появилась очень симпатичная старушка.
Когда-то давно у Надежды была замечательная книжка «Красная Шапочка». Сама она в детстве училась читать по этой книге, потом по ней учила читать свою дочку (из чего можно сделать вывод, что она обращалась с книгой очень бережно).
Так вот, в этой книжке бабушка Красной Шапочки выглядела в точности так же, как эта старушка: круглые румяные щеки, добрые глаза за стеклами очков, седые волосы, собранные в аккуратный узел на затылке. Наверняка эта бабушка обожает своих внуков и печет для них замечательные пирожки. И ей удивительно идет уютное имя Таисия Михайловна.
Правда, со слухом у бабушки оказались большие проблемы.
– А ты кто? – спросила старушка, удивленно уставившись на Надежду. – Ты не Ника!
С таким заявлением спорить было бесполезно.
– Здравствуйте, Таисия Михайловна! – громко и четко проговорила Надежда и повторила: – Я вам привезла посылку от Раисы! Меня зовут Надежда Лебедева. Раиса вам должна была звонить.
В доказательство своих слов она предъявила Раисину сумку.
– Я ничего не покупаю, – недовольно возразила старушка. – Вон соседке моей так же принесли мешок сахару. Она купила, а там оказалось только сверху немножко сахара, а снизу соль. Так она третий день сидит, соль от сахара отбирает…
Надежда призвала на помощь все свое терпение, мысленно сосчитала до десяти и повторила еще громче и отчетливее:
– Я. Ничего. Не продаю. Я. Принесла. Вам. Посылку. От Раисы. Раиса. Должна. Была. Вам. Звонить!
– А что ты так кричишь-то? – удивленно проговорила Таисия Михайловна. – Я еще, слава богу, хорошо слышу! Так ты, значит, от Раи? Так бы сразу и сказала! Так ты заходи, чайку попьем, расскажешь, как там Рая живет…
Надежда вздохнула с облегчением и направилась вслед за хозяйкой на кухню.
Здесь все было именно так, как она себе представляла. Уютная маленькая кухонька была аккуратно прибрана, здесь и там висели нарядные самодельные прихватки и вышитые крестом полотенчики.
Мгновенно появились и пирожки, с капустой и с яблоками.
Таисия Михайловна заварила чудесный ароматный чай, добавив туда какой-то травки из большой стеклянной банки, налила Надежде полную чашку (чашка была большая, темно-синяя, с золотым петухом), придвинула к ней блюдо с пирожками, подперла щеку кулаком и приготовилась слушать.
Надежда откусила от пирожка, который оказался с капустой, и проговорила с полным ртом:
– Замечательно! Просто замечательно! Ее новый муж очень внимательный и обеспеченный, так о ней заботится. Дом у них хороший загородный, детям на воздухе полезно…
– Вот хорошо! – оживилась старушка. – Должно же ей было наконец повезти! Зина одна ее растила, муж у нее сильно пьющий был, попал по пьяному делу под электричку, когда Рае семь лет было… Хорошо, что Рая материну судьбу не повторила. А вот Валечка, бедная, так и прожила всю жизнь без любви и ласки.
– Валечка? – машинально переспросила Надежда. Она, правду сказать, не слишком прислушивалась к собеседнице, потому что ее вниманием целиком завладели пирожки. Тесто было отменное, вроде бы сдобное, а не тяжелое, совсем воздушное. Надежда ела уже третий пирожок и решала в уме сложную задачу – удобно ли будет попросить у хозяйки рецепт. Некоторые женщины не любят открывать свое ноу-хау. Но, похоже, Таисия Михайловна полностью ушла в воспоминания. Теперь начнет сыпать именами, вспомнит множество житейских историй, скучных и ненужных.
– Так и прожила одна, как разошлась с Анатолием, – вздыхала между тем хозяйка, – и Верочку одна воспитывала…
На этот раз Надежда Николаевна насторожилась: старушка сама заговорила о том, ради чего она к ней приехала. Сама упомянула Верочку. Надо думать, Верочка – это та самая Мельникова Вера Анатольевна, которой квартиру соседнюю сдали. Если же это не она, нужно немедленно откланяться и бежать отсюда, роняя тапки, иначе заговорит бабушка до смерти. Это она может. За пирожки, правда, большой ей респект.
– Конечно, воспитала она ее хорошо, – продолжала тем временем Таисия Михайловна. – Образование дала. Работа у дочки была приличная – экскурсоводом в музее. Платили, конечно, мало, но сейчас культура не в почете…
– Валечка – это ведь ваша знакомая из Плескова? – уточнила Надежда на всякий случай.
На этот раз старушка ее расслышала.
– Из Плескова, из Плескова! – закивала она. – Мы в Плескове, почитай, все знакомы, но Валечка не просто знакомая моя, мы с ней и в родстве. Мать ее, Анфиса, моему покойному Ивану Филипповичу троюродная была… или нет… – старушка задумалась, шевеля губами и что-то в уме подсчитывая. – Нет, четвероюродная! Но это все равно, по-нашему, близкое родство. А ты что же пирожки не ешь? Не нравятся?
– Очень нравятся, – искренне ответила Надежда, – замечательные пирожки. Просто я уже и так очень много съела.
– Съешь еще! – строго потребовала старушка. – Их надо сегодня съесть, а то зачерствеют.
Надежда тяжело вздохнула, вспомнила о лишних килограммах, с которыми вела неравную борьбу, но не удержалась и надкусила еще один пирожок. Он оказался с яблоками.
– Очень вкусно! – повторила она. – Так вы говорите, Вера – дочь вашей родственницы?
– Единственная доченька, кровиночка, – закивала старушка. – Всегда у нее Верочка свет в окошке была. Славная девочка, в школе училась хорошо, и послушная, и симпатичная. Валя-то сама не так чтобы интересная была…
– Говорят же: не родись красив, а родись счастлив, – ввернула Надежда для поддержания беседы.
– Оно-то так, – протянула Таисия Михайловна, – да только в их случае все по-другому вышло. И у Вали, и у Веры все несчастья через мужей произошли.
Таисия Михайловна оживилась, услыхав в словах Надежды несомненный интерес к теме разговора. Она налила им обеим еще чай и приступила к рассказу:
– Валечка тоже умницей была, школу с медалью окончила и в институт поступила, вот только точно не скажу в какой, но здесь, в Петербурге. Полюбила парня, такого же студента. Интересный был парень, сразу скажу: волосы светлые, волной, лицо такое открытое, приятное, высокий… Мы как увидели его с Зиной, Райкиной-то матерью, так и обомлели. И как только Валентина такого красавца охмурила? Поженились они после диплома, потом она Веру родила, квартиру получили. Валя на завод устроилась, в лабораторию какую-то, а муж диссертацию писал. Бедно жили, конечно, но тогда все так. Валюшка на двух работах, девочку в круглосуточные ясли отдала. Потом оперились, муж диссертацию защитил и стал в том же институте лекции читать. Чем не жизнь, я тебя спрашиваю?
– Конечно, – закивала Надежда, – а в чем дело?
– Мужики все сволочи, вот в чем! – с сердцем ответила Таисия Михайловна. – Вот слушай. Живут они, вроде все хорошо, на лето к нам в Плесков отдыхать приезжают. Верочке уже седьмой годик пошел.
Тут-то все и случилось. Приезжает как-то Валентина, я тогда как раз тоже дома была. Как увидела я ее из окна – сразу поняла, что не в себе человек. Глаза красные, больные, волосы висят паклей, сама вся белая, руки дрожат. Ты больна, что ли, мы спрашиваем. И Верочка у нее бледненькая, молчит все и к матери жмется. Слово за слово, разговорили мы Валю. Оказалось вот что.
– Догадываюсь, – вздохнула Надежда, вспомнив рассказ Раисы. – Дело житейское…
– Значит, сидит она дома, мужа с работы ждет. Вдруг приходит к ней одна из их института. И говорит прямо, как есть: «Дура ты дура. У тебя муж гуляет направо и налево, со всеми молодыми преподавательницами переспал, до студенток дошел. Мужчина видный, бабы, конечно, сами на него вешаются, но надо же ведь и совесть иметь. Сейчас у него одна любовница, все об этом знают».
«Что я здесь делаю? – внезапно подумала Надежда. – Зачем слушаю эти россказни? Какое мне дело до событий двадцатилетней давности? Даже больше, ведь Вере этой за тридцать, а тогда седьмой годик шел. Так какое мне до этого дело? И пирожков много съела…»
– Валюша растерялась, конечно, от такого напора. «Не верю, – говорит, – быть такого не может, как же так». А та баба свою линию гнет: «Не веришь – проверь! Вот сейчас прямо пойдем по тому адресу, где твой муженек со своей кралей развлекается». Валя и дала себя уговорить. Вроде как не в себе была. В здравом уме она бы ни за что такой глупости не сделала, потому как, во-первых, подумать нужно, прежде чем на открытый разрыв решаться, а во-вторых, если уж что делать, то без посторонних. А здесь та баба ее буквально силой из дома вытащила, посадила в машину и привезла по адресу. И звонить не стала, дверь своим ключом открыла, Валентину первой в комнату втолкнула, а там ее муж в постели с девицей. Валя говорит: «Стою как дура, ноги к полу прилипли, а язык – к гортани». А баба тут раз – фотоаппаратом щелк, щелк! Тот, муж-то, опомнился. «Это что, – говорит, – такое, Алевтина Павловна?» Это он той бабе, а на жену законную ноль внимания. «А то, – баба ему отвечает, – Анатолий Васильевич, что не видать вам теперь доцентуры как своих собственных ушей. Уж я, – говорит, – об этом позабочусь! Все узнают, чем вы в свободное время занимаетесь. Связь со студенткой – это начальство не одобрит! А вы, милочка, считайте, что в институте больше не учитесь, за этим я тоже прослежу!» И пошла себе довольная.
– Надо же! – поразилась Надежда.
– Ага, Валя потом только узнала, что баба эта метила на то же место, на которое и муж ее претендовал. И вроде бы его должны были назначить, потому как мужчина молодой, перспективный, да еще профессорша одна к нему благоволила – красавец такой, еще бы. А эта баба подсуетилась и решила его подставить. Выследила его с девчонкой той, студенткой, да они не очень-то и скрывались, та за ним как тень ходила. Узнала она, где девчонка живет, и ключи у нее из сумки сперла, сделала дубликат. А потом Валентину туда привела. Своего, короче, добилась, место на кафедре ей досталось.
А тогда, Валя рассказывала, как ушла она, так муж на нее набросился. «Ты, – говорит, – дура деревенская, нашла с кем скорешиться. Тебе же, – говорит, – хуже будет, если мне доцентуры не дадут, денег-то меньше. А теперь, может, вообще уволят – все из-за тебя!» Тут Валентину как обухом по голове стукнуло. Очухалась она и кричит: «Как это из-за меня? А это что?» И на девчонку ту показывает. А у той, видно, истерика началась – захохотала она вдруг. А Валентина тоже на нервах, подумала, что над ней смеются. Подскочила к той девчонке, в волосы ей вцепилась, давай по полу валять, откуда только силы взялись. Та вырвалась. «Толик, – кричит, – Толик. » А Толик на них обеих матом и разнимать не думает. Девчонка тогда дико так на Валентину посмотрела и к окну бросилась. Схватилась за раму, а дело-то летом было, окно только прикрыто. И вот то ли соскользнула она случайно, то ли не в себе была, а только выпала та студентка из окна.
– Насмерть? – ужаснулась Надежда.
– Слава богу, нет, не то Валентину бы посадили! – вздохнула Таисия Михайловна. – Там, понимаешь, этаж всего третий был, хотя и с третьего можно так навернуться, что шею сломаешь. А тут внизу оказался магазин, маркизы на окнах висели. В общем, шлепнулась девчонка на эти маркизы, спружинила, подскочила, как мячик, да и вывалилась прямо на тротуар. И даже ничего себе не сломала, только ободралась, конечно, об асфальт сильно. Понятно, шум, гам, «Скорая», полиция. А пока суд да дело, муженек-то Валентинин и сбежал, оставил ее одну со всем этим безобразием разбираться. Хорошо, девчонка в сознании была, сказала, что случайно из окна выпала, Валю хоть в полицию не забрали. Как она домой добралась – не помнит, а там муженек ее уже во всеоружии. «Я, – говорит, – тебе никогда не прощу, что ты мою карьеру порушила. Теперь, – говорит, – после такого скандала меня никуда преподавать не возьмут, а все ты…»
– Гад какой! – не выдержала Надежда.
– Точно, – согласилась старушка. – А Валя тогда собрала вещи и рванула домой, в Плесков. Дома отошла маленько, привели мы ее в чувство. Месяц прошел, она и говорит: «Не вернусь в город, хоть убейте! Не могу ничего там видеть! А о муже и думать не могу!» Уволилась с работы, заявление им по почте послала, они ей трудовую книжку выслали. С тех пор так и жила в Плескове, на бензоколонке работала. Квартиру этому подлецу оставила! Даже на алименты не подавала. И Верочку на свою фамилию перевела! Как тебе такая история?
– Душераздирающе! – честно ответила Надежда. – Это уже правда какой-то монстр оказался, а не муж.
– Ты слушай дальше, – многообещающе улыбнулась Таисия Михайловна, – что с Верой-то случилось. Окончила, значит, она школу, потом институт, устроилась в музей работать в Плескове. У нас ведь город старый, много церквей, музей хороший – иконы там разные, ценные вещи, картины. В большой город не уезжала, потому что Валя болеть стала сильно. И то сказать, от такой жизни заболеешь. Вот время идет, а у нее все никого нет. Потом нашла себе. Не знаю, где они познакомились: то ли он приехал к нам летом отдыхать, то ли она куда ездила, пока мать окончательно не слегла. В общем, любовь у них получилась. Мать ее Валентина как поглядела на него – сразу против этого брака выступила. Потому как жених Верин такой уж раскрасавец, такой собой интересный – глаз не отвести. А уж она знала, что с таким человеком ничего хорошего в семейной жизни не получится. Так разве дети матерей слушают?
– Верно, – поддакнула Надежда. – И что же случилось? Этот тоже гулять начал?
– Да если бы только гулять, – вздохнула Таисия Михайловна. – Этот вообще какой-то шалопай оказался. И жулик. Я тебе честно скажу: о Вале-то я из первых рук все знала, подруги мы с ней давние. А о Верочке только слухи всякие ходили. Болтали разное: не то муж ее в казино деньги проигрывает, не то на бирже играет, не то просто мошенничает. И деньги она занимала по всем знакомым, чтобы за него отдать, и вещи свои продавала. Валя-то к этому времени умерла уже, не дожила до такого срама. И бросал Веру ее муженек, уедет – и нет его. А потом вернется, уболтает ее, улестит – снова она его примет. Так и тянулось у них, пока он квартиру ее не продал.
– Как это? – удивилась Надежда.
– А вот так. Проиграл большие деньги, она и подписала бумаги. А как только отдал деньги, так и слинял из Плескова. Куда Вере деться? Решила она новую жизнь начинать, уволилась из музея, приехала сюда и сразу ко мне: «Помоги, тетя Тася!» Тут как раз у Зины квартира освободилась, я и посодействовала. Может, хоть теперь Верочке повезет.
«Сомневаюсь», – подумала Надежда, но вслух ничего не сказала и стала прощаться. Таисия Михайловна отпустила ее с миром: наговорилась от души.
Выйдя на улицу, Надежда Николаевна взглянула на часы и охнула. Просидела у старухи без малого два часа, а что узнала? Только то, что ее новая соседка, как и ее мать, была несчастлива в браке. И что в этом необычного? Тысячи женщин могут сказать о себе то же самое. И кого, по большому счету, это волнует?
Итак, думала Надежда, стоя на эскалаторе, что мы имеем? По всему выходит, что эта Вера – самая обычная женщина, а что хмурая и неприветливая, так характер плохой, жизнь опять же достала. Кстати, после того случая, когда Надежда посчитала ее убитой, характер у Веры явно изменился к лучшему – здороваться стала при встрече, улыбается даже. Но плащ… И куда все-таки ее выносили в старом Раисином ковре?
Из рассказа Таисии ясно одно: никаких криминальных знакомых у Веры быть не может, кроме разве что бывшего мужа. Но они вроде расстались. Нет, похоже, зря она проездила, ничего так и не узнала.
И Надежда Николаевна устремилась к выходу из вагона.
Таисия Михайловна проводила гостью и только было собралась помыть оставшуюся после чаепития посуду, как в прихожей снова раздался сигнал домофона.
– Не иначе забыла что-нибудь, – проворчала старушка, направляясь в прихожую. – До чего же нынче молодежь пошла бестолковая!
Если бы Надежда Николаевна услышала, что ее отнесли к молодежи, она, пожалуй, была бы польщена. Но она этого никак не могла услышать.
Таисия Михайловна сняла трубку переговорного устройства. Домофон стоял у нее уже не первый год, но отношения с ним у старушки были довольно сложные. Во-первых, она считала, что говорить в него надо очень громко, лучше кричать, иначе как же ее услышит тот, кто стоит внизу, перед дверью подъезда. Во-вторых, она совершенно не узнавала по домофону голоса. Здесь, конечно, не последнюю роль играл заметно испортившийся с годами слух, но старушка склонна была обвинять в своих бедах капризную технику.
Итак, сняв трубку, Таисия Михайловна очень громко проговорила:
– Это ты, что ли, Надя? Забыла что-то?
Ей ответил мужской голос, но это она снова отнесла на счет капризной современной техники.
– Заходи, Надюша! – и она нажала кнопку.
Однако через минуту, когда в дверь квартиры позвонили и старушка отперла все свои замки и запоры, на пороге появилась вовсе не прежняя гостья.
Перед Таисией Михайловной стоял высокий представительный мужчина лет тридцати с гаком, светловолосый и голубоглазый, но с темными, красиво изогнутыми бровями и длинными, почти девичьими ресницами.
– Ты кто? – удивленно осведомилась старушка. – Ты ведь не Надя!
– Не буду спорить, – ответил мужчина с обезоруживающей улыбкой. – Я точно не Надя, кто бы она ни была. Вы меня не узнали, тетя Тася? Говорят, богатым буду!
Тут-то Таисия Михайловна и узнала Вадима, непутевого мужа своей дальней родственницы Веры Мельниковой. Узнала его по этой обезоруживающей улыбке и по легкомысленной мальчишеской интонации.
– Богатым, говоришь? – повторила она с неодобрением. – Дай тебе бог. А чего пришел-то?
– Тетя Тася, что ж вы меня на пороге-то держите? – протянул Вадим, склонив голову набок, как обиженный щенок. – Мы ведь с вами как-никак родня.
– Была родня, да вся вышла, – проворчала старушка.
– Тетя Тася, не сердитесь! – Вадим снова широко улыбнулся. – А у вас никак пирожками пахнет? Я ведь помню, какие у вас пирожки замечательные!
– Ладно, – смягчилась Таисия Михайловна, – так и быть, заходи. Чаем я тебя напою…
Через пять минут Вадим сидел за столом и уминал четвертый пирожок, умильно глядя на хозяйку.
– Ты что же, прямо из Плескова? – она подлила гостю чая.
– Прямо оттуда! – подтвердил тот с полным ртом.
– И сразу ко мне? – в голосе старушки прозвучало вполне понятное недоверие.
– К вам, тетя Тася, к вам!
– По пирожкам вашим соскучился!
– Ты, Вадик, ври, да не завирайся! – оборвала его хозяйка. – Я же тебя знаю, ты просто так ничего не делаешь. Чего тебе от меня надо?
– Тетя Тася, вы уж из меня какого-то монстра делаете! Разве я не могу просто так, по-родственному…
– Ты мне зубы не заговаривай! – одернула его Таисия. – Говори прямо, чего надо! Я ведь тебе не Вера, которой ты мог голову дурить! Я ведь тебя насквозь вижу!
– Вот, кстати, тетя Тася, я вас насчет Веры хотел спросить. Адрес ее где-то затерялся…
– Ты из меня дуру-то не делай! – повысила голос старушка. – Ишь, затерялся! Да Верочка тебе свой адрес ни за что бы не дала! Сколько ты ей крови попортил, виданное ли дело? Не знала, как от тебя ноги унести. И снова приехал как ни в чем не бывало! Бывают же такие люди бессовестные. Вот ведь правду о таких говорят: плюнь в глаза, что божья роса!
– Тетя Тася, вы уж меня совсем застыдили, – усмехнулся Вадим и резко сменил тему: – Но уж пирожки ваши – это просто объедение! Ни у кого таких пирожков не пробовал!
– То-то, – Таисия Михайловна зарделась, как девушка. – На вот, ты еще эти не попробовал, с яблоками и с корицей!
– Чудо что за пирожки! – нахваливал Вадим. – Если бы не Вера, женился бы я на вас, честное слово.
– Что ты такое болтаешь, охальник? – Таисия замахала руками.
– Вам, между прочим, от Мироновых привет, и от Клавдии Васильевны, и от Капустиных…
– Да? Как там Клавдия Васильевна? Здорова ли?
– А что ей сделается? Она еще нас всех переживет.
– А Люся, племянница ее? Замуж снова не вышла?
– Зачем же снова? Она с Сергеем, с первым своим мужем, помирилась. Любовь, тетя Тася, не картошка…
– С Сергеем? – недоверчиво переспросила Таисия Михайловна. – Он же от нее ушел, такой скандал был…
– Ушел, а потом вернулся.
– И она его приняла?
– А как же! Дала ему, как говорится, еще один шанс. И правильно, между прочим, сделала. Браки, тетя Тася, заключаются на небесах. Муж он и есть муж.
– Да какой он муж? Пил, гулял, что ни день, скандалы… Одно название, что муж!
– А вот взял и изменился человек. Теперь они хорошо живут, душа в душу. Машину купили…
– Надо же, – Таисия Михайловна покачала головой, – никогда бы не подумала.
– То-то и оно, тетя Тася. Люди меняются! Я вот тоже очень изменился и хочу с Верой поговорить. Может быть, и она мне второй шанс даст.
– Изменился, говоришь? – старушка с сомнением уставилась на гостя. – Ой, что-то мне не верится! Горбатого, говорят, могила исправит. Второй, говоришь, шанс? Да она тебе уже пять шансов давала!
– Вы мне только адрес ее дайте! – взмолился Вадим. – Мне бы только с ней поговорить! А там она сама решит, неволить не стану.
– Ох, речистый ты, – вздохнула Таисия Михайловна, поднимаясь из-за стола. – Кого хочешь уговоришь…
Она выдвинула ящик, достала из него пухлую записную книжку и снова вздохнула:
– Ох, зря я, наверное, это делаю. Ладно, так и быть, записывай адрес.
У тетки удалось управиться быстро. Надежда не стала даже снимать куртку, просто поговорили минут десять в прихожей о теткином здоровье. Тетка приглашала на чай, но Надежда сыта была дивными пирожками и без колебаний отказалась, хоть тетка и глянула с обидой.
Зато в метро она застряла надолго. Был час пик: поезда набиты под завязку, на эскалатор не впихнуться.
По дороге домой она вспомнила, что в доме нет хлеба. Зашла в магазин и прихватила еще, конечно, сметану, сахар, муку и еще кое-чего из фруктов и овощей.
В итоге, когда Надежда Николаевна подходила к своему подъезду, в руках у нее были две тяжеленные сумки с продуктами. Кое-как она достала ключ от домофона, открыла дверь и попыталась протиснуться внутрь. Но подлая дверь все норовила захлопнуться.
– Подождите, я вам помогу!
Рядом нарисовался высокий представительный мужчина лет тридцати с чем-то. Придержал дверь и помог войти в подъезд, даже неподъемную сумку подхватил.
Надежда взглянула на него с искренней признательностью и поблагодарила.
Незнакомец улыбнулся в ответ такой широкой и располагающей улыбкой, что впору поместить ее (улыбку) на обложку глянцевого журнала. Продажи журнала сразу как минимум удвоятся.
Надежда пригляделась к нему внимательнее.
Приятное, открытое лицо. Светлые волосы, голубые глаза, но к ним неожиданно темные, красиво изогнутые брови и густые, как у девушки, ресницы.
Словом, писаный красавец. Раз увидишь – не забудешь до конца своих дней.
И тут до Надежды Николаевны дошло, что прежде она у себя в доме этого красавца никогда не видела. Потому что если бы видела, то уж точно бы не забыла.
И вошел он в подъезд, между прочим, не воспользовавшись своим ключом и не позвонив кому-нибудь по домофону. Она же сама ему и открыла дверь.
В ту же минуту Надежде Николаевне стало мучительно стыдно.
Вот до чего испортило людей время! Человек, может быть, от всей души, от чистого сердца ей помог, а она теперь неизвестно что о нем думает!
Тем временем прекрасный незнакомец подошел к лифту и нажал кнопку.
Дверь кабины открылась, мужчина вошел внутрь и приветливо взглянул на Надежду:
Она шагнула было вперед, но тут же передумала, свернула к почтовым ящикам и кивнула ему:
– Вы поезжайте, я на следующем.
– Как хотите, – он пожал плечами и уехал.
А Надежда еще немного постояла, выравнивая дыхание и разбираясь в собственных чувствах.
Вот почему она не вошла в лифт с незнакомцем?
А потому и не вошла, что незнакомец. А что он такой обаятельный – так это еще хуже. Самые обаятельные люди – воры и мошенники.
Парикмахер Тамара Васильевна рассказывала о таком хитром преступнике. Мужчина средних лет входил в чужой подъезд с маленькой собачкой под мышкой – то ли с йорком, то ли с чихуахуа, то ли с карликовым пуделем, то ли вообще с померанским шпицем. Садился в лифт с какой-нибудь женщиной приличного вида. Его женщины ничуть не боялись, даже начинали разговаривать с песиком. Но как только двери лифта закрывались, а кабина отъезжала на пару этажей, хозяин собачки доставал нож, приставлял его к горлу попутчицы и забирал у нее деньги и украшения. Даже сережки из ушей.
Так что в наше время нельзя верить обаятельным незнакомцам, с собачкой или без собачки.
В таких малоприятных мыслях Надежда Николаевна выждала несколько минут, вызвала лифт и поднялась на свой этаж.
И тут перед железной дверью, отделяющей лестничную площадку от тамбура, куда выходили двери четырех квартир, она увидела того самого обаятельного мужчину, который только что вместе с ней проскользнул в подъезд.
«Да что же это такое! – мысленно возмутилась Надежда Николаевна. – Я его в дверь, а он в окно. Я с ним не поехала на лифте, так он меня здесь дожидается».
Правда, мужчина ее вроде бы не дожидался. Он звонил в ту самую квартиру, где обитала подозрительная молодая женщина. Та, из-за чьего таинственного поведения Надежда Николаевна в последние дни потеряла сон и аппетит.
Нет, насчет аппетита – это, пожалуй, преувеличение. С аппетитом у Надежды всегда был полный порядок. Со сном, кстати, тоже.
Остановившись на безопасном расстоянии от незнакомца (впрочем, о какой безопасности могла идти речь?), Надежда Николаевна громко кашлянула и проговорила:
– А можно спросить, молодой человек, что вы здесь делаете?
Незнакомец обернулся, увидел Надежду и снова одарил ее своей неподражаемой улыбкой.
– Да, это я! – строго ответила Надежда, стараясь не поддаться его обаянию. – И я вас еще раз спрашиваю: что вы здесь делаете? Я вас в нашем подъезде никогда раньше не видела.
– Конечно, не видели, – охотно согласился он. – Я только сегодня приехал и вот хотел Веру повидать.
Надежда испытала сразу два чувства.
Во-первых, некоторое облегчение.
Если незнакомец знает ее соседку (а иначе откуда ему известно ее имя?), значит, он, скорее всего, не жулик и не грабитель и не нападет прямо здесь и сейчас с ножом или с другим оружием массового поражения.
Во-вторых, жгучее любопытство.
К ее таинственной соседке пришел мужчина, да еще такой интересный… Как бы ненавязчиво узнать, кем он ей приходится? Во всяком случае, голос у него очень приятный, мягкий, бархатистый. Нет, это явно не тот голос, который она слышала, сидя в кладовке чужой квартиры в обществе Бейсика.
Но ведь не спросишь же его вот так прямо: «Вы Вере кто?»
– А вы ей кем приходитесь? – спросила Надежда вот так прямо, удивляясь собственной прямоте.
– Я вообще-то ее муж, – сообщил незнакомец охотно.
Тут Надежда вспомнила душещипательную историю Вериного замужества, которую только сегодня узнала от словоохотливой Таисии Михайловны, и протянула многозначительно:
Этой многозначительностью она хотела дать понять нахальному красавцу, что очень даже в курсе, какой он муж и почему Вера поспешно покинула родной город и, кстати, не оставила ему адрес.
Но незнакомец не стал вдаваться в такие психологические нюансы и просто спросил:
– А вы не знаете, когда она вернется? Я ей звоню, звоню, но ее, наверное, нет дома.
– Наверное, – холодно согласилась Надежда.
Она хотела наконец попасть к себе домой, но не собиралась открывать дверь в присутствии незнакомца. Пусть даже он теперь не совсем незнакомец, но тем не менее.
– И когда она вернется, я не знаю! – отчеканила Надежда Николаевна, поскольку Верин муж (или кто он там на самом деле) все еще ждал ответа.
– Жаль, – на этот раз он улыбнулся печально, но эта улыбка была еще привлекательнее прежней.
Надежда поняла, что никакого ножа у него нет, он ему просто не нужен. Его улыбки – вот настоящее оружие массового поражения женщин любого возраста и социального положения.
– Жаль, – повторил мужчина и шагнул навстречу Надежде. – А можно вас попросить…
«Можно, все что угодно!» – чуть было не выпалила она.
Надежда Николаевна Лебедева с трудом удержала эти слова и строго напомнила самой себе (беззвучно, разумеется), что она серьезная, основательная женщина средних лет, что она замужем и мужа своего очень любит, а этот провинциальный ловелас – тот еще тип, и с ним нужно держать ухо востро.
– О чем именно? – спросила она холодновато.
– Да, в общем, это сущая ерунда… Когда Вера вернется, передайте ей, пожалуйста, эту записку.
Он достал из кармана ручку и блокнот, нацарапал на листке несколько слов и передал этот листок Надежде. Перехватив ее недоверчивый взгляд, снова улыбнулся и пояснил:
– Я просто пишу ей, что приехал, и сообщаю номер мобильного, по которому со мной можно связаться.
– Ладно, – смилостивилась Надежда, – подсуну под дверь ее квартиры. К нам в тамбур посторонние не заходят, так что она непременно найдет записку, когда вернется.
Верин муж, видимо, вполне уловил подтекст этой фразы. Он поблагодарил Надежду, одарил ее на прощание еще одной улыбкой из своего смертоносного арсенала и уехал на лифте.
А она открыла дверь тамбура, немного отдышалась, чтобы отойти от всех этих улыбок, протолкнула записку под дверь соседской квартиры и наконец вошла в свою собственную.
Бейсик встретил ее возмущенным мяуканьем: где, мол, ты шляешься вместо того, чтобы лелеять и баловать своего единственного и неповторимого кота?
– Бейсик, отвяжись! – грубо проговорила Надежда. – Не до тебя, честное слово.
Кот фыркнул и ушел на кухню, всем своим видом показывая, что вечером наябедничает Сан Санычу на его невежливую и невнимательную жену, которая совершенно манкирует своими обязанностями.
– И пожалуйста! – отмахнулась от него Надежда Николаевна.
Ее сейчас интересовало совершенно другое.
Она в третий раз подметала абсолютно чистый пол в прихожей, вытирала давно вытертую пыль и делала еще тысячу ненужных дел, только бы оставаться поблизости от входной двери.
И еще она все время прислушивалась к звукам, доносящимся с лестничной площадки и из тамбура.
Кот некоторое время обижался, но потом его заинтриговало поведение хозяйки, и он явился в прихожую мириться. Надежда и на этот раз никак на него не отреагировала, проще говоря, отфутболила, да еще ни за что ни про что шлепнула пыльной тряпкой, чтобы не крутился под ногами.
Кот после такого почувствовал себя оскорбленным до глубины своей тонкой и чувствительной души и окончательно удалился на шкаф, чтобы не слезать оттуда до прихода хозяина.
Но Надежда этого просто не заметила.
Наконец ее терпение было вознаграждено: раздался приглушенный звук подъехавшего лифта, дальше хлопнула дверь тамбура и лязгнули замки соседней квартиры.
Именно той квартиры, где обитала таинственная молодая женщина, которую Надежда все никак не могла привыкнуть называть Верой.
Соседская дверь захлопнулась.
И тут Надежда Николаевна повела себя, прямо скажем, недостойно.
Она вооружилась шваброй и совком и вышла в тамбур, делая вид, что собирается там подмести.
И, разумеется, немедленно оказалась у соседской двери и прижалась к ней ухом.
Она не думала о том, как выглядит со стороны. Не думала, что будет, если соседка сейчас откроет дверь. Или придет с работы кто-нибудь еще из соседей. Она вся обратилась в слух.
И почти сразу услышала, что соседка с кем-то разговаривает.
Поскольку голос был слышен только один, нетрудно было догадаться, что говорит она по телефону.
К счастью для Надежды, разговаривала она в прихожей, недалеко от двери, так что слышно было неплохо.
– Да, это я, – проговорила женщина приглушенным голосом.
На какое-то время она замолчала, видимо, слушала ответ. Потом снова заговорила – вроде бы оправдываясь, но при этом раздраженно.
– Да, я знаю, вы велели не звонить по этому телефону, он для экстренных случаев. Так вот сейчас как раз такой случай! Он сюда приходил, да-да, именно он. Нет, он меня не застал, но оставил мне записку.
Женщина прервалась, затем выпалила:
– И что мне делать? Что, если он вернется?
Она снова замолчала. Надежда вся превратилась в слух.
– Текст записки? Сейчас прочту.
За дверью зашуршала бумага, и снова раздался голос:
– «Я приехал и очень хочу тебя увидеть. Понимаю, что ты чувствуешь, но ты должна дать мне еще шанс. Мой телефон такой-то. Непременно позвони! Твой В.». И что мне теперь делать?
Женщина за дверью снова замолчала, на этот раз надолго. Потом громко продиктовала цифры номера, который был в записке. Затем она швырнула телефонную трубку и что-то раздраженно пробормотала. За дверью раздались шаги.
Надежду словно ветром сдуло. Она подхватила швабру с совком и улепетнула в свою квартиру.
Бейсик встретил ее в прихожей с самым неодобрительным видом. Его глаза выражали осуждение.
– Вот только не надо этого! – сказала ему Надежда, запирая входную дверь. – Я не хуже тебя знаю, что подслушивать некрасиво. Но бывают обстоятельства, когда приличия отступают на второй план. Или даже на третий. Ты бы лучше вообще молчал, потому что все случилось из-за твоего хулиганства!
Бейсик примирительно мяукнул, тем самым давая понять, что готов к мирным переговорам и теперь только от нее зависит их благополучное завершение.
Надежда решила, что парочка холодных котлет будет достаточной компенсацией его моральных и физических страданий.
«Все, – подумала Надежда Николаевна, выключая огонь под кастрюлей с супом. – Саша прав: я слишком много внимания уделяю чужим делам вместо того, чтобы заниматься собственными. Хозяйство заброшено, отношения с котом совершенно испорчены, в доме никакого порядка, бумажки какие-то валяются…»
Она подняла с пола бумажку, на которую Бейсик уже посматривал с интересом, и хотела бросить ее в мусорное ведро. Но в последний момент сработал инстинкт бывалого инженера – не выбрасывать ни одну бумажку, не проверив, что на ней записано.
У них в институте был как-то громкий скандал. Ведущий инженер одного из проектов записал на клочке бумаги коды доступа к серьезному программному комплексу и уехал в командировку. Этот клочок сквозняком сдуло со стола на пол, а уборщица тетя Дуся вымела бумажку вместе с остальным мусором. Потом всем отделом неделю вспоминали злополучные коды, потому что спросить по телефону у ведущего было никак нельзя – коды-то секретные.
Так что сейчас, прежде чем выбросить мятый листочек, Надежда разгладила его, взглянула… и оторопела.
Это был неоплаченный телефонный счет.
– Оплатить до двадцатого, – прочитала Надежда Николаевна, – а сегодня у нас что?
Она бросила взгляд на настенный календарь и схватилась за голову:
– Боже, сегодня уже двадцать пятое!
Она представила, как им за неуплату отключат телефон и что по этому поводу скажет муж.
И будет, между прочим, совершенно прав. Потому что потом придется долго дозваниваться до оператора и унизительно доказывать, что квитанция оплачена. Может быть, придется даже ехать на телефонный узел, выстаивать там жуткую очередь и выслушивать все, что думает о ней девушка в окошке. Нет, муж будет совершенно прав в своем недовольстве.
Следя за подозрительной соседкой, она и впрямь запустила собственное хозяйство.
Но сейчас, к счастью, все еще можно исправить!
Надежда Николаевна оделась, всунула ноги в удобные ботинки, схватила сумку и понеслась в ближайшее отделение Сбербанка.
Выбежав из дома, она по привычке огляделась. Улица была пустынна, только на углу, метрах в пятидесяти от их подъезда, стояла темная машина. За ее лобовым стеклом Надежда смутно разглядела два мужских силуэта, но не придала этому значения и припустила в банк.
Как назло, там оказалось много народу. Надежда выбрала окошечко, к которому очередь была поменьше, и встала за старушкой интеллигентного вида.
Очередь шла довольно быстро. Наконец старушка подошла к окошечку и протянула кассирше стопку квитанций.
– Бабушка, что вы мне дали? – возмутилась девушка в окошке. – Это же совершенно не то! Это аптечный рецепт, это квитанция на химчистку, это почтовое извещение…
– Извини, доченька, – забормотала старушка, – видно, не из того отделения достала. Сейчас я правильные квитанции дам.
Она снова полезла в сумку и вытащила оттуда новую стопку бумажек.
«И почему так получается? – тоскливо думала Надежда, невольно прислушиваясь к их разговору. – Какую бы очередь я ни выбрала, она непременно окажется самой долгой. Если бы я встала к другому окошечку, у той кассирши точно завис бы компьютер».
Старушка тем временем нашла нужные бумажки и подала их кассирше, жалобно пробормотав:
– Это вроде те, что надо?
Девушка взглянула на них и скривилась:
– У вас же ничего не заполнено! Вот здесь нужно вписать номер телефона, здесь – дату…
– Леночка, ты же мне всегда помогала заполнить… – лепетала несчастная старуха. – Я очки взяла для дали, а здесь нужны для близи. Помоги мне, Леночка.
– Какая я вам Леночка? – фыркнула кассирша. – Я Александра! – в подтверждение своих слов она показала на бейджик с именем.
– Разве ты не Леночка? – старушка подслеповато уставилась на нее. – Надо же, а так похожа! Я потому к тебе и встала.
– Мало ли, что похожа, – недовольно ворчала кассирша. – Сестры мы двоюродные.
У Надежды мелькнула какая-то мысль, но она ее отодвинула на задний план и обратилась к старушке:
– Давайте ваши квитанции, я вам помогу заполнить!
Через пять минут с платежами было покончено. Надежда Николаевна возвращалась домой, пытаясь вспомнить что-то важное, что пришло ей в голову в банке.
Улица по-прежнему пустовала, только по другой ее стороне в том же направлении шел высокий мужчина.
Надежда взглянула на него боковым зрением, и его фигура, походка, осанка показались ей знакомыми. Тогда она пригляделась внимательнее и узнала того нахального красавца, который приходил к ее соседке. Кажется, он ее бывший муж, и зовут его Вадим.
Ах да, ведь соседка вернулась, нашла его записку и, наверное, позвонила ему, вот он и идет к ней, чтобы попытаться – попытаться что? Склеить их разбитые отношения? Восстановить несуществующую семью?
Впрочем, все это Надежду нисколько не касается. Она отныне не интересуется чужими делами, не вмешивается в них и живет исключительно собственной жизнью.
Она даже замедлила шаг, чтобы не сталкиваться с Вадимом перед подъездом. Пусть сам звонит по домофону жене, пусть она сама решает, пускать его в дом или не пускать. Пусть сами разбираются в своих отношениях!
Вадим первым дошел до перекрестка, взглянул на светофор и ступил на мостовую. Надежда невольно следила за ним. Вот он дошел до середины перехода, взглянул направо…
Надежда моргнула, на секунду опустила веки.
Вдруг раздался шум автомобиля, скрежет покрышек, звук удара и резкий, страшный крик, тут же захлебнувшийся в странном хлюпающем звуке…
Надежда широко открыла глаза. Там, где только что стоял высокий молодой мужчина, теперь лежала какая-то бесформенная куча, а от нее на страшной скорости удалялся темный автомобиль.
Ахнув, Надежда бросилась вперед, к месту происшествия.
Улица, на которой только что никого не было, внезапно заполнилась людьми. Вокруг лежащего на мостовой образовался плотный взволнованный круг.
Люди жадны до кровавых, щекочущих нервы зрелищ. В Средние века они превращали в зрелища публичные казни еретиков и преступников, теперь, когда нравы общества несколько смягчились и казни не устраивают на площадях, бессердечные зеваки считают развлечением чью-то случайную смерть.
Надежда кое-как протиснулась пусть не в самую середину круга, в середине стояли насмерть, но туда, где через плечи и спины можно было что-то увидеть.
Она разглядела широко открытые голубые глаза, темные, удивленно поднятые брови и лужу алой крови на мостовой. Даже мертвый, Вадим был неприлично, избыточно красив какой-то не мужской, рекламной, глянцевой красотой.
А что он мертв, Надежда поняла сразу шестым или даже седьмым чувством.
Ее догадку тотчас же подтвердил кто-то из зевак. Всегда в такой толпе найдется кто-то, кто лучше всех информирован, все знает и ни в чем не сомневается.
– «Скорую» вызвали, – говорил крупный бровастый мужчина лет пятидесяти. – Но зачем ему «Скорая»? Он мгновенно умер! Перелом основания черепа, я вам это точно скажу! Это он даже не успел охнуть, как уже того, умер…
«Как раз охнуть-то он успел», – подумала Надежда, вспомнив страшный крик, который издал Вадим перед смертью.
– Вы врач? – с уважением осведомилась невысокая женщина в синем плаще.
– Я, может, и не врач, но тут врачом и не надо быть, тут все симптомы как на ладони! – с апломбом ответил бровастый. – Вы только на лицо его посмотрите! Вы на глаза его обратите внимание! Здесь не «Скорую», здесь полицию вызывать надо! Вывернула машина неизвестно откуда, сбила человека и даже не остановилась!
– Это что же творится? – ужаснулась женщина в синем. – Это среди бела дня прямо на пешеходном переходе могут сбить и ничего им не будет?
– Конечно, ничего! – донесся голос из толпы. – Мало того что на переходе, так еще и на зеленый свет!
– Номер кто-нибудь запомнил? – подал голос еще кто-то. – Непременно надо было рассмотреть номер этой машины.
– Где же его запомнишь? – вещал знаток симптомов. – Она же пронеслась как молния, только ее и видели.
И тут Надежда вспомнила темную машину, которую заметила, когда только вышла из дома, направляясь в банк. Вспомнила два мужских силуэта в этой машине. Они не разговаривали, ничего не делали – они ждали.
И вот дождались.
Надежда ничуть не сомневалась, что именно эта машина только что сбила Вадима.
Подъехал полицейский «уазик», из него вышли двое озабоченных ментов. Один пониже ростом, коренастый, с хорошо просматривающимся животиком, второй, наоборот, высокий, худой и унылый. Менты огляделись по сторонам и дружно вздохнули. Высокий подошел к трупу, поглядел на него в печали, затем достал блокнот, снова огляделся и проговорил надтреснутым голосом:
– Граждане, кто свидетель? Подходите, будем записывать ваши координаты!
Толпа рассосалась так же мгновенно, как пять минут назад возникла. Надежда Николаевна и сама не заметила, как вошла в свой подъезд, вызвала лифт и поднялась на нужный этаж.
Здесь она на секунду задержалась.
Может быть, позвонить в дверь соседки и сказать, что только что убили Вадима? Ведь он как-никак ее муж, пусть даже бывший.
Но она тут же отбросила эту мысль.
Хватит лезть в чужие дела.
Если Вадим – ее муж, то ее обязательно найдут, сообщат о его смерти. А она, Надежда, не будет ни во что вмешиваться. В древности гонцов, которые приносили дурные новости, казнили. Сейчас до таких крайностей, конечно, не доходят, но все равно, кому хочется приносить плохие вести? Благодарности уж точно не дождешься.
И Надежда Николаевна, покосившись на соседскую дверь, удалилась в собственную квартиру.
Она снова, в который уже раз за последние дни, дала себе слово заниматься своими собственными делами и держаться подальше от всяких опасных происшествий.
Наутро выяснилось, что глажки накопилось немерено. Вроде бы и гладила понемножку – то рубашку, то простыню, а вот белье уже вываливается с полки. Надежда стиснула зубы и решительно разложила гладильную доску. Гладить она не любила, потому что занятие это скучное и однообразное, и всем хозяйкам известно, что долго гладить можно только под телевизор. Но телевизор Надежда тоже не слишком уважала, поэтому и оттягивала большую глажку. Она взглянула на кипу белья, и руки сами нашли пульт. Передавали новости, дело шло к концу.
«Хоть прогноз погоды послушаю! – вздохнула Надежда. – Когда весна-то наступит?»
Однако перед погодой еще шли криминальные новости и обзор происшествий.
– Вчера на проспекте Постышева был сбит машиной гражданин Напольный Вадим Викторович.
«Это же наша улица, Постышева! – вскинулась Надежда Николаевна. – Значит, фамилия Вериного мужа Напольный. Хотя какая теперь разница».
– Пострадавший скончался на месте. Автомобиль с места происшествия скрылся, однако по описаниям свидетелей удалось выяснить, что это был черный BMW.
«Точно, черная была машина, и стекла темные…»
– Автомобиль нашли, он оказался в угоне. Полиция просит лиц, что-либо знающих о происшествии, позвонить по телефону…
Дальше показали цифры. Надежда Николаевна машинально записала номер, но тут же спохватилась: зачем она это делает? Что она может сказать полиции? Что видела убитого в тот же день? Ага, как бы самой под подозрение не попасть. Все же она решила номер пока не выбрасывать – это всегда успеется.
А вот интересно, соседка в курсе, что ее бывшего мужа машина сбила буквально под ее окнами?
Надежда в деталях вспомнила подслушанный вчера разговор. Точнее, часть разговора. «Он пришел и хочет меня видеть, – говорила соседка кому-то по телефону. – Что мне делать?» Затем продиктовала номер Вадима и бросила трубку. Это же надо так разозлиться на бывшего мужа, чтобы навести на него убийц! Видно, здорово он ей насолил. Но кто же те люди, которым она звонила? Наверняка те же двое, которых Надежда слышала, когда сидела в кладовке, больше некому.
По телевизору уже давно шла реклама, оказывается, она пропустила погоду. Машинально доглаживая белье, Надежда Николаевна решала в уме сложную задачу: сказать или не сказать соседке, что она видела вчера ее мужа, говорила с ним и что это она подсунула его записку под дверь. И еще, что она видела, как он погиб под колесами. Выложить все это вроде бы просто так, притвориться, что называется, шлангом и посмотреть, что из этого выйдет.
Все же, несмотря на склонность к авантюрам, Надежда Николаевна была женщиной здравомыслящей. Сейчас здравый смысл подсказывал, что не стоит ничего говорить, а лучше понаблюдать и послушать, а уже потом делать выводы.
События не заставили себя ждать. Послышался шум лифта, а потом кто-то завозился у соседской двери, той самой, Раисиной.
Она неслышно подошла к своей и выглянула в глазок. Так и есть, вот она, та самая девица, о которой в последнее время Надежда Николаевна думает слишком много. Рано утром успела куда-то умотать, а теперь возвращается. Стало быть, новости по телевизору она не видела и о смерти бывшего мужа не знает. Если, конечно, эти двое ей не сообщили.
Соседка возилась с дверным замком, и даже по спине было ясно, что она чем-то расстроена. Услышав звук открываемой двери, девушка обернулась и встретилась с Надеждой глазами.
– Добрый день, – проговорила Надежда настороженно. – У вас какие-то проблемы?
– Да, – жалобно отозвалась соседка, – с ключом вот что-то, никак не поворачивается в замке. Я уже полчаса с ним бьюсь, и результат нулевой. Хоть МЧС вызывай…
– МЧС потребует паспорт с пропиской, – процедила Надежда вредным голосом. – А вы же здесь, как я понимаю, официально не прописаны?
– Вот именно, – вздохнула женщина, и в голосе ее прозвучало самое настоящее отчаяние.
Хотя Надежда относилась к своей новой соседке с подозрением, она не могла равнодушно смотреть, как человек мучается.
– Попробуем обойтись без МЧС, – проговорила она сочувственно. – У меня была как-то такая же история, замок заело. Хорошо, муж сразу сообразил – купил в хозяйственном магазине специальную смазку для замков, она так и называется – «жидкий ключ». Отлично помогло, и никакое МЧС не понадобилось. С тех пор я всегда держу «жидкий ключ» в хозяйстве. Подождите немного, я сейчас принесу.
– Большое спасибо! – оживилась соседка. – Я вам так признательна.
Надежда невольно устыдилась: вроде бы неплохая женщина, симпатичная и воспитанная, а она о ней столько всего навыдумывала! Но с другой стороны, эта вчерашняя история…
– Меня зовут Надежда Николаевна, – сообщила она. – Живем ведь рядом, давно пора познакомиться.
– Да, конечно, – согласилась соседка. – А я… Вера.
Надежде показалось, что перед тем, как назвать свое имя, женщина замялась, но, скорее всего, ей это просто показалось. Она сама чуть было не ляпнула: «А я знаю, что вы Вера, и фамилию тоже…»
– Какие у нас имена подходящие, – проговорила она с приветливой улыбкой, – Вера, Надежда. Только Любови не хватает!
Надежда прикрыла свою дверь и сунулась в кладовку в поисках «жидкого ключа».
Она была уверена, что бутылочка со смазкой стоит на самом видном месте, но, как всегда, того, что нужно, и не оказывается под рукой. Под ногами у нее вертелся Бейсик, который по вредной кошачьей привычке старался всюду влезть, всем помешать, обязательно что-нибудь сбросить или опрокинуть, подставить хвост или лапу, чтобы потом заорать дурным мявом, раскинуться на полу в позе умирающего льва, а когда хозяйка не поверит, уйти на шкаф и смотреть оттуда вниз печальными глазами.
– Бейсик, да подожди ты, мне сейчас не до тебя! – отмахнулась от него Надежда.
Кот возмущенно фыркнул, распушил усы и с оскорбленным видом вышел из кладовки.
Надежда вспомнила, что входная дверь квартиры открыта, и испугалась, что кот снова выскочит на лестницу. Она бросилась к двери, убедилась, что Бейсик в пределах досягаемости, и, выглянув за дверь, окликнула соседку:
– Верочка, зайдите в квартиру, посидите, пока я ищу…
Та поблагодарила и воспользовалась приглашением.
Едва Вера вошла в прихожую, Бейсик подошел к ней и принялся тереться о ее ноги.
– Гоните его, – велела Надежда Николаевна, – он такой приставучий.
– Зачем же? – Вера наклонилась, почесала кота за ухом и улыбнулась. – Он очень симпатичный и ласковый. Обожаю рыжих котов!
– Да? – растерянно протянула Надежда.
Она вспомнила, как раньше Вера шарахалась даже не от кота, а от Надежды, как говорила об аллергии на кошачью шерсть… Нет, определенно, она стала совершенно другим человеком!
Решив обдумать эти странности на досуге, Надежда снова углубилась в кладовку и на этот раз почти сразу нашла «жидкий ключ». Он стоял на самом виду, на полке, которую Надежда Николаевна перерыла уже два или три раза.
– Да вот же он! – проговорила Надежда и с победным видом вышла из кладовки, сжимая в руке заветный флакончик.
Вера в прихожей разглядывала большой настенный постер.
Этот постер подарил Сан Санычу, Надеждиному мужу, коллега, недавно приезжавший к ним в фирму из Владимира. На календаре был изображен красивый старинный собор.
И тут словно какой-то чертик потянул Надежду за язык.
– Красивый собор, правда? – проговорила она, переглянувшись с Бейсиком. – Наверняка вы его хорошо знаете. Вы ведь из Плескова? По-моему, это собор Покрова Богородицы в Плескове.
Надежда внутренне напряглась, ожидая, что Вера поправит ее, станет возражать. Она уже готова была признать свою ошибку, но та вместо того, чтобы возражать, как-то растерянно улыбнулась и проговорила:
– Да, я потому и любуюсь. Я в Плескове жила совсем недалеко от этого собора, видела его каждый день.
– Вот как, – протянула Надежда.
Странностей в поведении соседки было с каждой минутой все больше.
Но Надежда снова отложила размышления об этом на потом, а пока вышла на площадку и пару раз брызнула в замочную скважину соседской двери из заветного флакончика.
Вера снова вставила ключ в скважину – и замок моментально открылся.
«Жидкий ключ» подтвердил свою блестящую репутацию.
Соседка горячо поблагодарила Надежду и удалилась в квартиру.
«Вообще-то воспитанный человек в такой ситуации пригласил бы меня выпить чашку чаю, – подумала Надежда. – Я бы, конечно, отказалась, поскольку у меня утюг не выключен и вообще дел невпроворот, но она и не подумала пригласить. Впрочем, у всех людей в наше время разные представления о приличиях».
Войдя в свою квартиру, она первым делом устремилась к постеру с собором. На лицевой стороне ничего не было написано, и тогда Надежда сняла постер со стены и прочитала текст на обороте:
«Владимир. Успенский кафедральный собор. Выдающийся памятник древнерусской архитектуры XII века».
Вот как! А соседка сказала, что жила в Плескове рядом с этим самым собором…
Надежда Николаевна водрузила постер на место, потом выключила утюг и собрала в аккуратную стопку выглаженное белье. После чего прошла на кухню и заварила себе большую чашку кофе. И положила в кофе солидную порцию сливок и тростникового сахара. И сделала бутерброд. С колбасой и сыром.
– Это не та женщина! – сказала Надежда коту, который оставил обиды и явился на кухню.
Бейсик не ответил – он старался прожечь взглядом дырку в бутерброде с колбасой.
Действительно, если только допустить, что соседка не та, все странности аккуратно укладываются в эту гипотезу.
Значит, ту, первую девушку, настоящую Веру Мельникову, убили тогда, когда паршивец Бейсик втравил Надежду в это дело. Допустим, убили случайно. Потому что она была тем двоим типам для чего-то очень нужна. И тогда они нашли другую, похожую на Веру девушку и поселили ее в той же квартире. Теперь понятно, почему она не видит следов ремонта на плаще. Никаких передовых технологий, плащ действительно другой, купленный в магазине. И нужен он для того, чтобы все поверили, что девушка – та самая. Волосы покрасили в нужный цвет, прическу такую же сделали. Фигуры похожи, походка…
Здесь у Надежды мелькнула какая-то мысль, но быстро удалилась в глубины сознания.
Дальше, случай с бывшим мужем, нежданным и незваным. Конечно, для малознакомых соседей девушка, может, и не сильно изменилась. Но муж, даже бывший, уж как-нибудь жену свою узнает. Стало быть, никак нельзя было допустить их встречи. Прочитав записку, девица в панике звонит своим подельникам (Надежда это слово не очень любила, но в данном случае иначе не скажешь, потому что дела творятся явно криминальные) и сообщает о визите мужа. Те записывают номер его мобильного и говорят, что проблему решат сами. И решают: звонят мужу или, еще проще, посылают эсэмэску с приглашением прийти к такому-то часу. А в назначенное время ждут его в машине у подъезда. Остальное – дело техники. Машина угнанная, у него в паспорте если и есть штамп о разводе, то все равно бывшей жене никто о смерти бывшего же мужа сообщать не обязан. А если и станут ее искать, то в Плескове концов не найти – была да уехала. В неизвестном направлении.
Теперь можно объяснить и внезапную вежливость соседки, и ее хорошее отношение к коту. Просто другая женщина, другой характер.
Бейсик легонько тронул хозяйку когтями за ногу: «Дай колбасы-то…»
– Тебе нельзя, – ответила Надежда, но все же отрезала кусочек.
Кот брезгливо понюхал колбасу, потом поглядел на Надежду с легким удивлением: как можно такое есть? После чего нехотя лизнул и сделал шаг в сторону.
– Не хочешь – я выброшу, – сказала Надежда ему в спину, – а то мыши заведутся.
Кот немедленно схватил кусок и быстро проглотил, не жуя.
Далее мысли ее потекли безрадостно. Хорошо, она уверилась, что девица не та, но что из этого следует? Да ничего, потому что все равно не ясно, для чего все это нужно. Кому понадобилось подставлять другую девицу вместо настоящей Веры? И самое главное: кому понадобилась сама Вера – бедная молодая женщина из провинции, без квартиры и без работы? А вот интересно, за что ее уволили из музея в Плескове? Скорее всего, просто по сокращению штатов.
Надежда вздохнула и убрала пустую чашку в раковину. Она понятия не имела, что теперь предпринять. В полной прострации она походила по квартире, машинально перекладывая вещи, выдвинула ящик кухонного стола, где хранились всякие мелочи: открывалки, ножницы, две свечи, на случай если внезапно отключат электричество, пакетики семян… «Надо разобрать ящик», – подумала Надежда, и тут в руку ей сама впрыгнула бумажка.
Билет. Не на трамвай, не на балет, не в кино и не в цирк. Билет в музей. Угу, тот самый билет, что приклеился к тапке. Билет валялся на полу в той квартире и случайно попал к Надежде.
«Музей чертей» – было написано на билете. Надо же, и адрес: Чертогонский переулок, дом восемь. И внизу приписка: «Музей работает с десяти до восемнадцати, выходной – воскресенье».
И цена – пятьдесят рублей.
– Так-так, – протянула Надежда, внимательно разглядывая билет. Она просмотрела его на свет и даже понюхала, на что кот усмехнулся с ехидцей: что, мол, ты там можешь унюхать, с твоим-то обонянием?
– Но-но, – обиделась Надежда, – ты у нас тоже не собака-ищейка.
Билет явно имеет отношение к Вере Мельниковой, не Раиса же в музей ходила. И не бабушка. А если детей водили, то тогда было бы два билета, к тому же льготных. И вообще, бабушка у Михайловых очень аккуратная, квартиру содержала в чистоте и уж, наверное, перед тем, как сдавать, вымыла все там и подмела. Билет остался от новой хозяйки.
Вера работала у себя в Плескове в музее. И здесь тоже музей. Зачем-то она в него ходила. А может, не она, а кто-то из тех двоих мужчин?
– Сегодня у нас какой день? – спросила Надежда у кота.
И, не дождавшись ответа, сообразила, что вторник. Стало быть, музей открыт. Нет ничего плохого в том, что она съездит туда и посмотрит, что это за музей. Что такое, в самом деле, всю жизнь в Петербурге прожила, а понятия не имеет, что в городе есть Музей чертей. Стыдобища, честное слово.
Успокоив таким образом свой внутренний голос, который твердил ей, что следует выбросить билет и заняться собственными делами, Надежда мигом собралась и ушла, наказав коту быть умницей и не хулиганить, а иначе по возвращении хозяйки спросится с него по всей строгости.
Некоторое время спустя Надежда Николаевна села в подходящую маршрутку. Проехав Исаакиевскую площадь, она попросила водителя остановиться у Чертогонского переулка.
– Какой такой Чертогонский? – переспросил смуглый джигит. – Моя не знай такой переулок! Скажешь, когда надо, мамаша!
За мамашу Надежда обиделась. Обычно в общественном транспорте ее называли дамой, в крайнем случае женщиной. Надежда искательно оглядела пассажиров, и тут же сухонькая старушка в вязаном оранжевом берете сообщила, что Чертогонский переулок будет сразу за Главным почтамтом.
Надежда Николаевна вышла из маршрутки, перешла дорогу и свернула в злополучный переулок. Вдруг навстречу ей из темной подворотни выскочил небритый мужик в растянутых на коленях тренировочных штанах и застиранной майке. Вытаращив на Надежду дикие, желтые, как у мартовского кота, глаза, он прохрипел:
– Не ходи туда, женщина! Я тебе исключительно как родной сестре говорю: не ходи!
– Это вы мне? – удивленно проговорила Надежда, отступая. Вокруг, как назло, не было ни души.
– А кому же? – мужик еще придвинулся, обдав Надежду запахом застарелого перегара и сырого мяса. – Тебе, тебе, женщина! Как своей родной сестре говорю: не ходи!
– Да куда же мне не надо ходить?
– Сама знаешь куда, – мужик перешел на интимный, доверительный шепот. – Знаешь, знаешь, по глазам вижу.
Тут из-за спины мужика появилась приземистая, коротко стриженная женщина в зеленой бесформенной куртке с воротником из чего-то кудлатого, розового и синтетического. Ловко ухватив мужика за локти, как опытный спецназовец хватает правонарушителя, она потащила его обратно в подворотню, при этом сурово выговаривая:
– Снова, козел нестриженый, с катушек сошел? Снова приключений на свою больную голову ищешь? Давно в «Скворечнике» не был? Так это я тебе быстро организую! Мне перевозку психическую вызвать – плевое дело, меня там уже как родную знают! Мне там уже годовой абонемент оформить предлагали!
– Зачем перевозку, Зинуля? – испуганно заныл мужик. – Зачем в «Скворечник»? Что я в этом «Скворечнике» не видал? Я, Зинуля, просто захотел этим… воздухом свободы подышать! Весна же, Зинуля! Весна без конца и без этого… без края!
– На своей законной жилплощади дыши! – доругивалась женщина, утаскивая мужчину в глубину подворотни, как тигрица утаскивает в логово растерзанную, но все еще сопротивляющуюся антилопу. Напоследок она заметила Надежду и крикнула ей:
– А ты что здесь стоишь любуешься? Своего мужика заведи, тогда и любуйся! А на чужих рот не разевай, а то получишь внеочередной билет к стоматологу!
Надежда Николаевна в растерянности проводила взглядом колоритную парочку. Она, конечно, знала, что «Скворечником» в городе называют расположенную в Удельной психиатрическую больницу имени Скворцова-Степанова. Но все равно семейная сцена, невольной свидетельницей которой она стала, оставила тягостное ощущение, и в ушах все еще звучал хриплый голос желтоглазого мужика:
«Не ходи туда, женщина!»
Она пожала плечами и двинулась вперед, разглядывая номера домов.
В конце концов, не будет же она обращать внимание на бред желтоглазого сумасшедшего.
В эту минуту она как раз увидела нужный номер дома – крутобокую восьмерку.
Правда, на этом доме красовалась солидная вывеска с несколько странным названием учреждения:
Но чуть ниже была прикреплена глянцевая картонка, на которой от руки было написано:
Надежда Николаевна толкнула тяжелую дверь и вошла в просторный вестибюль с мраморными полами и уходящим в глубину лесом колонн.
То есть сразу войти в вестибюль ей не удалось: перед ней оказалась рамка металлоискателя, как в аэропорту или в серьезном государственном учреждении. Сбоку от рамки скучал рослый охранник в черной униформе и с огромной кобурой на боку.
– Вы куда, гражданка? – грозно спросил охранник, окинув Надежду с ног до головы подозрительным взглядом.
– Вообще-то я в Музей чертей, – сообщила она, несколько оробев от такого серьезного приема.
– Проходите через рамку!
Надежда прошла через контур металлоискателя. Раздался тревожный звонок.
– Металлические предметы есть? – сурово спросил охранник.
Надежда открыла сумку и предъявила связку ключей, мобильник, пилочку для ногтей, случайно завалявшийся сувенирный магнит с видом Эйфелевой башни и уж совсем непонятно откуда взявшуюся открывалку для пива.
Охранник оглядел все это богатство, солидно кивнул и разрешил Надежде пройти внутрь.
– Музей вон там, – он указал ей на расположенную справа от входа лестницу, ведущую вниз.
– А скажите, – не удержалась Надежда Николаевна, – что такое ВНИИПНЯ и почему здесь на входе такая серьезная проверка? Неужели в Музее чертей имеются бесценные экспонаты?
– Музей ни при чем, – солидно ответил охранник, – а ВНИИПНЯ – это Всероссийский научно-исследовательский институт паранормальных явлений. Дамочка, – он доверительно понизил голос, – чтобы вам было понятнее: изучают всякую чертовщину. Призраков, к примеру, барабашек – пол-тер-гейст по-научному. В общем, разное мракобесие и колдовство.
– Да что вы говорите! – удивилась Надежда Николаевна. – А охрана зачем?
– А затем, что есть такое мнение, что все эти колдовские штучки можно использовать в оборонных и разведывательных целях! – важно произнес охранник. – А что это вы, гражданочка, интересуетесь? – в его глазах вспыхнул подозрительный блеск.
– Да я ничего, – стушевалась Надежда, – я вообще-то в музей направлялась…
– Так и идите в музей. – Охранник достал из кобуры банан, ловко очистил его и откусил половину.
Надежда спустилась по плавно изогнутой лестнице и оказалась перед дверью, на которой пылающими черно-красными буквами было выведено:
Такое название не показалось Надежде Николаевне слишком необычным и экзотическим. Давным-давно, в советские еще времена, она по профсоюзной путевке ездила в Литву и там, в Каунасе, была в музее с точно таким же названием. Должно быть, тогда этот музей проходил по разряду антирелигиозной пропаганды, но туристы охотно посещали его, чтобы взглянуть на изображения нечистой силы. Были там черти, кованные из чугуна, отлитые из бронзы, вырезанные из полудрагоценных камней и из обычного дерева, выдутые из цветного стекла. Были кружки и тарелки с изображением нагло ухмыляющейся рогатой физиономии. На память о посещении музея Надежда купила тогда маленького чугунного чертика с ехидно высунутым языком. Потом, правда, чертик исчез в неизвестном направлении, так на то он и черт.
Сегодня она надеялась увидеть что-то похожее на тот каунасский музей.
Она открыла дверь и оказалась в небольшой, скудно освещенной комнате с низким сводчатым потолком. Прямо перед ней за деревянной стойкой сидела приземистая, чрезвычайно расплывшаяся особа, удивительно напоминающая огромную жабу. Большой рот был сложен в подобие улыбки, на обвислых, покрытых неестественным румянцем щеках красовалось несколько внушительных бородавок. Крашенные в какой-то немыслимый зеленоватый цвет волосы собраны на макушке в игривый пучок, прихваченный зеленым бантом.
Судя по разложенным на стойке рекламным буклетам и кассовому аппарату, жабовидная особа была кассиршей.
На стене за спиной кассирши висела потемневшая от времени старинная гравюра, изображавшая трудовые будни ада. Веселые расторопные черти подбрасывали дрова под огромный кипящий котел, из которого торчали руки, ноги и головы грешников. Грешники тоже выглядели вполне жизнерадостно. Чуть в сторонке, как шеф-повар на кухне ресторана, стоял, наблюдая за процессом, крупный вальяжный черт с изогнутыми козлиными рогами.
– В музей пожаловали? – осведомилась кассирша. – Приобретайте билетик. Льготы имеются?
– Нет у меня никаких льгот! – возмущенно ответила Надежда, которая восприняла вопрос как намек на возраст.
– Чудненько, – жабий рот кассирши разошелся еще шире, как сумка-авоська перед овощным прилавком. – Если льгот не имеется, тогда с вас пятьдесят рублей.
Надежда полезла за кошельком, а кассирша, которой хотелось поговорить, продолжала:
– Такой у нас музей интересный, а народ совершенно не ходит! Не тянется к культуре, не хочет расти в духовном отношении! А у нас такие экспонаты имеются… Луций Ферапонтович, можно вас пригласить? У нас посетитель!
Откуда-то сбоку донесся сухой быстрый топоток, напоминающий цоканье козьих копыт на каменистой горной тропинке, и рядом с кассовой стойкой образовался худенький сгорбленный старичок в сильно потертом костюмчике с малиновой бархатной жилеткой и галстуком-бабочкой немыслимого тропического цвета. Довершали его облик аккуратная козлиная бородка и розовая лысина, обрамленная кокетливыми серебристо-черными локонами. Старичок опирался на черную тросточку с набалдашником в виде серебряной кошачьей головы с зелеными выразительными глазами. Собственные глаза старичка прятались за круглыми темными стеклами очков.
– Позвольте показать вам нашу экспозицию! – проблеял он, галантно шаркнув ножкой, после чего открыл перед Надеждой Николаевной дверь и провел ее в полутемный сводчатый коридор.
По стенам коридора были развешаны чучела крокодилов, сов и летучих мышей.
– Бр-р! – Надежда Николаевна передернула плечами. – Это что, ваша экспозиция? Какое отношение к чертям имеют эти бедные животные?
– Абсолютно никакого! – заверил ее экскурсовод своим блеющим голоском. – Просто в соседнем доме раньше располагалась мастерская таксидермиста…
– Совершенно верно, чучельника. Так вот, несколько лет назад таксидермист вышел на пенсию, мастерская закрылась, а невостребованные чучела он подарил нам. На добрую, так сказать, память, презент соседям. А мы их развесили здесь для создания настроения…
– Да уж, настроение они создают! – признала Надежда Николаевна, опасливо покосившись на крупного крокодила, который, казалось, смотрел на нее с аппетитом.
Ей стало как-то неуютно, и она прибавила шагу, чтобы не отставать от экскурсовода.
– Простите, – проговорила она, догнав его, – я не запомнила ваше имя-отчество…
– Луций Ферапонтович, – охотно повторил старичок.
– Редкое какое имя. Да и отчество!
– У нас в семействе эти имена традиционные. Луцием меня назвали в честь деда, он тоже был Луцием Ферапонтовичем, а батюшка мой, как вы понимаете, звался Ферапонтом Луциевичем. И так далее, так далее, до десятого колена. Конечно, может быть, и дальше, но до десятого я вам гарантирую.
С этими словами экскурсовод отдернул черную бархатную портьеру, пропуская Надежду Николаевну в большое круглое помещение, слабо освещенное несколькими свечами, которые были расставлены вдоль стен в закопченных канделябрах.
Дуновение воздуха от качнувшейся портьеры поколебало пламя свечей, и по комнате пробежали живые таинственные тени, придав и без того мрачному помещению совершенно устрашающий вид.
Из темных углов на гостью уставились горящие глаза невиданных демонов и чудовищ.
Надежда Николаевна всегда считала себя женщиной решительной, трезвой и здравомыслящей. В бытность свою инженером она не боялась начальника режимного отдела Прохора Виевича Упыренко и даже известную на весь институт вахтершу Зою Никитичну по кличке Зоя Космодемьянская, перед которой робел сам главный инженер Семен Аполлонович Плотва. Но в этом темном сводчатом помещении она испытала какой-то непонятный, мистический страх.
Надежда негромко вскрикнула и схватилась за плечо своего провожатого. При этом у нее возникло неприятное ощущение, что под потертым пиджаком старичка нет обычной человеческой плоти, а только сухие хрупкие кости.
Луций Ферапонтович протянул руку, щелкнул выключателем, и комната озарилась ярким электрическим светом.
– Прошу меня извинить, – произнес он с едва скрытым удовольствием. – Забыл, какое впечатление производит эта комната на неподготовленного человека.
При этом губы его тронула легкая усмешка, и Надежда Николаевна поняла, что этот драматический эффект был частью заранее обдуманного представления.
– Итак, позвольте познакомить вас с нашей экспозицией, – заговорил экскурсовод хорошо поставленным голосом. Он встал в третью позицию, изящно отставил свою тросточку и произнес: – Для начала хочу обратить ваше внимание на то, что хотя наш музей и называется Музеем чертей, такое несерьезное на первый взгляд название не должно вводить в заблуждение. Наш музей не относится к тем сомнительным учреждениям, которые предлагают на потребу публики вульгарные поделки, кустарные изделия и дешевую сувенирную продукцию. Можете быть уверены: в нашей экспозиции представлены только подлинные объекты и артефакты, имеющие непосредственное отношение к многовековым контактам человечества с тем, не побоюсь этого слова, высшим существом, которому мы обязаны многими тайными знаниями.
– Вы имеете в виду. – начала Надежда, но экскурсовод поднес палец к губам, призывая ее к молчанию:
– Тс-с! Он не любит, когда его называют по имени. Но если вас интересуют обычные, банальные черти, то вот, пожалуйста, для вас имеется соответствующая продукция, – и он показал стеллаж, заставленный знакомыми Надежде чугунными, деревянными и керамическими чертиками. Чертики были забавные и нисколько не страшные: один из них показывал язык, другой, казалось, специально для нее состроил уморительную гримасу.
– Но я вижу, что вы пришли сюда не за этим! – с пафосом проговорил Луций Ферапонтович. – По вашему лицу я вижу, что вы пришли сюда в поисках подлинного знания!
С этими словами он подвел Надежду Николаевну к первой от двери витрине.
Здесь под толстым стеклом лежал серый камень с отчетливым отпечатком раздвоенного копыта.
– Перед вами самый древний из наших экспонатов. Это так называемое Чертово копыто из деревни Ведьмин Бор Нижегородской губернии. Отпечаток на камне датируется пятым тысячелетием до нашей эры. Местные жители поклонялись ему испокон веков, а до распространения христианства даже приносили ему человеческие жертвы… По неподтвержденным, но вполне заслуживающим доверия сведениям, еще в 1860-е годы в жертву Чертову копыту был принесен мелкий чиновник губернской управы, проводивший перепись населения. Более того, скажу вам по секрету, – экскурсовод понизил голос и огляделся по сторонам, как будто опасался, что его подслушивают, – всего пятнадцать лет назад при очень подозрительных обстоятельствах исчез бухгалтер сельсовета Опупеев…
– Надо же! – Надежда удивленно разглядывала камень. – А с виду обычное козье копытце…
– Что вы, – экскурсовод тонко улыбнулся. – Этот отпечаток изучали сотрудники Зоологического института и однозначно заявили, что он не мог быть оставлен никаким представителем отряда парнокопытных. Ни ныне живущим, ни вымершим.
– Что вы говорите! – Надежда взглянула на камень с еще большим уважением.
– А вот здесь вы можете увидеть первый по времени артефакт, самое раннее рукотворное изображение, так сказать, нашего главного героя. – Старичок перешел к следующей витрине и показал Надежде небольшую фигурку, с большим искусством вырезанную из плотной желтоватой кости. Фигурка представляла собой сгорбленное существо на двух кривых ножках с копытцами, рогатой головой и козлиной бородкой. Надежда Николаевна невольно взглянула на экскурсовода и отметила его несомненное сходство с артефактом.
– Это так называемый неолитический Вельзевул, – пояснил Луций Ферапонтович. – Фигурка вырезана из бивня мамонта и датируется серединой второго тысячелетия до нашей эры. Служила объектом поклонения первобытных племен, кочевавших в верховьях реки Подкаменной Балбески.
– Выходит, этой фигурке больше трех тысяч лет, – с невольным уважением проговорила Надежда Николаевна. – И такая удивительно тонкая работа!
– Вы правы, – подтвердил старичок. – Особенно восхищает поразительное сходство с оригиналом.
– С оригиналом? – удивленно переспросила Надежда. – Но кто же его видел, оригинал-то?
– Кое-кто видел! – проговорил экскурсовод с таинственным и значительным видом.
Они перешли к следующей витрине, и Луций Ферапонтович продолжил свою лекцию:
– В этой части экспозиции представлены подлинные инструменты специалистов по прямому контакту с, прошу меня извинить, нечистой силой: парадный бубен эскимосского шамана, его ритуальное облачение и головной убор.
Надежда внимательно осмотрела потертый кожаный бубен, увешанный медными побрякушками и монетами, среди которых она заметила вполне современную монетку в десять центов, а также сложную конструкцию из конского волоса и птичьих перьев, вполне способную служить головным убором.
– В этой же витрине вы видите рабочее помело с автоматической коробкой передач и прочие аксессуары профессиональной ведьмы второй половины XX века. По совместительству она исполняла обязанности учителя истории и завуча средней школы в одном из небольших городов Ленинградской области. Кстати, дважды была удостоена благодарности РОНО и почетной грамоты Министерства образования.
Надежда с интересом взглянула на аккуратную метлу с отчетливым чернильным штампом на черенке «Школа № 44». Рядом с метлой располагались тщательно начищенная медная ступка с пестиком и стеклянная банка с притертой крышкой, наполненная, несомненно, мышиными хвостами.
– Кстати, хочу обратить ваше внимание на тот интересный факт, что в этой благородной профессии очень распространены трудовые династии. Так, родная дочь этой ведьмы в полной мере унаследовала материнский талант. Правда, по совместительству она не педагог, а сотрудник районной налоговой инспекции, но ведьма из нее получилась ничуть не хуже, чем из матери.
– Ее оборудование тоже представлено в вашем музее? – поинтересовалась Надежда.
– Что вы, – экскурсовод снисходительно улыбнулся, – она пока активно практикует, так что все ее рабочие инструменты в деле. Но мы провели с ней предварительные переговоры, и она обещала передать нам все свое оборудование, как только прекратит частную практику и выйдет на заслуженный отдых.
– За вознаграждение, конечно? – уточнила Надежда.
– Вовсе нет, – в голосе экскурсовода зазвенела обида. – Для настоящего профессионала большая честь передать свои инструменты или личные вещи в наш музей. Ведь это свидетельство действительного профессионального признания!
– И что, в наши дни еще много специалистов этого, так сказать, профиля?
– Еще как! – удовлетворенно подтвердил Луций Ферапонтович. – Вы не представляете, сколько вокруг вас практикующих ведьм!
– Да, – задумчиво проговорила Надежда Николаевна, что-то про себя подсчитывая, – только в нашем подъезде я, пожалуй, знаю трех… или даже четырех…
– Но те, о ком мы сейчас говорим, не настоящие профессионалы, это, скажем так, ведьмы средней руки. Вы же понимаете, что в каждой профессии, в каждом виде спорта, в каждом искусстве есть неудачники, как сейчас говорят, лузеры, есть серенькие середнячки и есть звезды. Так вот, только звезды, только те, кому удалось вступить в прямой, непосредственный контакт с нашим главным героем, – только они удостаиваются чести попасть в экспозицию нашего музея. Вот, например, здесь вы видите личные вещи мадам де Монтеспан, фаворитки французского короля Людовика XIV, – экскурсовод подвел ее к очередной витрине, в которой лежали черные кружевные перчатки и полумаска из черных перьев. – Вот уж была звезда так звезда! Не меньше сорока раз проводила настоящую черную мессу! С самим была, можно сказать, на короткой ноге, неоднократно удостаивалась аудиенции… Сколько невинных душ загубила – страшное дело!
– Да что вы говорите? – ужаснулась Надежда Николаевна. – Кажется, я о ней читала. И кино смотрела…
– А вот вещички одного еще более известного господина. Джузеппе Бальзамо – слышали о таком?
– Вроде бы знакомое имя, – задумалась Надежда Николаевна. – Хотя не могу вспомнить…
– Более известен под именем графа Калиостро, он же граф Сен-Жермен. Были у него и еще имена, всех не упомнишь!
– Что, он тоже… крупный специалист?
– Да, один из самых выдающихся! – с уважением проговорил Луций Ферапонтович.
– А я думала, он был шарлатан и самозванец.
– Как можно! Звезда, настоящая звезда первой величины! Правда, кончил плохо, да в этой профессии такое нередко случается. Профессиональный риск, знаете ли.
Надежда с интересом осмотрела витрину с вещами графа Калиостро. Здесь были красивая фарфоровая табакерка, черепаховый лорнет, пара лайковых перчаток и массивный золотой перстень-печатка с масонским символом.
– А это что, тоже экспонат?
На этот раз Надежда разглядывала вольготно свернувшегося на отдельном возвышении, как на постаменте, огромного угольно-черного кота с пылающими изумрудно-зелеными глазами. Кот был совершенно неподвижен, даже глаза его не мигали, и Надежда Николаевна долго не могла решить, живой он или это мастерски изготовленное чучело, еще один образчик искусства таксидермиста.
– Нет, что вы, – Луций Ферапонтович снисходительно улыбнулся, – это не экспонат, это скорее наш сотрудник, один из старейших работников музея. Он здесь служит с самого основания. Бегемот, поздоровайся с посетительницей!
– Конечно, Бегемот, – пробормотала Надежда Николаевна, – я нисколько не сомневалась…
Кот мягко спрыгнул со своего постамента и подошел к посетительнице. Он хотел было потереться о ее ногу, но внезапно фыркнул, распушил усы и попятился.
– Что ты, Бегемотик? – забеспокоился экскурсовод. – Что тебе не понравилось?
– Он, наверное, почувствовал запах Бейсика, – ответила за кота Надежда.
– Бейсика? – с интересом переспросил Луций Ферапонтович. – Кто такой Бейсик?
– Так моего кота зовут.
– А он случайно не черный? Люблю, знаете ли, черных котов! Таких, знаете, крупных, пушистых…
– Случайно рыжий. Я как раз рыжих предпочитаю. Но тоже крупный и пушистый. Так вы серьезно говорите, что Бегемот – ваш сотрудник? И какие же у него служебные обязанности?
– Самые разнообразные! Прежде всего, как и положено порядочному коту, он присматривает за мышами и крысами. Помещение у нас подвальное, дом старый, дореволюционный, так что сами понимаете: грызунов много, а некоторые экспонаты слишком хрупкие. И если бы не Бегемот…
– А я думала, что ваш музей находится, так сказать, под особой охраной!
– Да что вы! У самого столько забот – где ему за грызунами присматривать! Да и не по чину это. Но Бегемот не только по части грызунов. У нас однажды серьезная история приключилась: ночью в музей проник злоумышленник.
– Как? – удивилась Надежда. – К вам ведь просто так не попадешь, у вас такая охрана серьезная, даже металлоискатель стоит, как в аэропорту! Муха, и та не пролетит.
– Тем не менее злоумышленник сумел как-то пробраться. Может быть, прошел днем под видом обычного посетителя и спрятался где-нибудь в укромном месте, а ночью вылез и попытался похитить кое-что из экспонатов.
– Кому же могли понадобиться ваши экспонаты? – Надежда удивленно огляделась по сторонам. – Вроде у вас в экспозиции нет драгоценностей и произведений искусства!
– А вот в этом вы неправы. Во-первых, для человека понимающего все наши экспонаты чрезвычайно ценны. Во-вторых, все они представляют большой исторический интерес. И в-третьих, некоторые имеют и художественную ценность. Но я хочу досказать историю неудавшегося ограбления.
Луций Ферапонтович наклонился и ласково почесал кота за ухом. Тот умильно мурлыкнул и высокомерно взглянул на Надежду своими изумрудными глазами.
– Так вот, когда мы погасили свет, заперли дверь и ушли из музея, злоумышленник выбрался из укрытия и хотел уже приступить к своему черному делу. Но не успел ничего похитить, потому что в дело вмешался Бегемот.
– Но он же кот, а не сторожевая собака!
– Тем не менее. Он спрыгнул со шкафа прямо на голову грабителя и вцепился в нее когтями. Негодяй совершенно обезумел от неожиданности, попытался убежать, но ослеп от боли, потерял ориентацию в пространстве и метался по музею, натыкаясь на стены и шкафы, пока на шум не прибежали охранники из ВНИИПНЯ, которые и задержали злоумышленника. Вот такой у нас героический Бегемот! Он любой сторожевой собаке сто очков вперед даст!
Кот мяукнул, выгнул спину верблюдом и глянул на Надежду с законной гордостью.
А Надежда Николаевна с опаской посмотрела на его когтистые лапы. Она хорошо знала, какие острые и длинные когти у Бейсика, и ничуть не сомневалась, что Бегемот вооружен еще лучше.
– Да, и кем же оказался этот незадачливый злоумышленник? – спохватилась она. – Случайный грабитель, который хотел поживиться здесь чем-нибудь ценным, или любитель нечистой силы, позарившийся на какой-нибудь магический артефакт?
– К сожалению, это осталось неизвестным, – ответил со вздохом Луций Ферапонтович. – Злоумышленник пропал, и допросить его не удалось.
– Как пропал? – удивилась Надежда Николаевна. – Вы же сказали, что его поймали охранники.
– Да поймать-то поймали, – неохотно признался экскурсовод, – но пока думали, что с ним делать, он как-то улизнул.
– Что ж ты за ним не уследил? – сказала Надежда Бегемоту, который внимательно слушал разговор.
Кот недовольно фыркнул и величественно удалился, подняв хвост, как боевое знамя.
– Да, кстати, – напомнила Надежда Николаевна. – Вы говорили, что у вас есть экспонаты, представляющие большую художественную ценность.
– А как же! – оживился Луций Ферапонтович. – Как раз к ним я вас и веду.
Он прошел в глубину зала и подвел гостью к стене, увешанной старинными гравюрами в потемневших от времени рамах.
Приглядевшись к этим гравюрам, Надежда невольно попятилась, настолько мрачные и страшные сцены были на них изображены.
На первой два свирепых солдата в средневековых доспехах тащили по грязи растрепанную босую женщину в разодранном платье. Женщина рыдала и отбивалась, но рейтары были неумолимы. На заднем плане виднелись мужчины, женщины и дети, которые, переговариваясь, показывали пальцами на несчастную.
На следующей гравюре эта же женщина стояла перед несколькими пожилыми монахами, с суровым видом взирающими на нее. Один из них что-то гневно говорил подсудимой. На столе перед монахами лежала большая книга в кожаном переплете.
– Как вы понимаете, – пояснил Луций Ферапонтович, – здесь изображен арест женщины, подозреваемой в колдовстве, и суд над ней. На столе перед судьями-инквизиторами лежит знаменитая книга «Молот ведьм» – подробная средневековая инструкция о том, как вести следствие по таким процессам.
– Да, слышала кое-что об этой книге.
– Можете представить: она издавалась сотни раз на всех европейских языках, даже в наше время! Сейчас, конечно, как курьез, литературная диковинка, характеризующая средневековые нравы, а не как руководство к действию. А когда-то это была настольная книга каждого инквизитора! Кстати, в нашей экспозиции есть хорошо сохранившееся издание XVI века. Большая редкость!
Они перешли к следующей гравюре.
На ней те же суровые монахи наблюдали с берега за тонущей женщиной. Из воды торчали только голова и вытянутая рука, но никто из присутствующих не спешил на помощь несчастной.
– Это так называемый суд Божий, – пояснил экскурсовод. – Женщину, подозреваемую в сношениях с сатаной, бросали в воду и смотрели, что произойдет. Если тонула, значит, невиновна, все обвинения с нее снимались, и ее хоронили на кладбище, в освященной земле, как порядочную христианку. Если же ей удавалось выплыть, тогда судьи считали, что дело не обошлось без колдовства, что ей помог сам дьявол и что для подсудимой остался один путь – на костер. Бывали и другие варианты испытаний. Например, обвиняемой давали выпить яду – если умерла, значит, невиновна, а если уцелела, ее ждал костер…
– Ужас какой! – поразилась Надежда. – Выходит, у несчастной женщины не было никаких шансов. Так или иначе, ее ждала смерть: или в воде, или от яда, или в пламени.
– Именно так! – подтвердил Луций Ферапонтович с непонятным энтузиазмом. – А вот здесь мы видим последний, завершающий акт трагедии.
На финальной гравюре те же инквизиторы с торжествующим видом окружали огромный костер, в пламени которого корчилась несчастная. Перед самым костром стоял священник в длинной сутане, с высоко поднятым распятием и открытой Библией в свободной руке. На заднем плане виднелись многочисленные зрители, любовавшиеся казнью.
– И находились же желающие смотреть на такое ужасное зрелище!
– Еще как находились! – подтвердил экскурсовод. – Жизнь в те времена была скучной, однообразной – ни театра, ни кино. А здесь все какое-то развлечение. Посмотреть на казнь нередко собирались тысячи людей, все жители города, а иногда и из других городов приходили любопытные. Предприимчивые горожане торговали хорошими местами, откуда мучения жертвы были особенно хорошо видны. Здесь же торговали разносчики всяких лакомств и мелких товаров, водоносы, промышляли фокусники, балаганные шуты и карманные воры, здесь назначали встречи влюбленные. Словом, публичная казнь была настоящим событием в жизни города.
– Какая дикость! – ужаснулась Надежда. – Смотреть на человеческие мучения и получать от этого удовольствие.
– Вы правы. И искусство палача заключалось как раз в том, чтобы заставить жертву мучиться как можно дольше. Правда, иногда палача удавалось подкупить. Если у жертвы или ее родственников были деньги, палачу тайком передавали изрядную сумму, и он подбрасывал в костер ядовитые травы, чтобы осужденная умерла быстро, без мучений. Или незаметно передавал ей яд.
– Значит, и тогда была коррупция, – вздохнула Надежда. – А я-то думала, что это болезнь нашего времени.
– Увы, это зло существовало всегда. Все семь смертных грехов сопровождали человека с первых дней истории.
– Вы сказали, что это завершающий акт трагедии, – напомнила Надежда экскурсоводу. – Но вот здесь же еще одна картинка…
Действительно, на той же стене, где висела гравюра с изображением казни, находилась еще одна картина – именно не гравюра, а небольшое живописное полотно, сильно поврежденное временем. Картина явно нуждалась в реставрации: она была темной, закопченной. И все равно от нее исходило ощущение какой-то мистической жути.
– Да, вы правы, – подтвердил Луций Ферапонтович. – Все вовсе не заканчивается казнью. Как считали в Средние века, да и не только, после смерти грешников и грешниц ожидают новые муки, еще более страшные. Поэтому инквизиторы говорили, что действуют исключительно из человеколюбия, земными мучениями пытаются освободить несчастных от куда более страшных и, что самое главное, вечных страданий. Пламенем костра очищают их души, чтобы те пришли в иной мир без груза грехов…
– Вы хотите сказать, что здесь изображен ад? – спросила Надежда, поближе подойдя к картине.
– Совершенно верно! – экскурсовод потер руки. – Хотя эта картина не входит в цикл гравюр, который мы с вами только что осмотрели, и попала к нам в музей случайно, мы решили, что она хорошо впишется в нашу экспозицию и логично завершит описание трагической судьбы нашей, так сказать, героини…
Надежда внимательно вгляделась в этот экспонат.
Действительно, здесь был изображен ад.
Но в отличие от картины над рабочим местом кассирши на этой не было ничего смешного. Сквозь копоть, сквозь напластования времен на Надежду смотрели чудовища, словно порожденные кошмарным сном живописца. Свиная голова с огромными окровавленными клыками передвигалась на коротких кривых ножках, преследуя бородатого карлика с тремя ногами. Громадное насекомое разевало львиную пасть, пытаясь проглотить двухголовую женщину. Жуткий пузырь без рук и ног пожирал создание из одной ноги и огромного розового уха. В центре картины ворочалось в грязи нечто невообразимое – клубок извивающихся червей с вылупленным кровавым глазом, злобно взирающим на окружающую нечисть. Все эти чудовища терзали, пожирали, мучили друг друга, и картина словно сочилась страданием, ненавистью и злобой.
– Ужас какой! – проговорила Надежда вполголоса и невольно передернула плечами, как от озноба.
– Не так ужасна картина, как ужасен сам ад и населяющие его твари, – наставительно поднял палец экскурсовод. – Но эти ужасные твари – лишь мелкие прислужники того, кто…
– Луций Ферапонтович! – послышался вдруг из коридора приглушенный женский голос.
Надежда Николаевна оглянулась и увидела в коридоре кассиршу музея, ту самую, похожую на раскормленную жабу. Кассирша делала руками какие-то странные знаки и подмигивала Луцию поочередно обоими глазами.
– Что случилось, Марфа Матвеевна? – осведомился он.
– Кровопийца пришел! – прошипела кассирша трагическим шепотом.
– Он, злодей! Сейчас сюда заявится. Только на вас вся надежда, только вы с ним можете сладить!
– Как, разве сегодня вторник? – экскурсовод заморгал, зашевелил губами, будто что-то подсчитывая.
– Вторник, вторник! – закивала кассирша.
– Прошу меня извинить, – Луций Ферапонтович галантно поклонился Надежде. – Дела, знаете ли! Но я надеюсь управиться быстро, так что вы не уходите, мы с вами еще не все осмотрели. Можно сказать, впереди самое интересное.
– А кого это ваша кассирша называет кровопийцей? – заинтересовалась Надежда Николаевна.
Ей казалось, что, с учетом местной специфики, это должен быть какой-то особенный персонаж.
– Да вы не относитесь к этому всерьез, – усмехнулся экскурсовод. – Это у Марфы Матвеевны с ним сложные отношения, а так это самый обычный человек, начальник административно-хозяйственного отдела ВНИИПНЯ господин Беневоленский. Между прочим, милейший человек…
В это самое время в дверях зала появился высокий седой мужчина лет пятидесяти, в аккуратно отглаженном сером костюме и дорогих итальянских ботинках. На лице его было выражение брезгливого удивления, как будто он никак не мог понять, как это его сюда занесло.
Луций Ферапонтович бросился ему навстречу и воскликнул с наигранной радостью:
– Никак Анатолий Васильевич почтил нас своим вниманием! Чем обязаны?
– Прекрасно знаете чем, – отозвался вошедший. – У нас с вами когда истек договор аренды?
– Как это истек? – заволновался экскурсовод. – Вы же знаете, аренда по апрель две тысячи двадцать пятого.
– Вот только не надо меня за нос водить! Никакого не двадцать пятого, а пятнадцатого.
– Что вы, Анатолий Васильевич! – экскурсовод замахал руками в притворном ужасе. – Как это может быть, что пятнадцатого? Это никак не может быть! Я ведь точно знаю, что двадцать пятого.
– Говорю вам, что пятнадцатого! – кипятился Беневоленский. – А это значит, что она давно закончилась и вы должны…
– Никак такого не может быть! – не сдавался упорный Луций Ферапонтович. – Вы, наверное, плохо посмотрели, вы, наверное, просто двоечку не разглядели…
– Нечего из меня дурака делать! – окончательно рассердился начальник. – Давайте вместе посмотрим, какая там двоечка!
– Давайте, давайте! – отчего-то обрадовался экскурсовод и достал из кармана круглые часы на цепочке. – Давайте посмотрим!
– Что вы мне показываете? – нахмурился Анатолий Васильевич. – Зачем мне ваши часы?
– А вот вы взгляните: который час? – странным вкрадчивым голосом проговорил Луций Ферапонтович и поднес часы к самым глазам начальника. Тот удивленно взглянул на старинный циферблат и словно приклеился к нему взглядом.
Экскурсовод начал медленно ритмично раскачивать часы, негромко приговаривая:
– Раз-два – голова! Три-четыре – это гири! Пять-шесть – можно сесть! Семь-восемь – очень просим!
Кассирша, незаметно появившаяся за спиной Беневоленского, подставила ему стул с кривыми капризными ножками, и Анатолий Васильевич опустился на него, не отводя взгляда от качающихся часов.
Луций Ферапонтович проговорил ласковым ненатуральным голосом:
– И незачем так волноваться! Вы же знаете, что дважды два четыре и аренда у нас с вами бессрочная. А если у вас будут какие-то проблемы, всегда можете ко мне приходить. У меня всегда найдется для вас время. Но только по вторникам. А сейчас вы можете проснуться. Девять-десять – тесто месят!
Беневоленский захлопал глазами, встал со стула, взглянул на свои собственные часы и ахнул:
– Ой, засиделся я с вами, а меня уже давно директор ждет! Ладно, значит, договорились: во вторник я к вам зайду и мы наконец решим все наши проблемы!
– Непременно! – напутствовал его Луций Ферапонтович. – Только не забудьте: во вторник!
«Ну и жук этот Луций! – восхищенно подумала Надежда Николаевна, наблюдая из укромного уголка за всеми этими манипуляциями. – Как он ловко провел начальство!»
Но тут же она представила, как Луций Ферапонтович, мягко улыбаясь, раскачивает свои часики перед ее носом. Еще загипнотизирует и внушит что-нибудь нехорошее. Или заставит забыть, к примеру, кота Бейсика. И вручит черного котенка, сам же говорил, что любит только черных котов. Нет, от этого экскурсовода нужно держаться подальше.
И Надежда Николаевна решительно шагнула к выходу. Ей удалось уйти незамеченной, пока Луций Ферапонтович переговаривался о чем-то с кассиршей.
Надежда направилась к перекрестку, чтобы поймать маршрутку. Настроение было так себе. Конечно, интересно было побывать на экскурсии, она узнала для себя много нового, повысила, так сказать, свой культурный уровень. Но по интересующему ее делу ничего не выяснила. Каким образом этот музей связан с ее соседкой по квартире? Точнее, с бывшей соседкой, Верой Анатольевной Мельниковой? Хм, Анатольевной… А как звали того типа, которому экскурсовод так удачно задурил голову с помощью гипноза?
У Надежды Николаевны всегда была хорошая память на лица и имена, так что сейчас она без труда вспомнила, что того типа кассирша называла Анатолием Васильевичем. Что ж, это, наверное, простое совпадение: Анатолий – имя распространенное.
Надежда тяжко вздохнула и остановилась на перекрестке. Маршрутка пролетела мимо, потому что она забыла поднять руку, и Надежда еще больше расстроилась. Задул сильный ветер, и соринка попала в левый глаз. Пришлось отвернуться, чтобы достать платок. Неожиданно рядом остановилась большая темная машина, и густой бас проговорил с сильным кавказским акцентом:
– Дама, садись в машина, я тэбя довэзу, куда надо!
– Никуда мне не надо! – выпалила Надежда, отскочив от края тротуара. – Езжай своей дорогой!
– И дэнег нэ возьму! – не унимался водитель.
– Тем более езжай мимо, а то полицию позову! Я к незнакомым мужчинам не сажусь!
– Надюха, ты меня не узнала, что ли? – кавказский акцент куда-то подевался, а голос показался Надежде удивительно знакомым. Она удивленно повернулась к водителю, вгляделась и радостно выпалила:
За рулем машины сидел, давясь от смеха, Шурик Дьяков, давний, еще институтский приятель Надежды.
Шурик был у них в институте старостой курса и пользовался всеобщей любовью и уважением. Он был маленький, крепенький и основательный, как боровичок, но никаких комплексов из-за своего роста не испытывал. Он всем помогал, всех опекал, всюду успевал без суеты и лишнего шума и все делал вовремя. Все его любили: и студенты, и преподаватели, и даже старая грымза Невидалова, которая преподавала физику и ходила на занятия с палкой, за что и получила у студентов кличку Лямбда Пополам.
Когда на втором курсе Ленка Самохвалова из тринадцатой группы, одинокая иногородняя девчонка, заболела тяжелым воспалением легких, Шурик тут же выяснил, в какой больнице она лежит, и каждый день носил ей фрукты и калорийную еду. Кстати, сам он тоже был иногородний, жил очень бедно и на передачи для Ленки зарабатывал, разгружая по ночам вагоны.
А когда на четвертом курсе Людка Крапивина родила, а ее парень Олег Шувалов с кафедры электронных цепей сделал вид, что не имеет к этому событию никакого отношения, тот же Шурик сначала пытался втолковать Шувалову азы порядочности, а когда понял, что это безнадежно, собрал среди однокурсников денег, купил все необходимое для ребенка, встретил Людмилу из роддома и привез в отдельную комнату в общежитии, которую чудом сумел для нее выбить.
Причем стоит добавить, что ни к Ленке, ни к Людмиле у Шурика не было никакого, что называется, личного интереса. Он как влюбился на первом курсе в Ирку Звягинцеву с параллельного потока, так и сохранял ей преданность до самого диплома.
А там уж они поженились. Ирка была выше Шурика на голову, но, что характерно, никогда не смотрела на него свысока.
Таких случаев, как с Ленкой и Людой, на его счету были десятки. Все в институте знали, что на Шурика можно положиться. В общем, он был просто очень хорошим человеком.
Сам он был родом из старинного города Плескова, после окончания института с молодой женой вернулся домой, и с тех пор Надежда его не видела.
Прошло страшно подумать сколько лет, но Надежда узнала Шурика моментально. Он почти не изменился: то же круглое добродушное лицо, та же широкая приветливая улыбка, только в волосах пробились серебристые нити.
– Здорово я тебя разыграл? – веселился Шурик, разглядывая Надежду. – А ты купилась, купилась!
– Ничего я не купилась, – фыркнула она. – Я уже не в том возрасте, чтобы ко мне приставали на улице.
– Да брось, Надюха, отлично выглядишь! Если бы не моя Ирка, я бы за тобой непременно приударил!
– Ты скажешь тоже, – Надежда невольно зарделась от удовольствия, хотя и понимала, что все неправда. – А ты-то какими судьбами здесь?
– Да по делам приехал. Бизнес, знаешь… А что, мы так и будем с тобой на улице разговаривать? Поехали посидим где-нибудь, у меня есть пара часов.
– А поедем! – легко согласилась Надежда. – Что, в самом деле, сто лет не виделись!
Через пятнадцать минут они уже сидели на Петроградской стороне в уютном итальянском ресторанчике, оформленном под деревенскую тратторию где-нибудь в Тоскане или в Ломбардии. Расторопная розовощекая официантка приняла заказ, поставила на стол корзинку свежего, только что испеченного хлеба и глиняный кувшин молодого вина и удалилась. Шурик наполнил бокалы и проговорил со своей такой знакомой улыбкой:
– За встречу, Надюха!
Надежда отпила глоток и почувствовала аромат весеннего сада, аромат молодости, услышала пение птиц. Ей вдруг стало ясно, что в жизни будет еще много хорошего. Она взглянула сквозь бокал на свет. Золотистая жидкость придавала всему живой солнечный оттенок, и жизнь показалась куда лучше, чем была еще час назад.
– Как живешь? – спросил Шурик, внимательно разглядывая ее. – Чем занимаешься? Как на семейном фронте?
– На семейном фронте у меня порядок. Дочка, правда, живет с семьей на Севере, видимся редко. Муж у меня очень хороший… Я вообще-то второй раз замужем, но это не важно. Кот, опять же, замечательный… А с работы я ушла: сначала сократили, а потом муж сказал, что оно и к лучшему, зарабатывает он вполне прилично, так что я сейчас самая обычная домохозяйка.
При этих словах она почувствовала что-то вроде неловкости или даже вины, но Шурик, как всегда, оказался на высоте.
– Так это же здорово! – воскликнул он с совершенно искренней радостью. – Я так считаю, что дом и семья – лучшее занятие для женщины и в звании домохозяйки нет ничего зазорного. Слушай, а приезжай с мужем к нам в Плесков! Ты давно у нас была?
– Давно! – честно призналась Надежда. – Еще в школе.
Их возили на экскурсию в десятом классе, и она вспомнила зеленые берега реки Плесны, старинные церкви с куполами, уютные домики с цветущими палисадниками… Вспомнила, как там, на берегу Плесны, она целовалась с одноклассником… как же его звали? Сережа? Виталик?
– У нас здорово! А я вас устрою со всеми удобствами. У меня же там свой пансионат, есть отдельные домики для тех, кто любит тишину и уединение, есть большое здание для более активных, ресторан, боулинг… Нет, вы просто обязательно должны к нам приехать! Наши многие уже у меня побывали. Плесков – один из самых красивых городов страны, и ехать-то к нам из Питера всего ничего, каких-нибудь три-четыре часа.
– Правда, надо как-нибудь выбраться. Хотя Саша очень много работает…
– Сейчас все много работают, но надо же когда-то и отдыхать! – Шурик загорелся этой идеей, глаза его блестели. – Обязательно приезжайте! У нас так красиво, особенно весной, когда цветут яблоневые сады. А какие у нас церкви! Когда звонят колокола и звон плывет над городом – такое чувство, что живешь в раю! А какой у нас прекрасный музей! Такого собрания древнерусской живописи больше нигде не найдешь…
– Шурик, ты просто гений рекламы! – рассмеялась Надежда. – Расхваливаешь свой город так, что скоро от туристов отбоя не будет.
– Это ты брось, Надя, – Дьяков стал серьезным. – Я свой родной город без всякого бизнеса всегда хвалить буду, я там родился и всю сознательную жизнь прожил. Учиться только уезжал, и то лета дождаться не мог.
– Да знаю я, знаю, – улыбнулась Надежда. – Но отдыхать мы с мужем к тебе обязательно соберемся. Странно, столько лет не виделись и именно сейчас встретились. А я как раз о вашем городе недавно от одной знакомой слышала. Что-то там у вас в музее произошло, не помню…
Надежда бросила камень наугад – вдруг попадет? И не ошиблась.
– Ой, у нас такая история была совсем недавно! – оживился Шурик. – Весь город всполошился!
– Ну-ка, ну-ка, – насторожилась Надежда Николаевна, – давай поподробнее.
– Ой, Надя, верно о тебе говорили, что ты сама не своя, когда заходит речь о всяких преступлениях! – хохотнул Шурик. – Знаю, что хлебом тебя не корми – дай ввязаться в какой-нибудь криминал. Ничего ты не боишься: ни бандитов, ни полиции, ни уголовных авторитетов.
– Кто же это тебе, интересно, такое наговорил? – ощетинилась Надежда.
– Моей Ирке Танька Коноплева рассказала, она к нам летом с мужем приезжала.
– А она-то откуда знает?
– Ага, не отпираешься, – захохотал Шурик и налил Надежде еще вина. – Ладно, выпей, а мне хватит. Если просишь – расскажу. – Он устроился поудобнее и продолжил: – История криминальная была, но, к счастью, все обошлось. Какие-то мерзавцы украли из нашего музея одну из лучших икон – Спаса Нерукотворного. Московская школа, XV век. Наверняка гастролеры, потому что ни у кого из местных не поднялась бы рука на эту святыню. К счастью, закончилось все благополучно, икона нашлась.
– Нашлась? – переспросила Надежда.
– Именно. Я случайно знаю подробности дела, потому что Костя Винтиков, майор, который занимался этой кражей, мой, можно сказать, родственник, Иркин двоюродный брат. Так что информация из первых рук.
Вот что там произошло. Как задним числом установило следствие, злоумышленники проникли в музей поздно ночью. Как им это удалось, осталось неизвестным. Сигнализация была на всех дверях и окнах, но она почему-то не сработала. Пробравшись в зал, где хранилась бесценная икона, грабители сняли ее со стены.
Вынести ее из музея ночью они не смогли или не решились и спрятали до утра в кладовке, где музейная уборщица тетя Глаша держала свои ведра, щетки и прочий инвентарь. Видимо, преступники рассчитывали прийти в музей на следующий день и каким-то образом вынести икону за пределы здания.
Но в их планы вмешался случай.
На следующий день тетя Глаша поругалась со своим сожителем Василием и явилась на работу рано утром, причем в самом отвратительном настроении. Заглянув в свою кладовку, она увидела завернутую в холстину доску и тут же набросилась на проходившего мимо заместителя директора Аристарха Неплюева.
Неплюев уже обнаружил исчезновение бесценной иконы, принял двойную дозу валидола и теперь шел к директору, чтобы сообщить ему о катастрофе и обсудить первоочередные меры. Он нисколько не сомневался, что всю вину взвалят на него, и теперь гадал, чем все закончится: посадят его пожизненно или суд ограничится двадцатью годами строгого режима.
– Снова ко мне в кладовку всякую дрянь сваливают! – кричала тетя Глаша закаленным в скандалах голосом. – У меня не помойка! Лень вам свое старье до мусорки дотащить, бросаете где ни попадя! А я старый человек и вся насквозь больная! И я не какая-нибудь, чтобы за вами прибираться! У меня есть свои обязанности, а что сверх – за то должны сверхурочные платить!
– Отвяжись, тетя Глаша, не до тебя, – отмахнулся от уборщицы Неплюев, который пребывал на грани обморока и совершенно не желал разбираться в проблемах уборщицы.
– Что значит отвяжись? – визжала тетя Глаша, вцепившись в лацканы Аристарха. – Что значит не до меня? Я, между прочим, тута тридцать лет работаю! Когда тебя еще в помине не было! А если я простой, неученый человек, так это еще не значит, что можно меня… мной… пренебря… пренебрегать!
Выговорив трудное слово, тетя Глаша победно уставилась на несчастного Аристарха.
У Неплюева резко заболела голова. Он понял, что уборщица от него так просто не отстанет и что лучше потратить на нее две минуты, чем терпеть ее вопли.
Он зажмурился, шагнул в кладовку и проговорил голосом христианского мученика, которого столкнули в ров со львами:
– Что здесь у вас?
– А вот, барахло какое-то! – тетя Глаша сунула ему в руки доску. – Доска какая-то растресканная да размалеванная! Сами ее на помойку выносите, а я старый человек, мне свои ноги жалко!
Неплюев открыл глаза. И тут же закрыл их, думая, что у него зрительная галлюцинация.
В его руках была та самая икона «Спас Нерукотворный», исчезновение которой уже привело его не только на грань нервного срыва, но и на грань гипертонического криза. Икона, из-за которой он считал свою научную и административную карьеру безнадежно загубленной, больше того – ожидал, что в ближайшие дни будет арестован за хищение в особо крупном размере.
Убедившись, что это действительно икона, а не галлюцинация, Аристарх обнял тетю Глашу и закружил ее по кладовке, высвистывая на радостях вальс «На сопках Маньчжурии».
Тетя Глаша решила, что Неплюев неожиданно свихнулся, но на всякий случай попросила у него прибавки.
– Вот такая история случилась в нашем музее, – закончил Шурик свой рассказ. – И финал у нее, на радость всему городу, счастливый. Злоумышленников, правда, не поймали, но бесценная икона благополучно вернулась на свое законное место.
– Чушь какая! – в волнении Надежда перестала выбирать выражения. – Ты меня за дуру полную держишь, что ли? Икону украли, спрятали в кладовке – ясно же, что кто-то из сотрудников виноват. Сигнализацию опять же отключили. Всех перешерстить, кто последний уходил, охрану потрясти…
– Да сделали все это, сделали, – отмахнулся Шурик. – Вроде у всех сотрудников алиби. А сигнализация, конечно, там была плохонькая, не как в кино показывают: лучи лазерные, датчики движения и все такое. Директора музея за это, понятно, взгрели. Для посетителей вход закрыт вечером, а на служебном входе такая тетка сидит – поперек себя шире. Она как встанет в проходе – никак ее не обойти, лучше всякого прибора работает. Но как раз в тот день ковырялись сантехники в подвале, вполне мог кто-то из них сигнализацию отключить и икону со стены снять. А вот вынести из музея никак не могли – тетка-рентген насквозь просвечивает. Ничего удивительного, что злоумышленник до утра спрятал икону.
– Не в подвале, а в чулане у уборщицы, потому что туда сотруднику незаметно зайти легче, – подхватила Надежда. – Кто-то пришел бы рано утром, икону вытащил и вроде как выскочил: «Ой, утюг дома забыла выключить!» Ее и пропустили бы. Икона большая? – деловито спросила Надежда.
– Вот такая примерно, – Шурик показал руками.
– Сейчас дамские сумки большие, такая запросто поместилась бы. А тут уборщица раньше времени приперлась…
– Ага, она и к сроку-то никогда не являлась: вечно у нее то колено ломит, то голова, то поясница.
– Благодарность должны ей выдать и денежную премию, – поддакнула Надежда.
– Насчет благодарности не знаю, а зарплату ей вроде прибавили, – рассмеялся Шурик. – А почему ты считаешь, что обязательно женщина в этом замешана? Там, конечно, среди сотрудников женщин больше…
– Да так, – уклонилась Надежда, хотя она совершенно точно знала, кто должен был вынести икону наутро после кражи.
Вера Мельникова, здесь и думать нечего. Как уж ее бандиты на это уговорили – неизвестно. Скорее всего, согласилась на криминал от полной безысходности. Муж бросил, квартиру пришлось продать, денег нет, из родных тоже никого не осталось, поддержать некому – хоть в петлю лезь. Вот она и сделала свой выбор. Только ничего не вышло: случай помешал, уборщица не вовремя на работу явилась. Тогда Вера и уволилась из музея от греха подальше. Или начальство музейное что-то заподозрило и велело ей увольняться, чтобы скандала не было.
– Надя, ты что задумалась? – напомнил о себе Шурик.
– Извини, – встрепенулась Надежда. – Хорошо так посидели, но мне пора.
– Я тоже уже опаздываю. Вот, возьми, пожалуйста, мою визитку. Значит, летом жду твоего звонка, лучше заранее номер зарезервировать. Или по мейлу информацию скинь.
На прощание они расцеловались. Шурик был настолько любезен, что довез Надежду почти до самого дома.
Таксист высадил ее возле высоких металлических ворот.
Она расплатилась, подошла к воротам, остановилась. Наверху раздалось негромкое механическое жужжание, камера внешнего наблюдения развернулась и уставилась на нее, как всевидящее око. Око бога. Нет, не большого, настоящего Бога, а местного механического божка, решающего, кого пропустить, а кого отправить прочь от этих ворот.
– Вы к кому? – спросил ее сухой, равнодушный голос божка.
Она назвала свою фамилию. Божок на минуту задумался, и в воротах открылась маленькая калитка.
Она вошла внутрь.
Территория клиники была уже тщательно убрана. Нигде не осталось следов снега, даже весенняя грязь почти просохла, открыв черную землю, исполосованную расческами граблей. Некоторые пациенты покрепче уже выбрались на улицу, ловили лучи весеннего солнца запрокинутыми лицами.
Она шла по дорожке к дверям клиники, оглядываясь по сторонам, невольно замечая этих полулюдей. Пустые, бессмысленные лица, равнодушные глаза тех, кто потерялся в этом мире, утратил смысл и цель жизни. Были здесь и другие, лихорадочно возбужденные, взволнованные каким-то бессмысленным, болезненным волнением. Те, кто не потерялся в мире, а попал на темную, неправильную тропинку, ведущую в пропасть, в темный лес кошмаров. Но таких людей здесь не выпускали на воздух, по крайней мере без присмотра санитаров.
Навстречу ей шел высокий молодой парень с выбритой наголо головой, с низким лбом и оттопыренной нижней губой, на которой сиротливо блестела розовая капелька слюны. Поравнявшись с ней, он широко открыл рот, показав большой темный язык, и замычал, словно пытаясь этим мычанием выразить какую-то мучительную и невероятно важную для него мысль.
Она невольно шарахнулась и испуганно завертела головой. Из-за широкого плеча парня показалась невысокая крепенькая санитарка, улыбнулась ей:
– Не бойся, он безобидный! – И тут же взяла своего питомца за локоть, повела куда-то в сторону и принялась уговаривать:
– Что ты, миленький, волнуешься? Все хорошо! Все ладно! Никто тебя не обидит!
Она проводила санитарку взглядом и подумала: «Может быть, именно о ней говорил тот человек?»
На пороге клиники ее уже поджидала приятная молодая женщина в голубом форменном халате. Улыбнулась ей, повернулась и повела по коридору первого этажа.
Она шла за медсестрой, глядя в ее беззащитный затылок в трогательных завитках светлых волос, и думала: «Может быть, он говорил о ней?»
Наконец медсестра остановилась перед белой дверью палаты, открыла ее своим ключом, отошла в сторону.
Она сама нажала на дверную ручку, вошла в палату.
В светлой, пронизанной весенним солнцем комнате было прохладно. В легком воздухе танцевали пылинки. Возле окна в кресле на колесах сидела худая женщина с усталым растерянным лицом.
Она подошла к ней, наклонилась, коснулась щеки легким нетребовательным поцелуем, поправила выбившуюся прядь невесомых волос.
Худая женщина медленно, неуверенно подняла голову, удивленно посмотрела на нее и проговорила с едва заметным напряжением:
– Здравствуйте, девушка. Мы с вами знакомы?
– Да, мама, мы с тобой знакомы, – ответила она с бесконечной усталостью.
– Да, правда! – на мамином лице проступило смутное узнавание, как проступают сквозь редеющий туман очертания пейзажа. Мамины губы даже сложились в легкую, извиняющуюся улыбку. – Да, я вас знаю, девушка! Вы ко мне уже приходили и приносили мандарины. Вы мне принесли еще мандаринов?
– Да, мама, я принесла тебе мандаринов! – она достала из сумки пакет с фруктами, положила его на тумбочку, один мандарин очистила и начала по дольке вкладывать в мамин рот. Мама ела робко, неуверенно, испуганно. Каждая долька казалась ей последней. Золотистый сок сбегал по губе на подбородок.
Она заботливо вытирала сок бумажной салфеткой и давала маме следующую дольку.
На какое-то время мамины глаза ожили, в них засветилось детское наивное удовольствие, но это продолжалось недолго, удовольствие угасло, и вместе с ним угас интерес. Мамины губы сомкнулись.
Она выбросила недоеденную дольку, взялась за ручки и покатила кресло к двери палаты.
– Хочешь, мама, мы погуляем?
Но мама ничего не ответила, она смотрела куда-то внутрь себя. Или наоборот – куда-то далеко, так далеко, что никто, кроме нее самой, не мог этого видеть.
Она почувствовала необыкновенную нежность к этой измученной, но все еще красивой женщине.
Сколько она помнила себя, мама всегда была где-то далеко.
Нет, сначала она была близко, ближе всех.
Ее ласковое лицо и нежные руки заполняли и заменяли собой весь остальной мир. Собственно, мир состоял из двух неравных частей – мама и все остальное. Причем мама была гораздо больше и важнее всего остального.
Она помнила нежный мамин голос, нежный запах, запах молока и детства.
Потом, когда она начала больше различать, больше понимать, чувствовать и слышать, запомнилась песенка, которую мама пела ей перед сном:
Все ребята дома спят, У них много есть котят, А у нашего кота были красны ворота.
Потом случилось то ужасное, о чем не хотелось ни говорить, ни думать. Она закрыла это в себе, как закрывают старый чердак с ненужными вещами, ненужными воспоминаниями. Закрывают, чтобы больше туда не заглядывать.
Однажды мама пришла домой из магазина, и ее маленькая дочка испугалась. Мама была не ее, в этих глазах, прежде таких спокойных и ласковых, не было больше любви, в них была тревога. Тревога и страх. И руки ее не были больше мамиными мягкими и нежными руками, теперь они все время двигались: то взлетали вверх, как будто мама пыталась разговаривать с Богом, то бессильно повисали вдоль тела, то хватали что-то, вертели, катали, дергали нитки…
Она никогда не видела маму в таком состоянии, но это все же была ее мама, поэтому она подошла к ней, прижалась крепко. Мама приласкала ее машинально, безразлично, не сознавая, что делает. Она ни на что не реагировала и продолжала свой бесконечный разговор с кем-то, кто находился в глубине ее души.
Дома не было никого из взрослых. Они вообще жили с мамой только вдвоем, им хорошо было вместе.
«Нам никто не нужен», – шептала ей часто мама, и она соглашалась: конечно, а зачем еще кто-то в их маленькой квартирке, им так здесь хорошо и уютно. Мама работала дома – правила рукописи, исправляла ошибки, это называлось корректурой. Отлучалась из дома она редко, а иногда они ездили на мамину работу вдвоем. Но она всегда была очень спокойным и послушным ребенком, ее можно было оставить одну, она никогда не капризничала.
Но сейчас мамино поведение ее пугало. Мама все бегала по квартире, громко разговаривала сама с собой, заламывала руки, глаза ее странно блестели, как от температуры, губы потрескались и покрылись черной коркой.
«Мама, ты заболела?» – спросила она растерянно, но мама не услышала.
Так пометавшись по квартире пару часов, мама вдруг взглянула осмысленно, прижала к себе дочку крепко-крепко и отправилась на кухню готовить ужин.
А еще через двадцать минут из кухни раздался крик, послышался звон разбитого стекла и шипение газовой горелки, огонь которой задул сквозняк из распахнутого окна.
Она побежала на кухню и не нашла там маму. Только хлопала рама и шипел газ.
Она была очень послушной и рассудительной девочкой, помнила наставления мамы: все газовые горелки должны быть выключены, а окна закрыты.
С плитой ей удалось справиться, но она не смогла заставить себя подойти к раскрытому окну. А потом раздался какой-то лихорадочный стук в дверь, и у пятилетнего ребенка хватило сил и сообразительности отпереть все замки.
Она узнала, что мама выбросилась из окна. Нет, не разбилась насмерть, а повредила позвоночник, так что не смогла больше ходить. Но разум ее был поврежден еще раньше, так что после обычной больницы маму положили в психиатрическую больницу. Но об этом она узнала нескоро.
Ее взяли к себе родственники, дядя Гера и тетя Лера. Они очень старались заменить маму, но это у них получалось плохо. Как можно заменить целый мир?
Она спрашивала их о маме, но ей отвечали, что она уехала далеко и надолго и вернется неизвестно когда.
– Но непременно вернется? – спрашивала растерянная девочка.
Они переглядывались и отвечали:
– Да, она вернется.
Они отвечали, но обязательно переглядывались, и девочка замечала эти взгляды и научилась узнавать в них ложь. Ложь и предательство.
Зная об этом, она теперь задавала вопросы не прямо, а обиняком. Она надеялась, что взрослые, застигнутые врасплох, когда-нибудь обязательно проговорятся.
Она была послушной и покладистой девочкой, училась хорошо, не требовала дорогих вещей и модной одежды и всем была довольна. Тетя Лера была скуповата, и дядя Гера иногда тайком совал ей шоколадки и жвачку, а время от времени даже прямо требовал от жены, чтобы она покупала племяннице новую одежду, а не только опустошала ближайший секонд-хенд.
Она вежливо благодарила за каждую вещь, старательно помогала тетке по дому, никогда не отказывалась сбегать в магазин или помыть посуду, но никогда не было у них простой человеческой близости. Никогда не подходила она просто приласкаться, никогда не бежала к двери, когда ключ дяди Геры поворачивался в замке.
Друзей у нее не было, ребят отталкивало ее слишком серьезное отношение ко всему. Она редко улыбалась и вообще была молчалива. Относились в классе к ней неплохо, но не выделяли, из девчонок никто не набивался в подружки. Учителя ее не обижали – она была дисциплинированной и хорошо училась. В школе знали, что она сирота и живет у родственников.
Какие-то полагались ей бесплатные завтраки и еще что-то. Однажды в третьем классе Лариска Самохвалова подошла к ней и громко спросила: «Тебя что, в капусте нашли?»
Почему в капусте, удивилась она тогда, родили, как всех. Она на любой вопрос реагировала серьезно и спокойно.
«Моя бабушка говорит, что нормальных детей приносит аист, а подкидышей находят в гнилой капусте! – заявила Лариска. – Раз у тебя нет родителей, значит, ты подкидыш!»
Класс молчал, ожидая развития событий. И тут к ним подошел толстый Димка Петряков и молча ударил Лариску по голове портфелем. Портфель был тяжелый: кроме тетрадей и учебников, там лежали еще физкультурная форма и четыре булочки, которые Димка ел на уроках. Лариска села на пол и заорала, и вбежавшая учительница потащила ее в медпункт.
Наутро в школу вместо Лариски явилась ее мамаша, сообщила, что у дочери подозрение на сотрясение мозга, и устроила жуткий скандал. Всех вызвали в кабинет директора: и ее, и Димку, и учительницу, и даже медсестру, которая, по словам мамаши, проявила преступную халатность и не определила, что ребенок тяжело пострадал. Директриса орала, как пожарная сирена, медсестра только пожимала плечами. Она, как обычно, отмалчивалась. Димка же Петряков сказал, что никакого сотрясения у Лариски быть не может, потому что она полная дура и сотрясать у нее нечего. Услышав такое от девятилетнего ребенка, взрослые онемели, даже директриса замолчала.
Но все же вызвала в школу дядю Геру. Тот вернулся страшно злой и орал вечером на тетку, чтобы немедленно отказалась от бесплатных завтраков и еще от чего-то там, что полагается сироте, и что он достаточно зарабатывает, чтобы девочку прокормить и одеть, а милостыни от государства им не надо.
Она слушала крики за стенкой и думала, как однажды в дверь позвонит мама и заберет ее отсюда и они поедут на поезде далеко-далеко, к теплому ласковому морю, где желтый песок, белые яхты плывут по синей глади и много-много солнца и разноцветных ракушек. Она будет убегать от волн, накатывающих на берег, а мама будет смотреть на нее издали и улыбаться.
Тетя Лера и дядя Гера никогда не ездили к морю, они проводили отпуск на даче. Тетка выращивала огурцы и картошку, а дядя – георгины. Осенью вдоль всех дорожек расцветали огромные алые шары – отчего-то дядя предпочитал всегда один сорт.
Годам к четырнадцати она ясно поняла, что мама умерла. Не может человек отсутствовать так долго. Куда можно уехать почти на десять лет? В другую страну? Тогда почему мама не присылает никакой весточки?
Она стала нервной и вспыльчивой, грубила тетке и учителям. Ребята теперь сторонились ее, потому что она задиралась по любому пустячному поводу и всем говорила гадости. Терпел ее выкрутасы только Димка Петряков. После того случая в третьем классе он пытался с ней подружиться. Он угощал ее булочками и конфетами на переменах, он давал ей читать книжки о Хоббите и Гарри Поттере, он пытался носить ее портфель и приглашал домой, чтобы поиграть на компьютере. Булочки она с негодованием отвергала, книжки брала и возвращала обратно молча, портфель не отдавала и смотрела с удивлением, домой к Димке не ходила. Все же чуть-чуть она отличала его от других одноклассников – иногда кивнет при встрече, иногда расчешет Димке вечно растрепанные волосы.
Но в последние годы она сама стала неопрятной, ходила с немытыми волосами, в драных джинсах и стоптанных ботинках, а на все насмешки и замечания только огрызалась.
Однажды, когда они крепко поругались с тетей Лерой из-за неубранной комнаты и брошенной как попало одежды, она крикнула в запале, что не просила брать ее в семью, что после смерти матери они могли сдать ее в детский дом или в интернат и не пришлось бы тогда тратиться на ее содержание.
Тетка посмотрела на нее с непонятным выражением.
– Твоя мать жива, – сказала она.
– И где же она? – издевательски рассмеялась она. – Бросьте меня обманывать, я большая и все понимаю!
Тетка помолчала, что-то обдумывая про себя, потом решилась:
– Хорошо, едем к ней!
Они долго ехали куда-то за город, сначала на маршрутке, потом на метро и еще на рейсовом автобусе. Дальше долго шли какими-то пустырями, заросшими лебедой и репейником, вышли к высокому бетонному забору и остановились у проходной.
«Городская психиатрическая больница № 4» было написано на табличке.
Из окошка выглянул мужик с красным носом и заругался: не вовремя, мол, явились, не пущу без пропуска. Тетка протянула ему что-то в кулаке. Мужик замолчал, как будто его заткнули, как прохудившийся кран, и открыл вертушку.
Они еще шли между больничными корпусами, потом свернули в липовую аллею и открыли дверь старого обшарпанного здания. Нянька мыла пол в длинном коридоре, с ней повторилась та же история: сначала крик, потом мятая купюра перекочевала из кулака в кулак, и их пропустили. На посту дежурной медсестры все прошло еще быстрее – с купюрой, но без крика.
Тетя Лера привела ее в палату и показала незнакомую худую женщину, сидевшую в инвалидном кресле.
– Это твоя мама, – сказала тетя. – Ты уже большая, ты должна понять. Мама болеет. Это неизлечимо.
Она смотрела на эту чужую женщину и не могла понять, как это возможно. Как этот совершенно посторонний человек с пустыми, равнодушными глазами может быть мамой? Женщина смотрела прямо перед собой, она даже не повернула голову к вошедшим. Тусклые, некрасиво отросшие волосы безжизненно свисали, кожа была бледной, землистого оттенка, как у людей, нечасто бывающих на свежем воздухе.
И вдруг губы незнакомой женщины шевельнулись, и она тихо, почти неслышно запела:
А у нашего кота Были красны ворота. Шубка синенька на нем, А мы песенку споем…
– Мама! – крикнула она, падая на колени рядом с креслом, и в груди ее как будто разорвался ком из колючей проволоки. Было больно, казалось, что кровь хлещет из ран, но она ощутила небывалое облегчение. За много лет она впервые вздохнула глубоко, чего не могла сделать с тех самых пор, когда пятилетним ребенком, вбежав в кухню, увидела распахнутое окно и погасшую газовую горелку.
Отмахнувшись от воспоминаний, она выкатила инвалидное кресло в коридор и прокатила до большого светлого холла. Навстречу им попалась совсем молоденькая девушка, почти девочка, с белыми, коротко остриженными волосами и пустым взглядом.
При виде этой девушки мама вдруг забеспокоилась, глаза ее заблестели, она протянула вперед тонкие, почти прозрачные руки и проговорила нежным, воркующим голосом:
Она почувствовала укол в сердце и поскорее откатила кресло прочь, подальше от этой белобрысой девчонки, которая сумела пробудить в матери какие-то смутные воспоминания. Те самые, которые сама она пробудить не могла, как ни старалась.
Тогда, десять лет назад, когда тетя Лера привезла ее к маме, она резко изменилась. Она встрепенулась и ожила, она почувствовала прилив сил, прилив энергии. Теперь ей было для кого жить. Она не спорила больше с тетей Лерой, соглашалась на любую работу по дому, чтобы выклянчить у тетки какие-то деньги. Деньги нужны были для мамы.
Она ходила теперь в больницу каждую неделю. Приносила маме фрукты и сладости, сама аккуратно подстригла ей волосы, мыла ее, причесывала и даже красила глаза. Мама принимала ее заботы благосклонно, но никак не хотела признать, что к ней приходит родная дочь, и каждый раз встречала ее одним и тем же вопросом: «Мы знакомы?»
Лечащий врач сказал, что болезнь у мамы развивалась, надо полагать, еще до падения из окна и что она не связана с травмой.
– Но отчего? – спрашивала она. – Почему это случилось? Что послужило толчком?
– Кто же знает? Это, милая моя, не грипп, – вздыхал доктор, – в трамвае не подхватишь…
В свое время он уже расспрашивал дядю Геру, маминого двоюродного брата и самого близкого родственника, не считая, разумеется, дочки. Интересовался, не было ли в роду душевнобольных или сильно пьющих. Дядька на все вопросы пожимал плечами: он с сестрой не слишком дружил, разница в возрасте была большая, а дочку ее взял после несчастья к себе, потому что был от природы неплохим человеком. Опять же своих детей у них с женой не было.
Тетя Лера, как уже говорилось, была скуповата и карманных денег племяннице выдавала крайне мало. Она развила бешеную деятельность. У нее всегда хорошо шли языки, в их школе дополнительно к английскому еще был французский, и тетка скрепя сердце согласилась оплачивать факультатив. Она подрядилась делать домашние задания за Лариску Самохвалову, которая была туповата, и еще за двоих парней из класса. Она приносила продукты старушке-соседке и забирала себе мелочь – на мороженое, считала бабушка. Она выгуливала бульдога из квартиры напротив, потому что хозяева приходили поздно и пес невыносимо скучал в одиночестве.
Вернувшийся из командировки дядя Гера застал ее как-то рано утром за мытьем окон на лестнице. Она честно объяснила, зачем ей деньги. Дядька погладил ее по голове и дал пятьсот рублей, только просил больше не связываться с окнами: ни к чему это, еще вывалится…
Вечером дядя Гера с тетей Лерой поругались. Она не прислушивалась, в последнее время родственники часто скандалили, и ей это было неинтересно. Результатом этой ссоры стало то, что теперь тетка давала деньги на маму если не охотно, то без обычного нытья.
А потом случилась новая перемена в ее судьбе. Однажды, вернувшись из школы, она увидела у порога два чемодана. Дядя Гера метался по квартире, красный и потный.
– Вот! – в прихожую выглянула тетка, растрепанная, в халате с оторванными пуговицами и почему-то в шерстяных носках, хотя дело было летом. – Вот! Погляди на него, погляди!
Далее выяснилось, что дядя Гера не зря в последнее время так часто ездил в командировки. В далеком южном городе у него оказалась молодая любовница, которая забеременела и должна родить через три месяца. По этому поводу дядька в свои без малого пятьдесят срочно разводился с женой и переезжал к любовнице. Очень удачно, как раз там открылся филиал их фирмы, и дяде Гере предложили пост замдиректора. Он рассказал это племяннице, отводя глаза: не потому, что стыдился, как поняла она позже, просто он все уже для себя решил и выбросил прежнюю жизнь из головы.
– Ты, старый дурак! – орала тетка. – Ты что, всерьез думаешь, что эта… – в сердцах у нее вырвалось непечатное слово, – что она носит твоего ребенка? Да вас обмануть – раз плюнуть!
– Что же ты в свое время не обманула? – рыкнул дядька. Ему не понравилось, что любовницу обозвали неприличным словом.
Тетка ахнула и попятилась, как будто получила удар под дых. Что-то там у нее было не в порядке по женской линии, потому у них и не получилось детей. Шатаясь, она скрылась в комнате, а дядя Гера поманил племянницу на кухню.
– Видишь, как вышло, – вздохнул он. – Жизнь – штука сложная…
Она промолчала. Ей ли не знать.
– Ты… пригляди за ней, – дядька снова отвел глаза. – Чтобы она чего не сделала…
Вот уж за это точно можно было не беспокоиться, не такой тетка человек. Однако она не стала ничего говорить, а только кивнула.
Дядька приободрился и сказал важное. Оказывается, в свое время ему удалось сохранить ту маленькую квартирку, где они с мамой жили до того, как случился этот кошмар. Квартиру не отняли, потому что мама не умерла. Дядя Гера оплачивал коммунальные услуги и сдавал квартиру время от времени приличным людям, чтобы соседи не жаловались и не ставили в известность полицию. Тратить деньги дядя Гера тетке запрещал и все переводил на счет, чтобы племяннице было на что жить первое время после школы – вдруг с ними что…
На прощание дядька прослезился, обнял ее крепко и навсегда ушел из ее жизни.
После его ухода тетя Лера стала стремительно стареть. Из бодрой женщины средних лет она быстро превратилась в злобную, вечно всем недовольную фурию. Теперь она или придиралась к племяннице из-за каждого пустяка, или громко стенала и жаловалась на судьбу. Потом начинала плакать, пару раз пришлось даже вызывать «Скорую», потому что она не смогла тетку успокоить.
Если честно, ее мало трогали теткины страдания. Бросил муж, но сама ведь жива-здорова, все он ей оставил: квартиру, дачу, деньги… Так говорила старушка соседка, та самая, которой она время от времени покупала продукты. Бабуля была по-житейски мудра, но тетка не хотела слушать ее доводы.
А она по-прежнему каждую свободную минутку бежала к маме в больницу. И это тетку тоже сердило.
Теперь перед каждым походом к маме она слышала ревнивый, обиженный голос тети Леры. Наблюдая в дверях за ее сборами, тетка не уставала повторять:
– Что ты к ней все ходишь и ходишь? Она все равно тебя не узнает! Она безнадежна.
За этими словами скрывалось другое: «Та женщина ничего для тебя не сделала, а я отдала тебе всю жизнь, все силы, все сердце. Почему же ей, а не мне ты даришь свою любовь?»
Что она могла ответить? Что больная женщина спела ей глупую детскую песенку, что она прижалась к ней щекой и почувствовала нежный запах молока и детства? И что тетке сейчас кажется, что она отдала племяннице всю душу, а на самом деле все было не так… Впрочем, ей некогда было выяснять отношения с тетей Лерой. Да и не хотелось.
Она выкатила кресло в длинный коридор и пошла медленнее. Мама что-то тихо забормотала. Она наклонилась к ней, прислушалась и с трудом разобрала слова:
Все ребята дома спят, У них много есть котят, А у нашего кота были красны ворота…
Она поправила плед и покатила кресло дальше.
После окончания школы тетка уговаривала ее пойти работать. Живем, мол, трудно, денег теперь мало, тебе пенсию за мать после восемнадцати перестанут платить. Тут-то и всплыл вопрос о квартире и деньгах, которые дядька положил в свое время в банк.
Тетя Лера стояла насмерть. Нет никаких денег, все ушло на ее содержание. Она думает, что ее легко было прокормить? «Ага, – отвечала она, – помню талоны на завтраки и то, как по всей лестнице ты старье собирала, чтобы меня в это обрядить».
В конце концов она просто оттолкнула тетку, разворошила все ящики письменного стола и отыскала там сберкнижку и документы на квартиру. Тетка орала, что она неблагодарная дрянь, вся в свою гнилую породу. Тогда она побросала в сумку кое-какие вещи и захлопнула за собой дверь, не прощаясь.
И пускай тетка успела наложить лапу на ее деньги, оставшегося хватило, чтобы выплатить отступное жильцам, немедленно съехавшим из ее квартиры, и сделать самый насущный ремонт.
Она без труда поступила на вечернее отделение филфака университета и с помощью Димки Петрякова устроилась на работу секретарем в коммерческую фирму. Фирма была небольшая, но люди все приличные, сотрудницы ее не шпыняли, а начальник не лез с непристойными предложениями.
Первое время Димка часто звонил и приглашал ее в кино или на концерт. Она вежливо отказывалась, ссылалась на занятость, пока он не понял, что к чему, и не прекратил звонки. На встречи одноклассников она не ходила.
Так проходил год за годом. Она училась, потом сменила работу. С деньгами стало полегче, хватало на хорошую одежду, но непременно раз в неделю, а то и чаще она приезжала в больницу к матери.
А однажды, совсем недавно, когда она пришла навестить мать, ее не оказалось в палате. Она забеспокоилась, побежала к главному врачу, но по дороге в больничном коридоре ее остановил незнакомый человек. Тот самый человек.
– Не надо никуда спешить, – сказал он ей вполголоса. – Не надо задавать вопросы. И не надо ни о чем беспокоиться. Ваша мама жива и здорова. Конечно, не совсем здорова, но, во всяком случае, с ней ничего не случилось.
– Подождите, – человек предостерегающе поднял руку, – всему свое время. Я сказал, что с ней ничего не случилось. Пока. А что с ней будет дальше – зависит только от вас.
– Что вам нужно? – вскрикнула она, отшатнувшись. – Чего вы от меня хотите? Кто вы такой?
– Кто я – это совершенно не важно. Больше того, вам это знать совершенно ни к чему. А вот чего я хочу… Для начала я хочу, чтобы вы успокоились, а то на нас скоро будут оглядываться. Когда вы успокоитесь, я продолжу.
– Я спокойна, – проговорила она, взяв себя в руки. – Я готова вас выслушать.
И тогда он рассказал, что она должна сделать.
Это показалось ей бредом, полной бессмыслицей.
– Вы так шутите? – спросила она.
– Я что, похож на человека, который умеет шутить? – В его голосе прозвучал металл, и металл блеснул в холодных, непроницаемых серых глазах.
– Нет, не похожи, – признала она.
– Значит, если вы хотите, чтобы с вашей мамой все было в порядке, вы сделаете то, что я вам сказал. Сделаете, в точности следуя моим инструкциям. И никому ни о чем не станете рассказывать. Ни одной живой душе. Это понятно?
– Понятно, – ответила она хриплым чужим голосом.
– Значит, мы договорились?
– Нет еще. Прежде чем я что-то сделаю, я должна убедиться, что моя мама действительно в порядке.
Он минуту помолчал, а потом кивнул:
– Хорошо. Вы в этом убедитесь.
И тогда он привез ее в эту клинику на Васильевском острове. Привел в просторную одноместную палату, где в инвалидном кресле на колесах сидела худая уставшая женщина. Уставшая от бесконечной, изнурительной борьбы с тем, что случилось больше двадцати лет назад, но так для нее и не закончилось.
– Вы видите, что с ней все в порядке, – сказал тот человек. – Более того, вы видите, что она теперь в гораздо лучших условиях, чем в прежней больнице. Это хорошая частная клиника. Хорошая и дорогая. Вы согласны сделать то, о чем я вас прошу?
– Да, согласна, – она кивнула.
А что ей еще оставалось?
– Очень хорошо, – проговорил тот человек, – я рад, что мы пришли к согласию. Но прежде чем мы расстанемся, я хочу уточнить еще одну вещь. Вы меня внимательно слушаете?
– Очень внимательно, – она снова кивнула.
– Как я вам уже сказал, это хорошая частная клиника. И здесь у нас есть свой человек. Очень надежный человек.
Она завертела головой, но тот человек легко прикоснулся к ее руке и улыбнулся одними губами:
– Не пытайтесь его найти, не пытайтесь угадать, это все равно не получится. Это может быть любой врач, медсестра, санитар. В конце концов, даже уборщица. Вам не нужно знать, кто он или она. Вам нужно только знать, что он здесь, близко, рядом с вашей матерью. И если вы что-то сделаете не так, как мы с вами договорились, если вы в каком-то пункте отступите от инструкций, тем более если захотите кому-то рассказать о нашей встрече, все закончится очень быстро. Один ошибочный укол, одна перепутанная таблетка, может быть, даже подушка, случайно упавшая на лицо… Человеческая жизнь – хрупкий сосуд, разбить его совершенно ничего не стоит. Вы меня поняли?
– Поняла, – она опять кивнула и сглотнула слюну, наполнившую рот.
Слюна показалась ей удивительно горькой.
Она развернула кресло и покатила его обратно к маминой палате.
Прогулка все равно не получилась.
Навстречу им попался симпатичный молодой врач с аккуратной щеточкой светлых усов.
Она проводила его долгим взглядом. Если бы кто-то посторонний обратил внимание на этот взгляд, он мог бы подумать, что это простой женский интерес.
На самом деле она пыталась понять или догадаться, не тот ли это, кому поручено в экстренном случае сделать неправильный укол или дать маме не ту таблетку.
Впрочем, тот человек был совершенно прав: гадать бесполезно. Она никогда не поймет, кто это. Любой врач, любая медсестра, любой санитар.
Даже вот эта уборщица с красным пластиковым ведром, которая сейчас идет навстречу.
Она закатила кресло обратно в палату, подкатила его к окну.
Мама что-то негромко проговорила.
Она наклонилась, прислушалась.
Шубка синенька на нем, А мы песенку споем. А мы песенку споем С моей доченькой вдвоем…
Весь вечер Надежда была так задумчива и рассеянна, что муж забеспокоился и даже потребовал показать горло. Весенняя погода очень коварна: пригреет солнышко – сразу жарко, а ветерком обдует – и пожалуйте болеть…
Горло оказалось в полном порядке, нос дышал исправно, нигде не кололо и не ломило, так что Надежде было велено пить витамины и зеленый чай.
От этого чая, который, как известно, тонизирует и придает бодрости, Надежда так приободрилась, что долго не смогла заснуть. Лежа в темноте, она размышляла под легкое посапывание мужа. Выходило, что все ее старания, беготня и подслушивание прошли даром. Говоря языком карт, ей выпал пиковый валет, что означает фальшивые хлопоты.
Зачем Вера ходила в музей? Что ей там было нужно? И потом, что теперь думать о Вере, если ее нет на свете? Нужно выяснить, куда ходит эта новая соседка, которая выдает себя за Веру. В самом деле, должна же она что-то делать. Не просто так она живет в чужой квартире и рискует разоблачением. Мало ли как события повернутся? Участковый зайдет проверить, попросит паспорт предъявить, а он не ее. Вдруг фотография не похожа…
Надежда решила переходить к активным действиям и для этого проследить, куда ходит эта особа.
Приняв такое решение, она наконец заснула. И спала так крепко, что даже не слышала, как муж тихонько встал и ушел на работу.
Надо отдать должное старой инженерской привычке: Надежда собралась быстро, как солдат на марше. Пять минут ушло на душ, еще три на то, чтобы выпить чашку кофе. За оставшиеся две минуты Надежда успела даже кое-что набросать на лицо.
Кот сидел у пустой миски.
– Ни за что не поверю, – холодно сказала Надежда, – что Саша не покормил тебя перед уходом.
Кот понял, что номер не пройдет, и ушел спать на диван.
Надежда красила губы перед зеркалом в прихожей, когда послышался скрип соседской двери. Она удовлетворенно улыбнулась самой себе и надела пальто.
Выждав две с половиной минуты, она вышла из квартиры. Лифт как раз шел вниз.
Выйдя из подъезда, она успела заметить все тот же бежевый плащ, мелькнувший за углом.
«Если я его уже видеть не могу, как же он ей надоел», – подумала Надежда и призывно замахала руками. Рядом с ней тут же остановилась видавшая виды машина.
– Куда едем, тетя? – осведомился водитель, широкоплечий небритый парень лет тридцати, с начинающим желтеть синяком под левым глазом.
Надежда хотела обидеться на «тетю», но передумала за недостатком времени, только поглядела очень выразительно.
Как ни странно, парень понял ее взгляд и поправился:
– Дама, куда вам нужно?
Надежда скоренько плюхнулась на переднее сиденье и выпалила:
– Вон за той синей машиной!
Как раз было видно, что соседка тоже поймала машину.
– За синим «Фольксвагеном»? – уточнил водитель. – Ремень пристегнем, дама!
Надежда пристегнулась, и преследование началось.
Первые пять минут водитель молчал, но наконец не выдержал и спросил, скосив глаза на пассажирку:
– Это за кем же мы следим, дама?
– За невесткой! – брякнула Надежда Николаевна первое, что пришло в голову.
– Гуляет? – коротко осведомился шофер.
– Имею подозрение, – так же лаконично ответила Надежда.
– И чего этим бабам надо? – возмущенно проговорил водитель. – Вот и моя тоже бегала на сторону. Я как узнал – сразу ей в воспитательных целях морду лица обработал. Но не помогло.
– Это она тебе синяк-то засветила? – полюбопытствовала Надежда.
– Она, стерва, – согласился парень, – а потом все равно ушла, зараза. И чего ей, спрашивается, не хватало?
С этими словами он всем телом повернулся к пассажирке, словно ожидал от нее немедленного ответа на свой вопрос.
– Вы за дорогой следите! – напомнила ему Надежда. – И машину не упустите.
– Это, дама, вы можете не беспокоиться, машина ваша никуда не денется. Тем более дорога от меня никуда не уйдет. Вот жена ушла…
За этим увлекательным разговором они чуть не пропустили момент, когда синий «Фольксваген» остановился и Надеждина соседка продолжила путь пешком.
Надежда Николаевна торопливо расплатилась с таксистом, выскочила из машины и бросилась вперед. Женская фигура в светлом плаще как раз свернула за угол.
Надежда последовала за ней, стараясь держаться на безопасном расстоянии.
– Так-так, – сказала она самой себе.
Место, куда прибыла соседка, было ей хорошо знакомо. Тот самый Чертогонский переулок, где находился Музей чертей.
Фигура в светлом плаще стремительно поднялась по гранитным ступеням и скрылась за дверью ВНИИПНЯ. Надежда Николаевна выждала несколько секунд, поднялась следом за соседкой и вошла в знакомый вестибюль.
Молодая женщина разговаривала с охранником. Надежда юркнула за колонну и прислушалась.
– Я к Анатолию Васильевичу Беневоленскому, – сообщила посетительница. – Вам должны были звонить.
– К Анатолию Васильевичу? – проговорил охранник подобострастно. – Как же, как же, звонили. Проходите, милости просим. Вам на третий этаж и там налево по коридору.
Едва девушка прошла к лифту, Надежда выскользнула из-за колонны и приблизилась к охраннику.
– А вы куда? – осведомился тот, окинув ее подозрительным взглядом.
Она не успела ничего ответить, как вдруг с другой стороны появилась чрезвычайно возбужденная женщина средних лет в брючном костюме бутылочного цвета, с каким-то странным значком на лацкане пиджака.
– Вы, наверное, из Новоструйска? – выпалила она, едва заметив Надежду Николаевну. – Мы вас давно ждем! Скорее, скорее, мы уже и так опаздываем.
– Да я вообще-то… – Надежда хотела возразить, но бутылочная дама не стала ее слушать.
– Это к нам, на семинар контактеров! – сообщила она охраннику и, не дожидаясь ответа, схватила Надежду за руку и потащила ее за собой, приговаривая: – Скорее, там уже начались выступления! Главное, не опоздать на Расторгуеву…
– Эй, а как же насчет пропуска? – растерянно спросил охранник, но бутылочная дама отмахнулась:
– Обратитесь к Сигизмунду Максимовичу, он занимается оргвопросами. Он вам все объяснит!
Через минуту она втащила Надежду в кабину лифта и повернулась к ней с горящими глазами:
– Да как вам сказать, – неуверенно протянула Надежда, не зная, о чем ее, собственно, спрашивают.
– Ладно, вы правы, не надо ничего говорить раньше времени! – Бутылочная дама что-то вытащила из кармана и принялась прикалывать к Надеждиному джемперу.
Пальто Надежда сняла и перекинула через руку – в лифте было невыносимо жарко.
– Держите интригу до последнего! Это правильно! Это профессионально! – не унималась дама.
Надежда Николаевна скосила глаза и увидела, что дама приколола ей точно такой же значок, как тот, что был у нее самой на лацкане. Значок был выполнен в форме летающей тарелки, из иллюминатора которой выглядывал веселый зеленый человечек. Вокруг тарелочки извивалась надпись:
«Четвертый всероссийский семинар контактеров».
«Знать бы еще, кто такие эти контактеры», – озабоченно подумала Надежда.
Развить эту мысль она не успела, потому что лифт остановился, двери разъехались, и бутылочная дама потащила ее по коридору, возбужденно бормоча:
– Скорее! Только бы Расторгуева не начала свое выступление! Только бы его не пропустить!
Через полминуты они влетели в небольшой конференц-зал. Почти все места в нем были заняты возбужденными мужчинами и женщинами с такими же, как у Надежды, значками. Бутылочная дама наклонилась к одной из присутствующих и громко прошептала:
– Подвиньтесь! Это та самая женщина из Новоструйска!
Дама со жгучим любопытством взглянула на Надежду и передвинулась, освободив место. Бутылочная особа усадила новую участницу и устремилась в президиум.
Надежда отдышалась и подняла глаза на сцену.
Там очередной докладчик что-то косноязычно излагал, и его гнусавый неразборчивый голос был точь-в-точь таким, каким в прежние времена отличались преподаватели начальной военной подготовки:
– Значит, лег я на веранде, поскольку лето, тепло, стало быть. Только заснул, как меня разбудил яркий свет. Прямо, можно сказать, ослепительный. Я глаза открыл, а надо мной стоят два больших зеленых человека с длинными руками. Один из них зажал мне рот, чтобы я не кричал, а другой говорит:
– Тебе, Константин, выпала большая честь встретиться с представителями нашей цивилизации…
Вдруг во втором ряду поднялась невысокая женщина с короткой стрижкой и громко произнесла:
– Стыдись, Константин! Ты накануне столько выпил, что не только инопланетян – черта с рогами мог увидеть! Тем более мешал пиво с водкой и портвейном!
– Клевета! – горячо воскликнул оратор, однако в голосе его слышалась неуверенность. – Я с 1990 года портвейн вообще не употребляю. Вы позволите продолжить?
В зале поднялся негромкий гул, прерываемый отдельными призывами к тишине. Наконец все затихло.
Оратор воспользовался паузой и снова заговорил:
– Они надели на меня маску вроде кислородной, я вдохнул, почувствовал запах одеколона «Цветы запоздалые» и потерял сознание, а когда пришел в себя – оказался в Новосибирске на скамейке перед гостиницей «Дружба».
– Стыдись, Константин! – снова прервала его женщина из второго ряда. – Мы-то с тобой знаем, как ты попал в Новосибирск. Мы с тобой это отлично знаем!
– Извините, мадам, – подал голос внушительного вида господин из президиума, – но кто вы такая, чтобы опровергать свидетельство господина Сыроедова?
– Я его законная жена! – выпалила возмущенная женщина. – А он той ночью скрылся от семьи и уехал в Новосибирск, чтобы не платить алименты!
– Клевета! – не унимался оратор. – При чем здесь какие-то ничтожные алименты, если мне выпала высокая честь встретиться с представителями внеземной цивилизации.
– Знаю я, что тебе выпало! Видела я этих представителей, особенно ту рыжую дрянь…
– Это не дрянь, а представительница дружественного населения Кассиопеи.
– Ладно, господин Сыроедов, свои семейные отношения будете выяснять в другом месте, – недовольно протянул председательствующий. – А сейчас давайте поприветствуем всем нам хорошо известную госпожу Расторгуеву из Кишинева.
Зал дружно зааплодировал. Тем временем к представительному господину подобралась бутылочная дама и что-то прошептала на ухо, найдя взглядом Надежду.
Господин проследил за ее взглядом, дождался, когда аплодисменты стихнут, и добавил:
– После госпожи Расторгуевой мы выслушаем нашу коллегу из Новоструйска, которая расскажет о своей уникальной встрече…
«Ой, это же обо мне! – в ужасе подумала Надежда. – Надо как-то отсюда сбежать».
Тем временем на сцену поднялась высокая костлявая женщина, чем-то напоминающая пожилую лошадь.
Она откашлялась, оглядела зал и начала:
– Я уже докладывала уважаемому собранию о двух прежних плодотворных контактах с инопланетянами. Но на этом дело не закончилось.
Докладчица обвела зал взглядом.
– В прошлом месяце я возвращалась домой с работы, когда около подъезда ко мне обратилась незнакомая женщина, которая вела за руку маленького зеленого человечка в вязаной шапочке. На шапочке была надпись «Сочи-2014». Остановив меня, женщина сообщила, что они люди не местные, сама она с третьей планеты Альфы Центавра, а ее спутник – из созвездия Ориона. У их звездолетов сломались аварийные двигатели, и, чтобы вернуться на родину, им необходимо срочно приобрести запасные части к фотонным ускорителям, для чего требуется сумма тысяча сто сорок рублей двадцать копеек. Мой долг как представителя дружественной земной цивилизации – помочь их возвращению, конкретно – предоставить необходимую сумму, которая впоследствии, разумеется, будет мне возвращена через Организацию Объединенных Наций. Разумеется, я не могла остаться равнодушной к просьбе братьев по разуму и оказала им посильную помощь. Но, как вы знаете, мое материальное положение не предусматривает инвестиций в фотонные ускорители, так что я хотела бы вернуть средства, потраченные в ходе этой гуманитарной акции. Поскольку мне сложно обращаться в ООН и другие международные структуры по причине незнания иностранных языков, прошу нашу организацию возместить мне расходы…
Надежда тихонько встала со своего места, пригнулась и двинулась к выходу из зала.
– Куда же вы? – зашептала ей вслед соседка. – Все так хотят послушать ваше сообщение! Кто не слышал о новоструйском феномене? Куда вы?
– За запасными частями к фотонному звездолету! – загадочно улыбнулась Надежда.
Она выскользнула в коридор, тихонько прикрыла за собой дверь и огляделась.
Вокруг было безлюдно и тихо, только в дальнем конце коридора раздавалось негромкое журчание. Надежда пошла в том направлении, по пути разглядывая таблички на дверях.
Судя по всему, на этом этаже размещалось руководство института: директор, его заместители, главный бухгалтер и прочие начальники.
Правда, по пути ей попалась скромная полуоткрытая дверь, за которой оказалась обычная подсобка, где институтская уборщица хранила свой инвентарь.
Из своего богатого жизненного опыта Надежда Николаевна давно вынесла убеждение, что униформа уборщицы – лучшая маскировка, почти шапка-невидимка. Уборщиц никто не замечает, они запросто могут проникнуть в самые тайные уголки и самые секретные помещения любого здания.
Однажды в институте, где работала Надежда Николаевна, случилось грандиозное ЧП. Из кабинета главного инженера пропал сверхсекретный документ. Спецслужба, поднятая на ноги, проверила всех сотрудников, имеющих к этому документу хоть какое-то отношение, но у всех оказалось алиби. В воздухе запахло делом о шпионаже. Руководители института готовились распрощаться со своими должностями, хотя не исключались и меры более радикальные. Но в самый последний момент опытный начальник отдела догадался спросить уборщицу, которая в тот день убирала в кабинете:
– Вы случайно здесь не видели такой голубой листок с печатями?
– Да валялся на полу, – спокойно ответила уборщица.
– На полу? – в ужасе переспросил главный инженер. – Как он попал на пол?
– А я знаю? Может, сквозняком сдуло. Я его в мусор замела!
Мусорный контейнер проверили, документ благополучно отыскали, и все сотрудники сохранили свои места.
Итак, понимая, что ей понадобится маскировка, Надежда зашла в подсобку, нашла там синий сатиновый халат, надела его и, вооружившись шваброй и тряпкой, продолжила путь, теперь уже ничуть не опасаясь встречных. Свои пальто и сумку после недолгих колебаний она спрятала в той же комнатке в дальнем углу. Конечно, это был легкомысленный поступок, но Надежду Николаевну как будто кто-то подталкивал под руку. В корнях волос ощущался знакомый зуд – так бывало всегда, когда она приближалась к разрешению криминальной загадки. Следовало торопиться, и Надежда выскочила из подсобки. Для художественного завершения образа она повязала голову темным платком, который нашла в кармане халата.
Вскоре она оказалась в просторном холле с самым настоящим зимним садом. В центре сада был даже небольшой фонтан. Это его журчание слышалось в коридоре.
Но не фонтан сейчас привлекал внимание Надежды Николаевны. На скамейке под пальмой она увидела ту самую молодую женщину, которая выдавала себя за Веру Мельникову. Рядом с ней сидел рослый представительный мужчина в дорогом костюме.
Это он приходил в Музей чертей, чтобы потребовать денег за просроченную аренду. Заместитель директора института по административно-хозяйственной части Анатолий Васильевич Беневоленский.
Надежда прислонила швабру к стене, вооружилась тряпкой и принялась старательно вытирать листья пальм и фикусов, постепенно приближаясь к скамейке.
Дома ей часто приходилось заниматься такой работой, и она отлично с ней справлялась.
Вскоре она уже смогла расслышать разговор. Двое на скамейке беседовали тихо и рассматривали какие-то бумаги, надо думать, фотографии.
– Поверь, Верочка, я очень рад тебя видеть! – говорил Беневоленский, заглядывая в лицо молодой женщины.
– Слабо верится, – ответила та, отвернувшись. – За все эти годы ты ни разу даже не вспомнил о моем существовании. Если бы ты действительно хотел меня увидеть, ты мог бы приехать. До Плескова всего несколько часов пути.
– Пойми, Верочка, мы с твоей матерью так тяжело расстались…
– Да уж, ты с ней обошелся по-свински. Впрочем, что сейчас ворошить прошлое.
«Все верно, – сообразила Надежда, – это дочка Беневоленского. То есть, конечно, не она, а настоящая Вера Мельникова. Я так и думала: он Анатолий, она Анатольевна. Это о нем рассказывала Таисия Михайловна. Мужик и правда подлец, та история вышла очень некрасивая. А ему как с гуся вода, вон какой лощеный. Выглядит как огурчик, в начальники пристроился…»
– Все не так просто, – вздохнул Беневоленский. – Твоя мать поступила тогда очень подло. Сломала мою карьеру, из-за нее я так и не стал доцентом…
– Что?! – молодая женщина побледнела и всем телом развернулась к мужчине. – Как ты можешь такое говорить о моей матери? Твоя драгоценная карьера, ха-ха! Ни о чем другом ты не можешь думать! Как тебя, бедного, обидели! Доцентом ты не стал! Ты сломал мамину жизнь, разбил ее сердце. Она после той истории так и не оправилась, а ты можешь думать только о своей карьере…
«Хорошо излагает! – невольно восхитилась Надежда. – Выразительно так, со слезой, с настоящим чувством. Вряд ли настоящая Вера смогла бы лучше».
– Прости меня, – Анатолий Васильевич взял девушку за руку, проникновенно заглянул ей в глаза. – Прости, я, конечно, очень виноват, но тогда все было очень непросто. Взаимные обиды и обвинения нарастали, как снежный ком, ты понимаешь…
– Не понимаю и не хочу понимать! – девушка резко вырвала руку. – Я знаю только одно – что для мамы это было страшным ударом!
«Вот интересно, – Надежда Николаевна мелкими шажками приближалась к заветной скамейке, – чего она добивается? Что ей от него нужно? Прошло уже лет двадцать пять с тех пор, к чему теперь эти упреки? Поздно пить боржоми!»
– А ты? – Беневоленский попытался сменить тему. – Как ты жила? Ты замужем? У тебя есть дети?
– Нет, я не замужем, – хмуро ответила ненастоящая Вера, – и никогда не была. У меня не было для этого ни времени, ни возможности. Я ухаживала за мамой. Я ведь сказала тебе: она после той истории тяжело болела. Больному человеку нужно много внимания, много времени и денег, так что мне было не до замужества.
«Ой, врет, – подумала Надежда. – Была она замужем. Правда, замужество было недолгим и таким же неудачным, как у матери, но это еще не причина, чтобы объявить его несостоявшимся. Тьфу, это же Вера была замужем, а эта… кто ее знает? Но ведь она выдает себя за Веру. Совсем они меня запутали!»
– Но ты всегда могла обратиться ко мне! – выпалил Беневоленский. – Неужели ты думаешь, что я бы вам не помог? Я сделал бы для вас все возможное.
– А неужели ты думаешь, – перебила она его, – неужели ты думаешь, что мать приняла бы твою помощь? После того, что между вами случилось, после той отвратительной истории об этом не могло быть и речи. Да она скорее умерла бы с голоду, чем приняла от тебя хоть копейку!
– Я понимаю, – Анатолий Васильевич тяжело вздохнул. – Она не смогла меня простить…
– Нет, ты ничего не понимаешь! – девушка повысила голос, глаза ее пылали. – Ты просто не можешь представить, что я пережила, что я перечувствовала за эти годы! – Она закрыла лицо руками и продолжила тихо, взволнованно, прерывающимся голосом: – Ты не можешь представить, что это такое – день за днем ухаживать за тяжело больным человеком. И самое ужасное – не физический труд, а необходимость постоянно наблюдать за ее страданиями, принимать и переживать ее бесконечные обиды, сносить ее раздражение, ее, в конце концов, несправедливость… Ей не на ком было выместить свою боль, кроме меня, ведь я была рядом, под рукой. А как ужасно было наблюдать за ее постепенным угасанием… Нет, ты этого никак не можешь понять!
В голосе ее было такое глубокое, такое неподдельное чувство, что Надежда Николаевна растерялась. Она знала, что девушка врет или, по крайней мере, чего-то недоговаривает, но ее слова звучали так искренне… Нет, она, несомненно, пережила то, о чем рассказывает.
Внезапно девушка замолчала, уставилась в стену перед собой. Потом снова заговорила:
– Ты можешь спросить, зачем я сюда приехала, зачем обратилась к тебе?
– Я ничего такого не говорил, – вскинулся Анатолий Васильевич. – Я рад, что ты пришла, очень рад! Ты же знаешь, я все готов для тебя сделать.
Девушка его не слушала, она продолжала говорить, сбиваясь от волнения:
– После маминой смерти я как будто очнулась от тяжелого, кошмарного сна. Попробовала начать жизнь сначала, с чистого листа, но меня, как назло, уволили с работы. У нас было большое сокращение, и я оказалась первым кандидатом на вылет, потому что часто брала больничный по уходу за мамой.
Она сделала паузу, видимо, заново переживая тот тяжелый момент, и продолжила тихо:
– Конечно, я впала в отчаяние. Другую работу мне не найти, у нас в Плескове и вообще плохо с работой, а уж по моей специальности просто ничего нет. Я хотела плюнуть на специальность, на высшее образование, попробовала найти какое-нибудь простое занятие: продавщицей в магазине, приемщицей в ателье, телефонным диспетчером. Но потом подумала: может быть, это знак? Ведь я хотела начать жить сначала, а там, в Плескове, все напоминало мне о прежней жизни, о маме…
Она снова замолчала, опустив голову, а потом проговорила быстро, как будто бросилась в холодную воду:
– Вот я и решила приехать сюда. Здесь уж точно все будет другим, новым. Новая жизнь, новые люди, новая работа… Может быть, я смогу наконец забыть прошлое и начать все сначала. Может быть, в этой жизни мне больше повезет. Прости, что говорила с тобой резко, но мне не так просто забыть все то страшное, что случилось…
– Кстати, где ты поселилась? – спросил Беневоленский, чтобы сменить тему.
– Сняла квартиру. Мне помогла одна старая знакомая по Плескову, скорее даже дальняя родственница. Но вот с работой… Я сунулась в несколько мест, но со мной и разговаривать не стали. Тогда я подумала о тебе. Ведь ты мне можешь помочь? Ты же здесь большой начальник, у тебя есть возможности!
– Большой не большой, но с работой помочь, наверное, смогу, – Анатолий Васильевич явно приободрился. – Какая у тебя специальность?
– Я музейный работник. Работала хранителем музейных фондов, экскурсоводом…
– Вот как, – Беневоленский задумался. – Даже не знаю, что тебе предложить. У нас все-таки не музей, а научно-исследовательский институт.
– Но я видела там, внизу, вывеску музея, – проговорила девушка с надеждой в голосе. – Какой-то странный музей, но все же у них должны быть фонды и экскурсии…
– А знаешь, ты права! – оживился Анатолий Васильевич. – Этот Музей чертей – то, что нужно. Они у нас здесь на птичьих правах, с арендой постоянные проблемы, отказать мне они не смогут. Я сегодня же с ними поговорю.
– Но у них может не быть вакансий…
– А, ерунда! – отмахнулся мужчина. – Я им сделаю предложение, от которого они не смогут отказаться. Как миленькие найдут для тебя место. Значит, говоришь, ты хочешь работать хранителем музейных фондов?
– Считай, ты у них уже работаешь.
– Замечательно! – девушка слабо улыбнулась. – Сегодня такой день… Давай начнем все заново и забудем прошлое!
– Ты права, доченька, – воспрял духом Беневоленский. – Кто старое помянет, тому глаз вон! А скажи, Верочка, – продолжил он после небольшой паузы, – почему ты не пришла тогда, три дня назад? Ты позвонила, мы договорились о встрече, я тебя ждал…
«Вот оно что! Это Вера тогда с ним договаривалась, а потом не пришла. Причина у нее уважительная – личная смерть, как говорил один мой знакомый режиссер. «У вас, – говорил он, – для опоздания на репетицию может быть только одна уважительная причина – личная смерть». Актеры его боялись и всегда приходили вовремя».
В волнении Надежда Николаевна слишком сильно дернула за лист, и огромный фикус качнулся. Она в панике прижала его к груди и тут же чихнула от пыли. Видно, настоящая уборщица была особой нерадивой и пыль с листьев растений вытирала редко. Чихать Надежда научилась от кота тихо, поэтому ее никто не услышал.
– Так что случилось, Вера? – повторил Беневоленский. – Я хочу понять, насколько серьезно твое намерение работать здесь. Видишь ли, если я договорюсь, а ты не придешь…
Девушка что-то ему ответила, но на этот раз она говорила так тихо, что Надежда Николаевна не расслышала ни слова. Она придвинулась поближе к скамейке и едва не опрокинула тяжелую кадку с проклятым развесистым фикусом. Не стоится ему на месте, вы подумайте!
Анатолий Васильевич обернулся, заметил Надежду и недовольно проговорил:
– Что вы здесь крутитесь? Что вы мельтешите? Что вы все вынюхиваете?
– Это я-то кручусь? – возмущенно воскликнула Надежда, демонстративно отерев несуществующий пот тыльной стороной ладони. – Это я мельтешу? Да я одна здесь и работаю, а вы все только мусорите и грязь разносите! Да если бы не я, вы бы грязью заросли! Вас много, а я одна!
Когда Надежда работала в научно-исследовательском институте, ей нередко приходилось слышать подобные выражения из уст институтской уборщицы тети Дуси. Тетя Дуся была о себе очень высокого мнения, инженеров же и научных сотрудников ни в грош не ставила и считала их людьми второго сорта.
Для этого было несколько вполне серьезных оснований.
Прежде всего уборщица относилась к так называемой «рабочей сетке», то есть имела по сравнению с инженерами массу льгот и привилегий.
Вторая причина была еще основательнее.
Надеждин институт располагался рядом со Смольным, где находилось городское начальство, и тетя Дуся по совместительству работала уборщицей в коридорах власти. Там ей регулярно удавалось приобретать хорошие конфеты и другие дефицитные товары, которые она потом с наценкой перепродавала коллегам Надежды. Из-за этих дефицитов инженеры перед ней заискивали, а тетя Дуся раздувалась от самомнения.
И вот теперь Надежде пришлось сыграть саму тетю Дусю. Ничего удивительного, что нужные слова сами всплыли в памяти, очевидно, она просто хорошо вошла в образ. Голос ее стал визгливым, по тембру напоминавшим циркулярную пилу, рот некрасиво скривился.
Беневоленский невольно отступил перед такой отповедью, скорее всего, просто решил не связываться со скандальной бабой. Девушка вообще отвернулась, и Надежда Николаевна удовлетворенно подумала, что она ее не узнает.
Эти двое встали и ушли, поле боя осталось за Надеждой. Пора было и ей отправляться в подсобку за своими пальто и сумкой.
В подсобке она быстро переоделась, а когда хотела выйти, дверь открылась, и на пороге показалась настоящая уборщица – скромная женщина средних лет.
– Вы что здесь делаете? – с подозрением спросила она.
– Я туалет искала, – ляпнула Надежда первое, что пришло в голову.
Как видно, уборщица нагляделась в институте всякого. Ненормальными контактерами, одержимыми сотрудниками и сумасшедшими гостями ее было не испугать, поэтому она только пожала плечами и посторонилась.
Надежда припустила к выходу. Пролетев мимо охранника, она с облегчением закрыла за собой дверь ВНИИПНЯ.
Стало быть, эта девица хочет устроиться в музей вместо Веры. А зачем Вере нужен был этот Музей чертей? Для чего она разыскала своего отца и сделала первый шаг к примирению? Уж точно не потому, что осталась совсем одна. Ясно же, что если он не хотел с дочерью знаться столько лет, то и сейчас с него ничего не получишь. Как говорится, где сядешь, там и слезешь. Только в музей устроиться по его протекции и можно, ему-то это ничего не стоит: словечко молвил, и дело в шляпе, взяли Верочку экскурсоводом. И уж не потому она так в этот музей стремилась, что работа нужна. Уж какая там работа: посетителей единицы, денег – кот наплакал. Был у Веры свой интерес. Не иначе, экспонат хотела она украсть. То есть не она, а те, кто ее нанял. Только вот какой экспонат? Это же не Эрмитаж, не Русский музей! Что там такого ценного среди этих чертей? Не отпечаток же копыта на камне, не метла ведьмы из РОНО. Какого нормального человека может заинтересовать лысая метелка?
Надежда в задумчивости с размаху влетела в лужу. Погода была прекрасной, ярко сияло солнце, вдоль проезжей части текли веселые ручейки.
– Женщина, вам не мокро? – спросил встречный мужичок с хитрованскими глазами. – А то, может, вас вытащить?
Надежда почувствовала, что в сапогах хлюпает вода, посмотрела на мужичка волком и самостоятельно выскочила из лужи.
Она поцеловала мать в холодный лоб и быстро, не оборачиваясь, вышла из палаты. Ей казалось, что она спиной чувствует мамин безразличный взгляд.
Шла по коридору, мельком оглядывая попадающихся навстречу врачей, медсестер, санитарок, и задавала себе один и тот же глупый вопрос: кто, кто из них работает на того человека? Кто сделает маме укол, кто даст ей таблетку, если что-то пойдет не так, если она выйдет из повиновения или просто ошибется? Кто приведет в исполнение смертный приговор?
Она понимала, как хрупка человеческая жизнь, как мало нужно, чтобы ее оборвать.
Ей показалось, что попавшийся навстречу молодой врач как-то странно на нее посмотрел. Может быть, это он?
Но потом на ее пути оказалась медсестра со слишком внимательными злыми глазами. Может быть, она?
Или вот этот санитар, который катит пустое кресло и смотрит на каждого угрюмым взглядом неудачника?
Тому человеку ничего не стоило бы его подкупить – дать совсем немного денег и убедить, уговорить, польстить, сыграть на его бесчисленных комплексах. Тот человек, когда хочет, бывает очень убедительным.
Бесполезно гадать. Наверняка это окажется самый милый, самый приветливый, самый обаятельный человек, о котором ничего такого просто никогда не подумаешь.
Она вышла за ворота, дошла до перекрестка, подняла руку.
Почти сразу рядом остановилась машина. Она открыла дверцу, села на переднее сиденье, назвала адрес.
– Я знаю, куда вас везти, – раздался слева знакомый гипнотический голос.
Она резко обернулась и увидела на водительском месте того человека. Хотела открыть дверцу, выскочить, но дверца машины оказалась заблокирована, а тот человек положил ей на плечо руку и с едва заметной насмешкой проговорил:
– Куда же вы? Выскакивать из машины на ходу очень опасно. А главное, бесполезно. Мы ведь с вами уже говорили об этом. Впрочем, я вас понимаю: вы не ожидали меня сейчас увидеть, занервничали. Но теперь-то вы наверняка успокоились?
– Да, – ответила она, опустив глаза.
– Вот и хорошо. И как вы нашли свою маму? Надеюсь, она в добром здравии, насколько это возможно?
– Вы это знаете не хуже меня. Ведь у вас там есть свои люди, которые все вам докладывают.
– Свой человек, – поправил он. – Совершенно верно, у меня есть там свой человек. Очень надежный. Но, согласитесь, что здесь вашей маме лучше, чем в прежней больнице.
Она не ответила, и тогда он сам повторил:
– Конечно, ей здесь намного лучше. А что это значит?
Она все еще молчала, мрачно глядя перед собой, и он снова ответил за нее:
– Это значит, что я сдержал свое слово. Выполнил свое обещание. Теперь ваша очередь.
Она повернулась к нему и проговорила неуверенно:
– Я сделала то, что вы просили. Устроилась в тот музей. Завтра приступаю к работе.
– Это только начало, – ее мучитель засмеялся, и смех у него оказался легким, как у человека с чистой совестью. – Это только начало. Вся ваша работа впереди.
Он открыл бардачок автомобиля, достал небольшой прямоугольный пакет, положил ей на колени.
– Распакуйте, – проговорил требовательно.
Она развернула цветную бумагу и увидела черную блестящую коробочку с логотипом знаменитой косметической фирмы.
– Что это? – спросила удивленно. – Пудреница?
Он снова легко, открыто улыбнулся:
– Вещи и люди далеко не всегда оказываются тем, чем кажутся на первый взгляд. Например, мой человек в больнице… Но мы об этом уже говорили.
– Вот именно! – резко оборвала она. – Хватит мне напоминать об этом, я и так все помню.
– Я не сомневаюсь. Так вот, то же и с этой пудреницей. Только на первый взгляд это пудреница, а в действительности фотоаппарат. Очень хороший, профессиональный аппарат с большой разрешающей способностью.
– Вот как? – она недоверчиво оглядела черную коробочку. С виду пудреница как пудреница.
Она нажала кнопочку замка, откинула крышку, увидела зеркальце и розовую пластинку пудры.
– Теперь наведите крышку на любой предмет, посмотрите в зеркало и снова нажмите кнопку замка.
Она сделала все, как он велел: направила крышку пудреницы на приближающийся трамвай, взглянула в зеркальце и сквозь собственное отражение увидела этот самый трамвай в черной рамочке кадра. Нажала кнопочку, раздался едва слышный щелчок. Теперь она видела в зеркале только собственное отражение.
– Отлично, – проговорил ее сосед. – Вы все поняли и сделали снимок. Все, по-моему, очень просто.
– Просто, – подтвердила она, не понимая, к чему он клонит.
– Когда вы будете на своей новой работе в этом самом чертовом музее, – он чуть заметно улыбнулся собственной шутке, – вы должны будете найти там картину.
– Какую картину? – спросила она настороженно. – Там довольно много картин.
– Одну вполне определенную картину. Картину, на которой изображен ад. Я думаю, вы не ошибетесь.
– Вам нужно найти эту картину и несколько раз ее сфотографировать, – он кивнул на пудреницу. – С разного расстояния, при разном освещении. Надеюсь, это понятно?
– Понятно, – она кивнула. – И это все?
– Нет, конечно, – он чуть заметно поморщился. – Это еще не все, но это важная часть вашего задания. Еще вы должны тщательно обмерить картину. Рассмотрите ее внимательно, сделайте допуск на раму. Но размеры должны быть максимально точными, вы поняли? И имейте в виду: все нужно сделать так, чтобы никто из сотрудников ничего не заметил. Это, надеюсь, ясно?
– Да, – она снова кивнула. – Так, может быть, проще сфотографировать ту картину мобильным телефоном? А то мои фокусы с пудреницей могут показаться подозрительными.
– Давайте без самодеятельности! – резко оборвал ее мужчина. – Вы будете делать именно так, как я сказал.
Он помолчал минуту и добавил более мягко:
– Съемка мобильным не даст такого качества, как этот аппарат. А нам нужно очень высокое качество! Кроме того, если вас застукают у картины с мобильником, все будет ясно. Вас раскроют – со всеми вытекающими последствиями как для нас, так и для вашей мамы. А пудреница не вызовет подозрений. Вы молодая интересная женщина, все поймут, что вы занимаетесь своей внешностью. Это так естественно.
– Я все поняла, – проговорила она тихо.
– Очень хорошо. Я уверен, что вы все сделаете правильно. Смотрите, мы как раз подъехали к вашему дому.
Луций Ферапонтович сидел в задней комнате музея и занимался любимым делом – приводил в порядок один из ценнейших экспонатов, бронзовую чернильницу, принадлежавшую знаменитому средневековому колдуну и чернокнижнику Льву бен Бецалелю, тому самому, который сделал из глины и оживил при помощи могущественных заклинаний искусственного человека Голема.
Чернильница была выполнена в форме угрожающе изогнувшегося бронзового кота. Она сохранилась неплохо, нужно было только очистить ее от копоти и вставить в глазницы выпавшие зеленые камушки. Луций Ферапонтович осторожно нанес капельку клея, подхватил камешек пинцетом и только было хотел вставить его на нужное место, как вдруг дверь приоткрылась и в кабинет заглянула музейная кассирша Марфа Матвеевна. Жабьи глаза ее были выпучены, щеки тряслись, как недоваренный холодец. Она хотела что-то сказать, но от волнения слова застревали у нее в гортани, не находя выхода.
Луций Ферапонтович от неожиданности выронил камешек, повернулся к кассирше и недовольно проговорил:
– Марфа Матвеевна, как так можно! Врываетесь не вовремя, мешаете работать. Я вас неоднократно просил, чтобы вы не врывались ко мне в кабинет! Особенно без стука. Вот превращу вас окончательно в жабу или другое некрасивое земноводное, будете знать!
Марфа Матвеевна испуганно икнула, еще сильнее выпучила глаза и наконец смогла выговорить:
– Луций Ферапонтович, дорогой, не гневайтесь! Опять он, кровопийца!
Старичок положил пинцет, неторопливо взглянул на часы и удивленно поднял брови:
– Сегодня же четверг. Что это он не вовремя?
– То-то и оно, – простонала кассирша. – Вы бы вышли, поговорили с ним. У вас это получается.
– Поговорим. – Он поднялся из-за стола, поправил галстук и вышел из кабинета.
В музейном зале стоял Анатолий Васильевич Беневоленский собственной персоной.
– Приветствую вас! – широко улыбнулся гостю Луций Ферапонтович. – Чем обязаны? Насколько я помню, мы с вами договаривались на вторник, а сегодня…
– Я знаю, что сегодня четверг, – перебил Беневоленский. – Но я не по поводу аренды. Я по другому поводу. Мне нужно трудоустроить одну особу. Она ваша коллега, музейный работник, с большим, между прочим, опытом.
– Но у нас нет вакансий, – начал было Луций Ферапонтович.
– Изыщите, – возвысил голос Беневоленский, – постарайтесь! Я считаю, что вы должны пойти мне навстречу после всего, что я для вас сделал.
Луций Ферапонтович хотел что-то возразить, но визитер уже отступил к двери и позвал:
– Вера Анатольевна, заходите!
Дверь открылась, и вошла симпатичная молодая женщина с несколько растерянным выражением лица.
– Разрешите вам представить вашу новую сотрудницу Веру Анатольевну Мельникову, – скороговоркой проговорив это, Беневоленский ретировался.
– Что ж, – Луций Ферапонтович проводил начальника долгим взглядом, – значит, будем вместе работать. Извините, Верочка, я не расслышал, где вы раньше служили?
– А я еще и не говорила, – девушка приветливо улыбнулась. – Я работала в музее Плескова в отделе древнерусской живописи.
– Иконами, значит, занимались, – проговорил старик с каким-то странным выражением. – Хм, как вы понимаете, у нас в музее совсем другие экспонаты. Из другого, так сказать, лагеря.
– Я понимаю, – девушка с неподдельным интересом огляделась по сторонам. – Но музей ведь и есть музей. Из Плескова я уехала по семейным обстоятельствам, а здесь не смогла найти работу. Хорошо вот, Анатолий Васильевич помог…
– Кому хорошо, а кому не очень, – вздохнул старый директор. – Впрочем, я думаю, мы с вами сработаемся. А чем именно вы у себя в Плескове занимались? Какими иконами?
– Андрея Рублева, – выпалила девушка, назвав единственное известное ей имя иконописца.
– Ага, значит, новгородская школа, XIII век, – задумчиво протянул Луций Ферапонтович.
– Да-да, – испуганно подтвердила девушка.
– Ах нет, я слегка ошибся! Это не XIII, а XIV век, суздальская школа.
– Да-да, конечно, – девушка заметно порозовела. – Конечно, суздальская…
– Ах, что же я говорю! – директор всплеснул руками. – Вот что значат возраст и склероз! Видно, мне пора на пенсию. Это же московская школа, XV век!
Девушка опустила глаза и что-то виновато забормотала.
– Странные вещи происходят иногда с памятью, – продолжал Луций Ферапонтович. – Как сказал Франческо Петрарка: «Земную жизнь пройдя до половины…»
– «Я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины», – подхватила девушка. – Только это, извините, сказал не Петрарка, а Данте Алигьери. – И она продолжила: – «Каков он был, о, как произнесу, тот дикий лес, дремучий и грозящий, чей давний ужас в памяти несу!»
– Ага! – Луций Ферапонтович взглянул на нее с новым интересом. – Перевод Михаила Лозинского, если я не ошибаюсь.
– Не ошибаетесь, – подтвердила девушка.
– Что ж, Вера Анатольевна, думаю, мы с вами действительно сработаемся.
– Я очень на это надеюсь. А вы не могли бы мне рассказать о своем музее, о его истории? Если мне предстоит здесь работать, хотелось бы как можно больше о нем узнать.
– Похвально, похвально! – экскурсовод потер руки. – Что ж, думаю, вы знаете, что особняк, в котором мы находимся, принадлежал до революции известному меценату барону фон дер Везелю.
– Нет, к сожалению, я этого не знала.
– Но теперь знаете. Барон был не только меценатом, покровителем искусств, он также был известен как масон. В этом особняке часто проходили заседания масонской ложи, а также кое-какие менее известные мероприятия.
– Какие именно? – заинтересовалась девушка.
– Весьма специфического свойства, – Луций Ферапонтович понизил голос. – Всевозможные тайные ритуалы, обряды посвящения и даже, прошу меня извинить, самые настоящие черные мессы. Как раз для этих мероприятий барон фон дер Везель начал собирать коллекцию всевозможных редкостей и диковин, имеющих отношение к магии, колдовству и особенно к Князю тьмы.
– К дьяволу? – уточнила любознательная девушка.
– Тс-с, – старый экскурсовод прижал палец к губам и испуганно огляделся. – Зачем же вы так? Ни к чему произносить его имя без особой надобности, он этого очень не любит!
– Вот как? Извините…
– С этой его коллекции, – продолжил Луций Ферапонтович, – и начался, собственно, наш музей. В годы революции он удивительным образом сохранился и даже приумножился – не иначе Сам хранил его от всех неприятностей…
– А что случилось с владельцем особняка?
– Барон сумел вовремя покинуть Россию, перебрался на юг Франции, попытался там возродить масонскую ложу, но безуспешно: французы – люди прижимистые и не особенно охотно жертвуют деньги на такие сомнительные проекты.
– А что было с музеем?
– После революции в этом особняке некоторое время размещался клуб реввоенморов.
– Кого? – девушке это слово явно ни о чем не говорило.
– Революционных военных моряков, проще говоря, матросов. Знаете таких здоровенных, в бескозырках, широченных брюках, перепоясанных пулеметными лентами.
– Видела на картинках.
– Вот-вот. Военморы были публикой очень специфической, колдовством и магией увлекались до крайности и с самим Князем тьмы пытались наладить дипломатические контакты, так что музей при них процветал и обогатился чрезвычайно интересными экспонатами. Однако тут, как назло, случился Кронштадтский мятеж, большую часть реввоенморов перестреляли. Клуб их закрыли, а затем передали его профсоюзу водопроводчиков и ассенизаторов. Это был народ попроще, к черной и белой магии не склонный, хотя и они имели косвенное отношение к нечистой силе. При них музей едва не ликвидировали, но, видно, снова Сам уберег: все экспонаты перенесли в этот подвал, где они благополучно сохранились. Вход в подвал замуровали, да и забыли о нем на несколько десятков лет.
Вспомнили о нашем помещении уже в 1970-е годы, когда в особняке разместили ВНИИПНЯ. Первый директор института поднял все строительные чертежи, исторические планы здания и обнаружил на них этот самый подвал. Стенку разобрали, подвал расчистили и нашли здесь удивительно хорошо сохранившуюся музейную экспозицию. Тогда-то директор института решил восстановить музей, поскольку он имеет прямое отношение к тематике, которой занимается институт, – к паранормальным явлениям.
Сначала музей был восстановлен как отдел института, здесь сотрудники ВНИИПНЯ изучали труды предшественников и пытались как-то применить их к своим разработкам.
– Одно время активно обсуждалась идея создания эскадрильи ведьм в составе военно-воздушных сил. Понятно, что на основе помела не построишь полноценный бомбардировщик или истребитель, но самолет-разведчик вполне можно. Однако этот проект не получил развития из-за человеческого фактора…
– В самом прямом. Ведь личный состав эскадрильи должен был строиться по обычным правилам военной части: офицеры, рядовые, командный состав. А ведьмы, они и есть ведьмы, у них с дисциплиной не очень, а уж заставить их подчиняться друг другу вообще невозможно. Они все перессорились, каждая претендовала на высшую должность и доказывала, что она круче остальных. Словом, этот блестящий проект провалился.
Луций Ферапонтович перевел дыхание и продолжил:
– После неудачи с авиацией попытались создать при штабах дивизий особые подразделения боевой магии. Представляли себе это дело так: выходят на поле боя боевые маги и превращают личный состав вражеской армии в крыс или лягушек. Или просто заставляют врага окаменеть перед самым боем. Удобно, конечно. Но тут снова возникли кадровые проблемы. Ведь большинство боевых заклинаний написано на древних, по большей части мертвых языках – вавилонском, шумерском, на языке Атлантиды. Специалистов, конечно, нашли, но они все, как вы понимаете, люди пожилые, невоеннообязанные, работать могли разве что экспертами и инструкторами. Личный состав магических подразделений набирали из перспективной молодежи.
Молодежь подобралась, конечно, бойкая, с хорошей боевой и физической подготовкой, но вот способности к языкам, особенно к мертвым, подкачали. То есть они, разумеется, могли заучить пару-тройку заклинаний, но в ходе испытаний выяснилось, что вавилонские заклинания с воронежским или, допустим, нижегородским акцентом совершенно не работают. Ни малейшего, увы, эффекта.
После такой неудачи командование сухопутных войск вслед за авиацией утратило интерес к оборонным возможностям магии. Зато на горизонте появились представители военной разведки. Их особенно интересовали два направления: оборотни и невидимость.
– Шапка-невидимка? – удивленно спросила девушка. – Я всегда считала, что это выдумки, бабушкины сказки.
– Разумеется, выдумки, – кивнул экскурсовод. – Вы совершенно правы, никаких шапок-невидимок не существует в природе. Сами посудите, как шапка может сделать кого-то невидимым? Разумеется, это суеверие. Вот кольцо Альберта Великого – это вполне реальный артефакт, и если надеть его на средний палец левой руки и трижды повернуть по часовой стрелке, действительно можно на какое-то время стать невидимым. Так вот, представители разведки интересовались применением этого кольца и возможностью изготовления его аналогов в промышленных масштабах. Само собой, невидимый агент получает огромные преимущества. Он может проникнуть на любой охраняемый объект противника, на командный пункт или в штаб. Но тут возникли серьезные технические проблемы. Подлинное кольцо Альберта Великого – вещь очень старая, его давно не ремонтировали, поэтому оно часто выходит из строя со всеми вытекающими отсюда проблемами. Оснащенный этим кольцом агент может стать видимым в самый неподходящий момент, что и имело место во время серьезных штабных учений потенциального противника. Попытки же сделать действующие аналоги кольца не увенчались успехом. Видимо, какие-то секреты Альберт Великий унес с собой в могилу. Вроде бы все делали в соответствии с его дневниками, но кольца действовали нестабильно и непредсказуемо. То делали невидимым не самого агента, а его одежду, и он появлялся на секретных учениях, извините, в голом виде. То невидимой становилась только часть испытателя, например его голова. А вы сами подумайте: всадник без головы – это еще куда ни шло, прапорщик-сверхсрочник без головы – это вообще нормально; можно даже представить себе танкиста без головы, но разведчик без головы – это уже ни в какие ворота…
– А что вы говорили об оборотнях? – напомнила девушка.
– Как же, как же, – Луций Ферапонтович довольно улыбнулся, – это был второй перспективный проект, который заинтересовал разведку. Они решили, что раз уж не получается сделать агента невидимым, возможно, удастся добиться временного превращения этого самого агента в какое-нибудь животное. В этом виде он смог бы беспрепятственно проникнуть на охраняемые объекты противника. Причем рассматривались как стандартные варианты – превращение в волка или крупную собаку, так и линейка более мелких животных – кошек, хомяков, крыс и мышей. Это направление считалось более перспективным, поскольку мелкому животному легче преодолеть любую охранную систему или контрольно-пропускной пункт.
– И как, получилось из этого что-нибудь? – с интересом спросила девушка.
– К сожалению, нет. Здесь сработали неожиданные психологические моменты: превратившись в животных, агенты забывали о поставленной перед ними задаче и вели себя соответственно новому облику. Так, агент, обернувшийся собакой, присоединился к стае бездомных собак, стал вожаком этой стаи и так увлекся новой ролью, что не захотел проходить обратное превращение. Агент, превращенный в кота, нашел свое истинное призвание в охоте на птиц и забыл о поставленной боевой задаче. А несколько молодых агентов, которых после ряда неудачных попыток сумели превратить в крыс и мышей, вместо секретного командного пункта потенциального противника отправились в ближайший сырный магазин, где и попросили политического убежища.
– Да, это провал, – усмехнулась девушка.
– Еще какой, – подтвердил Луций Ферапонтович. – Несколько ответственных сотрудников лишились постов и званий, кое-кого перевели на Крайний Север. На продолжении научных исследований поставили крест.
Тут как раз началась перестройка, и директор ВНИИПНЯ решил сдать подвальное помещение вместе со всеми экспонатами одному предприимчивому сотруднику. Так здесь появился наш музей. Первое время интерес публики был очень велик, и музей вполне окупался, но потом поток посетителей пошел на убыль, и нам, возможно, пришлось бы закрыться, если бы не поддержка спонсора.
– Спонсора? – переспросила девушка. – А кто ваш спонсор?
– К сожалению, не могу вам сказать, поскольку сам о нем ничего не знаю. Он пожелал остаться неизвестным и только ежемесячно переводит на наш счет некоторую сумму. Деньги не такие уж большие, но все же они покрывают текущие расходы, позволяют поддерживать экспонаты в приличном состоянии и выплачивать зарплату сотрудникам. А вы, деточка, давно не виделись со своим батюшкой?
– Откуда вы знаете? – Он очень удачно усыпил внимание девушки, и теперь она не смогла скрыть свой испуг.
– Во-первых, ваше отчество, – улыбнулся Луций Ферапонтович, – а во-вторых, хотя скорее это во-первых, вы очень на него похожи.
– Вы думаете? – слабо улыбнулась девушка, и глаза ее при этом странно блеснули.
– Я вижу, – мягко сказал Луций Ферапонтович, – кровь, знаете ли, распознается легко…
– Мне бы не хотелось, чтобы кто-то об этом знал, – пробормотала новая сотрудница. – Он… отец будет недоволен, вы понимаете?
– Понимаю, конечно, – старик кивнул, – он просто хочет, чтобы вы были близко. Не беспокойтесь.
После ее ухода Луций Ферапонтович задумался. Несмотря ни на что, девушка ему понравилась. Конечно, она ничего не понимает в музейном деле, но все же кое-какое образование имеет. Однако он чувствовал, что внутри у нее есть какая-то тайна.
«Старый дурак! – подумала девушка, выйдя из музея. – Он, видите ли, чувствует кровь! Бред сплошной!»
С самого утра Надежде хотелось картофельных оладий. Еще не окончательно проснувшись, она видела перед глазами, как румяные оладьи с хрустящей корочкой сами собой соскакивают со сковородки, укладываются на тарелку и поливаются сметаной. А лучше не сметаной, а соусом из брынзы, зелени, чеснока и той же сметаны. Но утром муж встал позже и выпил только чашку кофе с бутербродом, несмотря на ворчание Надежды, что так питаться вредно. Затем навалились дела, потом позвонила подруга Алка и долго ругалась, что Надежда пропала и они совсем не видятся. Не успела она повесить трубку, как прорвалась мама и велела ей срочно включать телевизор, потому что там идет чрезвычайно интересная передача. О сложных отношениях Надежды с телевизором матери было прекрасно известно, но с упорством, достойным лучшего применения, она не оставляла попыток их подружить.
Минут сорок ушло на препирательства с матерью. Затем Бейсик устроил безобразие в ванной – опрокинул бутылку с шампунем и размазал все лапами по плитке, еще и в коридоре наследил. Хулиган скрылся под ванной, а Надежда замучилась ползать по полу и отмывать мыльную пену. Наконец, отмывшись сама, она поняла, что самое время отведать оладий. Мигом потерла две огромные картофелины, смешала все с яйцом и мукой и бросила на горячую сковородку аккуратные комочки, а сама решила пока передохнуть на диване в гостиной.
Немедленно явился кот, нестерпимо воняющий душистым шампунем. Надежда лениво ему попеняла, затем еще раз мысленно перебрала события последних дней, пытаясь найти им какое-то логичное объяснение. Ей это почти удалось, но тут в ее мыслительный процесс вмешался какой-то неприятный и раздражающий внешний сигнал. Она попыталась отгородиться от этого сигнала и додумать мысль до конца, но Бейсик наступал на нее и требовательно мяукал.
– Что тебе нужно? – недовольно отмахнулась Надежда. – Ты же видишь, я думаю…
Но Бейсик не унимался. Надежда с сожалением отпустила неоперившуюся мысль… и только тогда поняла, что именно ей мешало несколько последних минут.
Это был запах. Отвратительный запах.
Надежда Николаевна принюхалась, ахнула и понеслась на кухню.
Кухня была наполнена дымом и чадом, как сожженная Москва во время нашествия Наполеона. Надежда закашлялась и, отгоняя дым руками, пробилась к плите, на которой что-то дымилось.
Это были картофельные оладьи, о которых она совершенно забыла, увлекшись разгадыванием криминальной загадки. Теперь, конечно, очень трудно было представить, что это когда-то могло считаться оладьями. Картофельными, кабачковыми, дрожжевыми или самыми обычными, из блинной муки.
Надежда схватила сковороду с черными обуглившимися кусочками и вытряхнула ее содержимое в мусорное ведро. После этого она распахнула окно и оглянулась. Бейсик сидел на пороге кухни и смотрел на хозяйку с крайним неодобрением.
– Еще ты тут будешь меня воспитывать! – раздраженно дернула плечом Надежда. – А сам-то ты куда смотрел?
Кот возмущенно фыркнул.
В переводе на человеческий язык это означало: «Да если бы не я, ты и сейчас ничего бы не заметила!»
– И ничего подобного! – ответила Надежда.
Она понимала, что неправа и несправедлива к коту, но не могла оставить за ним последнее слово.
Концентрация дыма на кухне была такой, что находиться здесь не представлялось возможным, и Надежда вернулась в комнату.
Она хотела было додумать до конца свою ускользнувшую мысль, но в голову ничего не шло, кроме сгоревших оладий и рокового вопроса, зачем вообще она с ними завелась. Если уж так захотела оладушек, тогда стой над плитой и следи.
Нет, что-то с ней творится в последнее время. Весна, что ли, так действует, авитаминоз.
«Нет, весна ни при чем, – тут же самокритично подумала Надежда, – просто мысли заняты другим, оттого и рассеянность. А весна действует только на котов».
В следующую минуту Надежда осознала, что в комнате нет Бейсика. Вроде бы только что был здесь, а теперь нет. «Мало ли куда подевался», – одернула она себя. Но сердце неприятно кольнуло.
– Бейсик, – позвала она, – ты где?
Она, конечно, сразу поняла, что ведет себя глупо. Всем известно, что коты никогда не приходят на зов. Они являются пред светлые очи хозяев, только когда им что-нибудь нужно. Бейсик не был исключением.
Надежда помнила, как однажды на даче она минут сорок звала кота, бегала вокруг участка, стучала ложкой о миску и шуршала сухим кормом. Когда она уже охрипла и без сил плюхнулась на крыльцо, оказалось, что тот спокойно отдыхал в двух шагах от нее, в тенечке под кустом черной смородины. В ответ на ее возмущенный вопль он только посмотрел надменно: что я, мол, болонка, чтобы на каждый зов бежать? Ты бы еще «кис-кис-кис» говорила…
Так что хоть оборись, кот не придет, нужно искать самой. Надежду охватило тревожное предчувствие.
Она мигом обежала квартиру, затем устремилась на кухню, и сердце ее тут же зашлось от увиденной картины.
Дым на кухне уже рассеялся, и она отчетливо разглядела кота, который сидел на окне. В кухне оставались только его задняя, как ее еще называют, филейная часть и рыжий пушистый хвост. Хвост был более пушистым, чем обычно, что говорило об охватившем кота возбуждении. О том же свидетельствовал и нервно подергивающийся кончик хвоста.
Передняя же часть Бейсика находилась снаружи, на металлическом козырьке, который еще называют отливом. Он был мокрым от капели и ужасно скользким.
Надежда прижала руки к груди, потому что ей внезапно стало трудно дышать, и на подгибающихся ногах двинулась к окну.
Она хотела позвать Бейсика, но боялась издать хоть звук. Боялась, что кот от неожиданности соскользнет с подоконника и упадет с высоты пятого этажа.
На ее глазах разворачивалась самая страшная драма, которую только может вообразить настоящий котовладелец.
Надежда слышала от дальних и ближних знакомых о котах, которые в погоне за птичкой из врожденной страсти к приключениям или просто по глупости падали с четвертого, пятого или бог знает с какого еще этажа. Заканчивалось это по-разному: какой-то кот отделался испугом, какой-то стал калекой, а какой-то и вовсе погиб.
Если такое случится с Бейсиком, Надежда этого просто не переживет. А уж как это воспримет муж… об этом лучше вообще не думать.
Медленно, почти не дыша, она приблизилась к окну.
Теперь ее отделял от Бейсика какой-нибудь шаг, и она могла разглядеть картину во всей ее ужасной достоверности.
Кот наполовину высунулся из окна и неотрывно смотрел на соседский балкон. Там на перилах сидела маленькая симпатичная птичка – то ли синичка, то ли малиновка или вообще какой-нибудь щегол. Надежда Николаевна плохо разбиралась в птицах, но точно знала, что это не воробей. И еще одно она могла сказать уверенно: птичка была наглая. Она смотрела на Бейсика свысока и высвистывала ему что-то нахальное и оскорбительное.
Бедный кот весь трепетал от возмущения, он даже приоткрыл пасть, его нижняя челюсть мелко дрожала, и он негромко урчал, как, наверное, урчит лев, готовясь напасть на антилопу.
– Бейсик, остановись! – воскликнула Надежда и шагнула к окну, чтобы схватить кота.
Но опоздала на какую-то долю секунды: кот рыжей молнией метнулся вперед и поразительно грациозным прыжком перелетел на соседний балкон.
Наглая птичка, естественно, успела упорхнуть и теперь чирикала свои оскорбления с безопасного дерева. Кот разочарованно оглядывался по сторонам, пытаясь понять, куда его занесла страсть к приключениям и как отсюда выбраться. Надежда держалась за сердце и думала, что вызывать раньше – «Скорую помощь» для себя или МЧС для Бейсика.
Немного переведя дыхание и вернув себе способность к здравому размышлению, она решила, что «Скорую» вызывать незачем, достаточно накапать двадцать капель корвалола. Но сейчас и на это нет времени, нужно спасать кота.
Она глотнула воды прямо из чайника. Руки дрожали, она боялась, что разобьет стакан.
От холодной воды полегчало, голова немного прояснилась, и она поняла, что вызывать МЧС тоже не стоит. Хотя бы потому, что, пока спасатели приедут, кот не станет сидеть на балконных перилах, как приклеенный, а может еще что-нибудь учудить.
Надежда отдышалась и высунулась в окно, чтобы оценить ситуацию и придумать что-нибудь конструктивное.
Бейсик сидел на перилах балкона, на том месте, где только недавно восседала нахальная птичка, но вид у него был довольно растерянный. Теперь это был не тот опасный хищник, каким он чувствовал себя несколько минут назад, а толстый, избалованный, откормленный деликатесами домашний любимец.
На морде у него было написано: «Батюшки, и как это меня сюда занесло?»
Увидев в окне хозяйку, он переступил лапами и жалобно мяукнул.
В переводе на человеческий это значило: «Спаси меня! Я больше никогда не буду делать таких глупостей! Обещаю стать послушным и воспитанным котом!»
Основная неприятность заключалась в том, что попасть на балкон можно было из соседнего подъезда, но Надежда понятия не имела, кто живет в той квартире и дома ли сейчас жильцы. И потом, пока она будет бегать туда-сюда, кот просто соскользнет с узких неудобных перил.
Надежда прикинула расстояние до балкона. Между окном ее кухни и перилами находилось еще одно окно. Без крыльев добраться туда невозможно, а крыльев у нее не было. Вот если бы она могла попасть в соседнюю квартиру, в ту самую, где жила таинственная молодая женщина… Оттуда до балкона с Бейсиком буквально рукой подать.
Раздумывать было некогда, в любую секунду кот мог сорваться и полететь вниз, а тогда… Нет, лучше об этом не думать.
Теряя на ходу тапки, Надежда вылетела из квартиры и принялась безостановочно звонить в соседнюю дверь.
Ей показалось, что прошло невероятно много времени. Наконец дверь открылась, и на пороге появилась та самая загадочная особа, о которой Надежда в последнее время так много думала. Вид у нее был заспанный и удивленный.
– Здравствуйте, – проговорила она, явно не совсем понимая, что происходит. – Что-то случилось?
– Случилось! – выпалила Надежда, пытаясь отдышаться.
– Надеюсь, не пожар?
– Хуже? Что может быть хуже пожара?
– Кот! – Надежда наконец смогла отдышаться и достаточно членораздельно проговорила: – Мой кот выпрыгнул из окна!
– Ужас какой! – всполошилась соседка. – Надеюсь, он не разбился? Но чем я могу вам помочь? Я не ветеринар.
– Он еще не упал! – воскликнула Надежда. – Он перепрыгнул на балкон, и из вашего окна до него, кажется, можно дотянуться!
– Так что же мы стоим? – воскликнула девушка и бросилась в глубину квартиры.
Через несколько секунд они с Надеждой плечо к плечу стояли перед окном кухни.
Отсюда действительно было гораздо ближе до соседского балкона, но все же не так близко, чтобы можно было просто взять кота на руки. Бейсик сидел на перилах с жалким и виноватым видом. Ему было холодно и очень страшно. Увидев хозяйку, он тоненько мяукнул, отчего у Надежды защемило сердце. Соседка открыла окно, Надежда высунулась в него, вытянула руки, но все же не смогла дотянуться до своего беглеца.
– Бейсик, – пропыхтела она, – прыгай, я тебя поймаю!
«Ни за что! – мяукнул кот. – Только не это!»
– Подождите, может быть, я попробую. – Молодая женщина отодвинула Надежду, заняла ее место и попыталась дотянуться до Бейсика.
Она была выше Надежды, и ей не хватало совсем немного, буквально десяти сантиметров.
– Котик, – приговаривала она, – не бойся, прыгай!
«Нашли дурака!» – рявкнул тот в ответ.
– Постойте-ка. – Соседка куда-то убежала и тут же вернулась с широким кожаным ремнем. Застегнув этот ремень на своей талии, она снова высунулась в окно и сказала Надежде:
– Держите меня за ремень!
Надежда вцепилась в ремень, что было сил, и уперлась в подоконник. Соседка вылезла в окно еще дальше. Теперь она висела над пропастью, и только ремень не давал ей свалиться с пятого этажа. Зато она смогла дотянуться до Бейсика.
Тут кот, очевидно, окончательно перетрусил, потому что попятился и отступил по перилам балкона.
– Киса, киса, – забормотала девушка, вытягивая руки как можно дальше и пытаясь схватить кота, – куда же ты? Я же хочу тебе помочь. Иди ко мне, котик!
Но Бейсик не испытывал к ней доверия. Она была совершенно незнакомым человеком, а от незнакомых людей кот не ждал ничего хорошего. К тому же он умирал от страха. Попутно выяснилось, что у него боязнь высоты, так что прислушаться к доводам рассудка кот был не в состоянии.
Он еще немного отступил и завыл низким угрожающим голосом. Так страдалец Бейсик пытался предупредить незнакомку, что с ним шутки плохи и лучше к нему не приближаться.
– Что… же… делать? – пропыхтела соседка.
Она находилась в ужасном положении: висела на высоте пятого этажа, удерживаемая только ремнем, и пыталась спасти чужого кота, который не испытывал к ней доверия.
– Может быть, мы поменяемся местами? – проговорила Надежда, силы которой тоже были на исходе.
– Ничего… не… получится, – выдохнула молодая женщина. – Вы до него не достанете.
И тут Надежда вспомнила, что в кармане ее домашней кофты завалялось немножко сухого корма. Она собиралась подкупить этим кормом кота, чтобы он не рассказал мужу о сгоревших картофельных оладьях, но с тех пор тема оладий утратила актуальность.
Надежда перехватила ремень левой рукой, а правую запустила в карман и нашарила там горсточку корма. Это был дорогой деликатесный корм со специальными ароматическими добавками, особенно притягательными для котов. Кроме того, чтобы он стал еще привлекательнее, кусочки корма были выполнены в форме маленьких симпатичных рыбок. Бейсик этот корм просто обожал, а увидев его (тем более почувствовав его восхитительный запах), он буквально терял человеческий (то есть, конечно, кошачий) облик.
Возникает естественный вопрос: почему муж Надежды Сан Саныч, который просто обожал кота и покупал ему все лучшее, что человечество изобрело для котов, не кормил его постоянно таким замечательным кормом?
Объяснялось это просто. Сан Саныч был сторонником здорового образа жизни (по крайней мере, для котов) и считал, что постоянно питаться деликатесами вредно. Как если бы человек перешел на диету, состоящую исключительно из конфет и пирожных. По этой причине деликатесный корм перепадал Бейсику не слишком часто, и Надежда могла использовать его в воспитательных целях.
Итак, нашарив в кармане горсточку этого замечательного корма, она исхитрилась передать его своей молодой соседке. Та протянула ладонь с хрустящими рыбками как можно ближе к коту.
Бейсик почувствовал пленительный запах и испытал волнение. Его глаза загорелись изумрудным блеском, как разрешающий огонь светофора, усы распушились и затрепетали. Не в силах противиться соблазну, он осторожно и медленно двинулся по перилам к источнику прекрасного. Надеждина соседка немного отодвинула руку с кормом, и кот, как зачарованный, сделал еще один маленький шажок вперед…
Девушка напряглась и приготовилась.
Бейсик дотянулся до ее ладони, ухватил зубами маленькую рыбку, жадно заурчал и с хрустом разгрыз ее. На его разбойничьей морде появилось выражение неземного блаженства. Он уже собрался схватить следующий кусочек корма, но в это время девушка ловко схватила его за шкирку и крикнула Надежде:
Надежда, собрав все силы, потянула за ремень.
В это мгновение раздались два оглушительных вопля, слившиеся в один. Бейсик завопил от возмущения, а героическая девушка – от боли: кот, осознав, что его перехитрили и лишают свободы (хотя возможно, что просто от испуга или от неожиданности), вцепился в ее руку всеми кривыми ятаганами своих когтей.
И все-таки Надежда сумела втащить в окно исцарапанную девушку вместе с возмущенным, упирающимся и вопящим котом.
Через секунду она уже прижимала Бейсика к груди и выговаривала ему с той нежностью, с какой перепуганная мать отчитывает хулиганистого отпрыска, который чудом избежал серьезной опасности:
– Бейсик, какой же ты хулиган! Как ты меня перепугал! Разве можно так себя вести?
Кот прижимался к ней с непривычной лаской. Он тоже изрядно переволновался, пережил стресс и теперь нуждался в утешении. Надежда нашарила в кармане остатки корма и выдала их коту вместо успокоительного. Бейсик слопал корм в один прием и, благосклонно взглянув на хозяйку, выразительно мурлыкнул. В переводе на человеческий это означало: «Нет ли у тебя еще такого вкусненького?»
– Хватит, – ответила Надежда. – Хорошего понемножку.
Тут она наконец вспомнила о своей молодой соседке, которой ее любимец был обязан спасением, и повернулась к ней.
Девушка стояла возле стола и неловко зажимала полотенцем кровоточащие царапины на руке.
– Я вам так благодарна! – проговорила Надежда искренне. – Если бы что-то случилось с котом, просто не представляю, что бы со мной было. А мой муж этого бы и вовсе не пережил. Он в нем души не чает!
Тут Надежда разглядела ужасные царапины, которые оставил на руке девушки спасенный Бейсик, и переполошилась:
– Какой ужас! Нужно идти в травму!
– Да нет, ничего страшного, – девушка вымученно улыбнулась. – Царапины неглубокие, это они только с виду так кошмарно выглядят.
– Позвольте я вам хотя бы помогу, одной рукой неудобно.
Надежда ссадила кота на стул, смоталась к себе в квартиру, где вооружилась ватными палочками, йодом и пластырем, и принялась обрабатывать боевые раны соседки.
Кот наблюдал за ее действиями крайне неодобрительно. Он считал, что хозяйка должна заниматься только им, только его утешать и лелеять после перенесенного стресса. Однако он не только не попытался сбежать или осмотреться в чужой квартире, он и со стула-то слезть боялся.
– Я вам действительно очень благодарна, – проговорила Надежда, заклеивая пластырем последнюю царапину. – Вы так рисковали из-за моего Бейсика… Пожалуйста, зовите меня просто Надей. Совместное спасение котов так сближает.
– А вы меня – Соня, – проговорила девушка.
В следующую секунду она прикусила губу и испуганно взглянула на Надежду.
– То есть, – проговорила она неуверенно, – я хотела сказать… Вы понимаете…
– Я поняла, что вы хотели сказать, – мягко проговорила Надежда Николаевна. – Естественно, я давно поняла, что вы вовсе не Вера. У меня были на ваш счет кое-какие подозрения, но после того, что вы сделали сегодня, я поняла главное: вы хороший человек. И если захотите мне что-то рассказать – расскажете сами, а нет – я не буду настаивать. Это вам решать.
– Я не могу, – проговорила Соня, опустив глаза. – Все так сложно и опасно…
– Я же говорю: не хочешь – можешь ничего не говорить, – Надежда не заметила, как перешла с соседкой на «ты». – А сейчас, мне кажется, нам с тобой нужно срочно выпить чаю или кофе, чтобы снять стресс. Пойдем ко мне!
Кот, о котором совершенно забыли, громко мяукнул, намекая, что ему тоже нужно немедленно снять стресс. И что чай или кофе он, конечно, не пьет, а вот еще от одной горсточки вкусного корма, пожалуй, не откажется. Надежда прихватила кота под мышку, а другой рукой подталкивала Соню, чтобы та не передумала.
– Сейчас! – девушка на минуту скрылась в комнате, чтобы выйти оттуда в сереньком свитерочке взамен домашней майки, заляпанной грязью с подоконника.
За эту минуту Надежда успела оглядеться в прихожей и заметить раскрытую сумку. Из сумки торчал уголок плотного потертого конверта. Надежда перехватила кота поудобнее и осторожно потянула конверт. Адреса на нем не было.
– Угу, – сказала себе Надежда, вспомнив, что при встрече с Беневоленским девушка показывала ему какие-то фотографии.
Без долгих размышлений Надежда сунула конверт под домашнюю кофту и прижала той же рукой, что и кота. «Я верну!» – поспешила она заверить негодующую совесть.
Но нет худа без добра: пока они проводили операцию спасения, в распахнутое окно кухни выдуло все неприятные запахи.
Надежда отстранила гостью от приготовления кофе, поскольку с исполосованной рукой это было бы делом непростым. Она усадила соседку на стул и сунула ей на колени кота, который держался с пониманием и не предпринимал попыток удрать. Через некоторое время кухня наполнилась чудесным ароматом свежезаваренного кофе, а еще через минуту напиток был готов и разлит по чашкам.
Надежда вздохнула, потому что знала уже, что за этим последует: две ложки сахара, солидная порция сливок и сдобное печенье, которое она покупала для мужа, потому что он очень его любил. Но странное дело – муж вроде ел печенье по одной штучке, да и то не каждый вечер, а оно заканчивалось очень быстро и с завидным постоянством.
«Наплевать на все, у меня стресс, – упрямо подумала Надежда. – Если кофе не выпью, вообще заболею!»
Но еще больше кофе был нужен ее молодой соседке. Та была очень бледна, к чему, несомненно, приложил лапу Бейсик.
Немного придя в себя, Надежда пристально взглянула на Соню.
Конечно, она пообещала не приставать к ней с расспросами, однако это было сильнее ее.
– А ты знаешь, – проговорила она, поставив чашку, – знаешь, что Вадим, Верин муж, погиб?
– Знаю, – девушка опустила глаза и принялась пальцем рисовать на столе какие-то узоры. Вдруг она вскинула глаза на Надежду и выпалила срывающимся, дрожащим голосом:
– Конечно, знаю! И понимаю, что это не несчастный случай!
– Разумеется, – подтвердила Надежда. – Если бы ты не позвонила, не сказала, что он приходил, Вадим был бы жив.
Надежда поняла, что сказала лишнее, но Соня не спросила ее, откуда Надежда знает об этом звонке.
– Я знаю, – повторила она, и лицо ее скривилось от внутренней боли. – Но что я могла сделать? Если бы он пришел, конечно, он понял бы, что я вовсе не Вера, и тогда…
Она замолчала, глядя прямо перед собой широко распахнутыми глазами, потом добавила измученным голосом:
– Я боюсь. Очень боюсь, и вовсе не за себя.
Она снова замолчала, закрыв лицо руками, а потом едва слышно проговорила:
– Зачем он пришел? Он сам виноват. Кто его тянул сюда?
Надежда устыдилась: она обещала не приставать к Соне с расспросами и тут же нарушила это обещание. Она видела, как девушка мучается, какую боль причиняет ей этот разговор, но не могла оставить ее в покое. И задала еще один вопрос, может быть, самый мучительный:
– Ты знаешь, что случилось с Верой?
Соня дернулась, как будто ее ударили. Она уставилась на Надежду со страхом. Видно было, что она боится этого вопроса, точнее – боится услышать ответ на него.
– Нет, – прошептала она наконец. – Они мне не сказали. Они мне ничего не сказали.
Надежда поняла, что та говорит ей правду – и не совсем правду.
Она действительно не знала, что случилось с Верой, но в душу, конечно, не могли не закрадываться самые страшные подозрения.
– Они убили ее, – проговорила Надежда безжалостно.
– Я подозревала, – прошептала Соня и тут же подозрительно взглянула на Надежду: – А откуда вы это знаете? И если вы это знали, почему…
Соня не закончила фразу, но Надежда поняла, что она хотела сказать: «Если вы знали об убийстве, почему ничего не сделали? Почему никому о нем не сказали?»
Теперь настал ее черед оправдываться.
– Я не видела убийство своими глазами. Но все слышала. Какие-то сомнения у меня оставались, а потом… потом появилась ты, и я подумала, что ты – это она, что мне все померещилось и я все неправильно поняла. А дальше стали накапливаться разные нестыковки, несовпадения, и я постепенно убедилась, что ты – это не она…
Соня вцепилась в стол, как будто боялась упасть, и выкрикнула:
– Я больше ничего не могу сказать! Ничего! Не требуйте от меня невозможного! Не мучайте меня!
– Тихо-тихо, – Надежда пошла на попятный, – не кричи, кота вон нервируешь. Успокойся.
Соня вскочила на ноги, и кот, устроившийся подремать, стек с ее колен, как варенье из таза.
– Отстаньте от меня! Вы ничего не понимаете! – Соня топнула ногой и вихрем вылетела из кухни.
– Куда ты? – Надежда попыталась ее удержать. – Постой.
Ответом ей был звук хлопнувшей двери.
– Вот так вот, – сказала она коту, который делал безуспешные попытки собрать лапы в кучку и подняться с пола. – Э, да ты, дорогой, совсем раскис…
Бейсик смотрел грустно.
– Можно мне сегодня пораньше уйти? – спросила Соня у Луция Ферапонтовича.
– У вас, деточка, кто-то болен? – старик поднял голову от старинного манускрипта.
«Да, мама», – хотела ответить она, но вспомнила, что у Веры Мельниковой, под чьим именем она работает в музее, мать умерла. И больше никаких родственников у нее здесь нет.
– Нет, с чего вы взяли? – не слишком вежливо спросила она в ответ.
– У вас вид печальный и озабоченный, – улыбнулся старик, – так бывает, когда у близкого человека большие неприятности. Знаете, с одной стороны, все время перебираете в уме варианты помощи, а с другой – понимаете, что помочь, в общем-то, мало чем возможно.
«Как верно!» – невольно подумала она, вспомнив свою мать, сидящую сейчас в инвалидном кресле с отрешенным выражением лица.
– Нет, у меня никто не болен, – сказала она и сама уловила фальшь в собственном голосе. – Единственный близкий мне человек – отец, но он, слава богу, здоров.
Луций Ферапонтович низко наклонил голову. Однако нужно со стариком быть настороже, он очень проницательный. И все время торчит в музее, ей никак не выкроить несколько минут, чтобы сфотографировать картину.
Нужный объект она уже нашла – та самая небольшая картина, на которой изображены жуткие чудовища. Не худо бы выяснить, что это за картина и почему ею интересуется тот человек.
Сегодня она не пойдет в больницу. Ей нужно в другое место.
Соня вошла в газетный зал библиотеки.
В зале царила особая благоговейная тишина, какая бывает только в библиотеках и музеях. Тишину изредка нарушало только негромкое шуршание высохших от времени бумажных листов. Впрочем, настоящие старые газеты выдавали только по особому разрешению наиболее доверенным и авторитетным читателям, остальные просматривали на экранах компьютеров отсканированные страницы.
Соня подошла к пожилой даме, восседавшей в центре зала за конторкой. Дама была одета и причесана по моде пятидесятых годов прошлого века: строгий темно-синий костюм, белая блузка с отложным воротником, седые волосы закручены в аккуратный узел.
С некоторой робостью Соня подошла к даме и сказала, что хочет просмотреть номера «Санкт-Петербургских ведомостей» за первые годы XX века.
Ей казалось, что она говорит очень тихо, но библиотечная дама взглянула на нее строго, поднесла палец к губам и едва слышно, одними губами произнесла:
– Соблюдайте тишину, девушка! Вы не на дискотеке.
Соня шепотом попросила прощения. Библиотекарша смягчилась и почти беззвучно проговорила:
– Садитесь за четырнадцатый стол.
Соня прошла к нужному столу, включила монитор и разложила перед собой листы для записей. Бумага слегка зашуршала, и на Соню тут же покосился сосед, интеллигентный старичок.
Соня виновато улыбнулась ему и уставилась на монитор.
Перед ней на экране появились газетные листы с мелькающими здесь и там ятями и ерами. На фоне мелкого шрифта особенно выделялись кричащие заголовки:
«В семье конторщика Обуховского завода родилась девочка с поросячьим хвостом», «Молодой император Китая Пу И прибыл с визитом в Хабаровск. Жители города поражены умом и прекрасными манерами императора», «На всероссийской выставке в Нижнем Новгороде все желающие могут прокатиться на воздушном шаре системы Монгольфьер», «Одинокая собака в бассейне реки Ориноко неплохо пишет масляными красками и недавно нарисовала очень похожий портрет хозяина», «Эксцентричный миллионер Звероватов приобрел на аукционе в Париже картину молодого художника Матисса, чье имя окружено постоянными скандалами. Интеллигентная публика удивлена странным вкусом купца».
Она поняла, что простой просмотр заголовков займет слишком много времени. К счастью, библиотечная компьютерная система предоставляла возможность искать информацию по ключевым словам.
Соня ввела в окошечко «барон фон дер Везель» и запустила процедуру поиска.
Вскоре перед ней появились статьи и заметки, посвященные известному меценату.
«Барон фон дер Везель пожертвовал десять тысяч рублей на строительство храма Покрова Богородицы в Плескове», «Государь император почтил высочайшим присутствием благотворительный бал во дворце барона фон дер Везеля», «Барон фон дер Везель пригласил архитектора Тона для работ по реконструкции своего особняка», «Барон фон дер Везель пожертвовал для благотворительного аукциона принадлежащую ему римскую копию греческой статуи Диониса», «Известный меценат и филантроп барон фон дер Везель учредил стипендию для неимущих воспитанников Училища живописи, ваяния и зодчества», «Знаменитый меценат барон Везель заявил, что не имеет никакого отношения к масонской ложе «Северная звезда» и все разговоры о его причастности к этой ложе не что иное, как клевета».
Дальше было еще десятка полтора заголовков, в которых упоминалось имя барона, но ни один из них не имел отношения к интересующей Соню картине.
Тогда она попробовала изменить параметры поиска.
Она ввела в окошечко поисковой программы: «Картина с изображением ада».
На этот раз система выдала ей всего две статьи.
Первая ее явно не устраивала.
«В Московском Художественном театре, – писал анонимный обозреватель, – прошла премьера по пьесе писателя Горького «На дне». Это крайне неприличное сочинение представляет собой не что иное, как картину самого настоящего ада. Действие происходит в московской ночлежке, расположенной у печально известного Хитровского рынка, а героями выступают босяки, пьяницы, воры и проститутки. Приличная публика с трудом досидела до первого антракта и с возмущением покинула театр. Возникает законный вопрос: как власти пустили на подмостки такую безнравственную пьесу?»
Вторая заметка показалась Соне куда более интересной и имеющей непосредственное отношение к ее теме.
«На аукционе в Амстердаме пожелавшее остаться неизвестным лицо за фантастическую сумму в сто пятьдесят тысяч гульденов приобрело картину Антонисона ван Акена, более известного как Иероним Босх. Приобретенное полотно носит название “Райский сад”. В России картину никто не видел, однако знатоки не сомневаются, что она представляет собою панораму ада, где самые немыслимые чудовища, порожденные больной фантазией художника, мучают и терзают души грешников. Как говорят, пожелавший остаться неизвестным покупатель – известный меценат из Петербурга, проявляющий интерес ко всему потустороннему. Картину Босха он приобрел для своего особняка».
– Вот оно! – воскликнула Соня.
На нее шикнул тот самый интеллигентный старичок-сосед и недовольно покосились остальные читатели. Библиотекарша привстала за своей конторкой и опалила нарушительницу тишины грозным взглядом.
Соня шепотом попросила прощения и внимательно перечитала заметку.
Вот оно что! Меценат из Петербурга – это, несомненно, барон фон дер Везель, владелец особняка, в котором расположен ВНИИПНЯ. Значит, около ста лет назад он приобрел на аукционе в Голландии картину Босха. Если даже тогда она была куплена за сто пятьдесят тысяч гульденов, то сейчас наверняка стоит миллионы!
Значит, в Музее чертей, где Соня теперь работает, на видном месте и практически без охраны висит бесценная картина начала XVI века!
Она прикрыла глаза и вспомнила холст на стене рядом с гравюрами, изображающими судьбу ведьмы.
Свиная голова с огромными окровавленными клыками, бородатый трехногий карлик, громадное насекомое с львиной пастью, жуткий бесформенный пузырь без рук и ног, создание из одной ноги и огромного розового уха, клубок извивающихся червей с вылупленным кровавым глазом…
Картина с первого взгляда произвела на нее гнетущее впечатление. Изображенные на ней чудовища могли родиться только в воображении нездорового человека. Впрочем, Иероним Босх, как ни один другой художник, любил изображать такие ужасы и кошмары, от которых у нормального человека волосы встают дыбом.
И эту отвратительную картину хочет получить тот человек.
Для этой цели он нанял ее предшественницу Веру Мельникову. Она должна была воспользоваться родством с замдиректора института Анатолием Беневоленским и устроиться на работу в музей. А потом ее убили, если верить соседке Надежде. И тогда тот человек нашел ее, Соню. И заставил выдать себя за Веру, чтобы устроиться в музей. И может заставить сделать все, что угодно, потому что у него в руках жизнь мамы.
Понятно, что там, где речь идет о картине стоимостью несколько миллионов евро, преступники не остановятся ни перед чем.
Больше ничего полезного Соня в архиве не нашла. Она выключила компьютер, вполголоса поблагодарила строгую библиотекаршу и отправилась восвояси.
После поспешного бегства Сони из ее квартиры Надежда Николаевна не теряла времени даром. Она убрала пустые чашки и высыпала на стол фотографии из конверта, выкраденного из сумки соседки.
«Нехорошо. – Кот оживился и с трудом вспрыгнул на стул. – Меня лупишь газетой, если кусок ветчины со стола сопру, а сама воруешь чужие вещи!»
– Ты еще будешь! – вскипела Надежда. – Знаю, конечно, что нельзя так делать. А ей можно? Замешалась в какую-то некрасивую историю, знает же, что сплошной криминал вокруг. И двоих уже убили! И, если на то пошло, украла я вовсе не ее фотографии, а Верины, а ей они теперь уже без надобности.
И действительно, хоть и очень сердита была Верина мать Валентина на своего мужа, все же какие-то снимки из их совместной жизни для дочери сохранила. А Вера прихватила их из дому, чтобы, надо думать, предъявить отцу. Всего-то несколько снимков.
Надежда склонилась над ними. Вот большая фотография, цветная, на ней много народу позирует на фоне здания. Что там написано? «Физико-механический институт», а это, стало быть, выпуск. Все молодые люди, веселые – как же, дипломы небось получили.
Надежда внимательно исследовала снимок и нашла там молодого Анатолия Беневоленского. Красивый парень, не наврала Таисия Михайловна. Он и сейчас-то ничего себе, а уж в молодости и вовсе красавцем был. Волосы светлые волной, взгляд прямой, улыбка широкая. Стоит в обнимку с девушкой. Надо думать, это Валентина. Да, незаметная девушка, не слишком они друг другу подходят. А вот поди ж ты, взял ее замуж, прожили сколько-то.
Следующий снимок был любительским, черно-белым. Папа с маленькой дочкой на озере. Ей годика три-четыре, плавает на мелкоте с кругом. А он стоит чуть в стороне и манит ее к себе, улыбаясь. Обычное дело: в отпуске или в выходной поехали люди за город, мама и щелкнула своих. На остальных снимках была Вера – маленькая, с плюшевым медведем в обнимку, с ранцем и букетом цветов, снова летом, с подружкой…
Надежда положила перед собой снимок отца с дочерью. На черно-белой фотографии черты Беневоленского проступили яснее, и она с изумлением поняла, что он ей кого-то напоминает. Вроде бы только что видела она такой же точно разрез глаз, высокие скулы, прямой нос.
Соня! Он похож на Соню, поняла Надежда. Вот именно, сегодня она впервые разглядела девушку внимательно. Раньше сталкивались только на площадке, и она была сильно накрашена, еще и волосы светлые на лицо опускала. А сегодня Надежда видела чистое лицо – свежее, без косметики. И молодое. Вере было года тридцать два, такое впечатление сложилось у Надежды после разговора с Таисией Михайловной, а эта гораздо моложе – двадцать пять, не больше.
Это не странно, а странно то, что Соня похожа на Беневоленского. Впрочем, и здесь ничего особо странного нет – нашли похожую девушку. А как ее нашли и кто? И почему она так похожа? Таисия говорила, что в молодости Анатолий был тот еще ходок, из-за этого и жена с ним развелась. Так, может, зайти с другого конца и попробовать выяснить, кто такая эта Соня? Чья она дочка?
Надежда еще раз рассмотрела групповую фотографию и нашла на обороте штамп фотографа. Фамилия ей ни о чем не говорила, зато кое-что говорила дата – 1987 год. Стало быть, тогда они институт и окончили.
– Все просто, – сказала Надежда коту. – Нужно ехать в институт и расспросить кого-нибудь там. И в архиве должны быть сведения. А то Соня эта: «Отстаньте от меня, я не могу, не могу…» Видно же, что попала девчонка в беду. А мы не можем ее так бросить, потому что она нам жизнь спасла, верно, Бейсик?
Кот ничего не ответил, он крепко спал, вздыхая во сне.
Надежда подошла к дверям института. У храма науки было людно: здесь толкались и сновали, как молекулы под микроскопом, отличники, троечники, модники, хипстеры, растаманы – представители всевозможных типов и разновидностей современной учащейся молодежи.
Протиснувшись между ними, Надежда Николаевна вошла в холл, поймала пробегавшую мимо девушку и спросила у нее, где находится деканат технологического факультета. Вот отчего-то ей казалось, что Беневоленский с будущей женой учились именно на этом факультете. Наверное, все дело в том, что после учебы Валентина устроилась на завод, а кто там нужен прежде всего, если не технологи? Как бы там ни было, Надежда решила начать с технологического.
– Это на третьем этаже, налево от сачкодрома, – ответила студентка и унеслась.
– Налево от чего? – машинально спросила Надежда, но тут же вспомнила, что в ее студенческие времена сачкодромом называли огромный холл на втором этаже главного здания, где студенты проводили перерывы между занятиями, а часто и сами занятия. В этом холле они обсуждали животрепещущие проблемы современности (например, где достать фирменные джинсы, модные сапоги или пластинки любимых рок-групп), там же обменивались конспектами и последними новостями, заводили романы и договаривались о вечеринках. В общем, сачковали.
Выходит, в этом институте тоже был свой сачкодром, и за прошедшие десятилетия обычаи студентов мало изменились. По крайней мере, как и прежде, они любят сачковать.
Поднявшись по широкой мраморной лестнице на третий этаж, Надежда действительно увидела заполненный студентами просторный холл. Все было здесь таким же, как во времена ее молодости, только студенты были лучше одеты и выглядели гораздо свободнее.
Обойдя сачкодром по периметру, она свернула налево и оказалась в тихом полутемном коридоре, куда выходили двери кабинетов руководства и деканатов.
Найдя дверь с табличкой «Деканат технологического факультета», Надежда толкнула ее и вошла внутрь. Перед собой она выразительно выставила букет цветов и коробку с тортом.
В приемной за большим, заваленным бумагами столом восседала крупная женщина с решительным лицом и коротко стриженными черными волосами, густыми и жесткими, как конская грива.
Надежда снова вспомнила свои студенческие годы. Эта строгая женщина напомнила ей секретаря деканата Марину Пантелеймоновну, которую боялись и уважали не только все студенты, но и преподаватели и даже сам декан. Марина Пантелеймоновна была строга, но справедлива, знала в лицо каждого студента, была в курсе его проблем и всегда готова была пойти навстречу. Правда, шла она навстречу только тем, кто сумел завоевать ее доверие.
Судя по всему, дама за столом тоже была секретарем деканата и наверняка знала все о студентах и преподавателях. Если кто и мог сейчас помочь Надежде в ее расследовании, так это, конечно, она. Вопрос только в том, захочет ли она помогать.
Перед строгой женщиной по другую сторону стола сидел, понурившись, тщедушный парень с длинными руками, торчащими из рукавов потрепанной джинсовой куртки. Он жалобно всхлипывал и говорил, обращаясь не столько к решительной женщине, сколько к носкам своих ботинок:
– Но, Наталья Филаретовна, я вам клянусь, что это больше не повторится! Я ликвидирую, я их непременно ликвидирую! Вы меня только допустите до сессии.
– Сырников, ты мне своими обещаниями уже надоел, – усталым голосом отвечала Наталья Филаретовна. – Ты мне перед каждой сессией обещаешь ликвидировать все хвосты, и я тебе до сих пор шла навстречу. Не столько даже ради тебя, сколько ради твоей матери. Мне ее жалко! Но у тебя хвосты только отрастают! И нечего всхлипывать, нечего бить на жалость, я тебе давно не верю! Вот скажи, Сырников, только честно, сколько у тебя на данный момент хвостов?
Сырников всхлипнул и оглянулся, словно проверяя то место, откуда обычно растет хвост.
– По-моему, их шесть, – ответил он после недолгого раздумья. – Или семь?
– По-твоему, – фыркнула дама. – Ты, Сырников, считать-то умеешь? Я и то помню, что у тебя их восемь!
– Нет, это только если считать статистику и основы мерчандайзинга, – заныл уязвленный Сырников.
– А почему, интересно, их не надо считать? Их что, исключили из учебной программы?
– Статистику я уже сегодня сдам, я договорился с Тиграном Львовичем, а мерчандайзинг никто из наших не сдал…
– Договорился? – недоверчиво переспросила женщина. – А подготовиться ты не забыл? Ладно, Сырников, ты тут не один, меня люди ждут. – Она покосилась на Надежду. – Давай, иди к Тиграну Львовичу. Если сдашь статистику – приходи, поговорим, а если нет – имей в виду: мое терпение лопнуло!
– Я сдам, Наталья Филаретовна, я непременно сдам! – Сырников вскочил и выпорхнул из кабинета.
Секретарь проводила его грустным взглядом, вздохнула и повернулась к Надежде:
– Так, что у вас? Сын, дочь, племянник?
– Вообще-то у меня дочь, – честно призналась Надежда. Она хотела продолжить, но строгая дама перебила ее:
– Почему сама не пришла? Боится? До какого же возраста она будет прятаться за мамину спину? Сколько у нее хвостов? И зачем все это? – она показала взглядом на цветы и торт.
– Вообще-то моя дочь, слава богу, уже отучилась, – вклинилась наконец Надежда. – А я к вам совсем по другому вопросу. Одна моя приятельница, очень, кстати, милая женщина, оканчивала в свое время ваш институт. Она живет в Канаде, уехала туда с третьим мужем, но там с ним развелась и вышла за четвертого…
– Живут же люди, – вздохнула Наталья. – Надо же, четвертый муж! А только, извините, при чем здесь я? Чего вы от меня-то хотите?
– Сейчас я все вам объясню! – заторопилась Надежда Николаевна. – Ей там, в Канаде, предложили хорошую работу, почти по специальности. Торговым представителем крупной фирмы, выпускающей электронные устройства и приспособления. Только для этого нужна копия диплома. Свой она потеряла…
– А, копия диплома, – протянула секретарь деканата. – Это совсем другое дело! Не представляете, до чего надоели хвостисты! Идут и идут, с утра до вечера…
Дверь кабинета неожиданно приоткрылась, и в нее заглянул чернокожий парень.
– Наталья Филаретовна, – заныл он без всякого акцента, – вы мне обещали…
– Брысь! – прикрикнула на него секретарь. – Ты что, не видишь, Мугаба, что я занята?
– Но, Наталья Филаретовна, вы же мне обещали. Вы же знаете, какие у меня проблемы…
– Если у тебя проблемы с престолонаследием, это еще не значит, что надо запускать учебу. Я занята! Придешь ко мне завтра после четырех. А лучше – после пяти!
Дверь захлопнулась, и она снова повернулась к Надежде:
– Представляете, принц из небольшой африканской страны, учится у нас на четвертом курсе.
– Настоящий, а что с того? Учится плохо, два раза брал академку, а тем временем король, его отец, умер, и у него на родине переворот. Его подсидел другой принц, следующий на очереди. Этому надо ехать домой, разбираться, восстанавливать свои законные права, а он не хочет.
– Что, не хочет быть королем? – удивилась Надежда.
– Да понимаете, влюбился в девушку с параллельного потока, собирается жениться. Решил поэтому все же окончить институт и остаться в России, найти работу по специальности…
– Бывают же такие истории! – восхитилась Надежда. – Прямо приключенческий роман!
– Роман-то роман, но с хвостами разбираться надо. Иначе, хоть он и принц, мы его отчислим…
– А что его невеста? Может быть, она его убедит вернуться на родину и занять отцовский престол?
– Невеста у него, между прочим, очень славная девочка, мастер спорта по художественной гимнастике и учится хорошо, повышенную стипендию получает. В Африку тоже не хочет, но замуж за него выйти согласна. Может, хоть она его приучит к дисциплине.
Наталья Филаретовна вздохнула и предложила Надежде:
– Давайте, что ли, выпьем чаю, раз уж вы с тортом. Имею я, в конце концов, право на перерыв?
Она встала и поставила чайник.
Надежда распаковала торт и проговорила извиняющимся тоном:
– Этот торт называется «Веселый фитнес». Мне сказали, что он низкокалорийный.
– Разве бывают низкокалорийные торты? – с сомнением вздохнула Наталья. – А, ладно, пропадай моя фигура!
Она поставила на маленький приставной столик две чашки и две тарелки, разлила чай. Надежда отрезала два больших куска торта и уселась напротив новой знакомой. Та подперла подбородок кулаком, уставилась на Надежду и потребовала:
– Что рассказывать? – удивилась Надежда. Она рассчитывала, что будет слушать, а не рассказывать.
– Как что? – глаза Натальи Филаретовны округлились от любопытства. – О своей подруге рассказывайте. Как это ей удалось четыре раза замужем побывать?
– Ах, об этом… – Надежда поняла, что ей придется отработать информацию, и принялась на ходу импровизировать. Собственно, она ничего не выдумывала, а рассказывала историю жизни своей дальней родственницы Зои Кораблевой. – Вообще-то она женщина интересная. Первый раз замуж вышла сразу после института.
– А в каком году она окончила? – поинтересовалась Наталья Филаретовна.
– В 1987-м, – ответила Надежда Николаевна, вспомнив дату на снимке.
– Тогда я здесь уже работала, – задумчиво проговорила ее собеседница. – Как вы сказали фамилия?
– Мельникова, – честно ответила Надежда. – Мельникова Валентина.
Она решила, что ради дела можно присочинить о четырех мужьях. Валентине, в конце концов, уже ничего не повредит.
– Словом, вышла она замуж, дочку родила, но как-то у нее с мужем не сложилось…
На лице Натальи Филаретовны проступили следы глубокого раздумья.
– Мельникова, говорите? А ведь я ее помню.
– Да что вы? Вот уж память у вас профессиональная! – польстила Надежда.
– И мужа ее помню, Толю Беневоленского, – протянула Наталья. – Хорошо помню.
– Точно, – якобы вспомнила Надежда, – Верочка-то у нее Анатольевна! Я-то с ней, конечно, уже потом познакомилась, когда она в третий раз замуж вышла.
– Да-да… – Наталья мрачнела на глазах. – Беневоленский, значит.
– Еще тортик? – засуетилась Надежда.
– Давай! – Наталья махнула рукой. – Такое дело только сладким заесть можно!
– Да что случилось-то? – нажимала Надежда. – Вроде бы окончили они институт, работать начали, ребенок родился…
– Ага, только он из института не ушел. Преподавать остался и кандидатскую писать.
– Знаю, – уверенно сказала Надежда, – защитился потом…
– Ты слушай и не перебивай, – по-свойски оборвала ее Наталья. – Значит, работала у нас здесь одна сволочь и карьеристка…
Дальше пошел уже знакомый Надежде рассказ о том, как эта карьеристка подсидела Беневоленского, выследила его с любовницей и привела на место свидания законную жену. И как они все разодрались, в результате чего девчонка выпала из окна. Но не убилась, потому что там был козырек или еще что-то.
«Да знаю я все об этом», – с тоской думала Надежда и поскорее спросила, что было потом.
– Скандал был в институте страшный, – вздохнула Наталья. – Уж эта сволочь его раздула, это она умела. Везде побывала: и у ректора, и в партийной организации. Тогда перестройка только начиналась, партия еще в силе была. Беневоленского уволили, а девчонку эту, Лену Северцеву, из института исключили, на комсомольском собрании прорабатывали. Как только не называли! Шутка ли сказать, такой скандал – голая студентка из окна выпала! Это же сраму не оберешься! Декан тогда был другой, пожилой уже, так его прямо затаскали, потом болеть начал и на пенсию сразу ушел.
– А его-то за что? – удивилась Надежда.
– Как за что? За то, что воспитательную работу провалил. Это же какой моральный облик у студентов?
– Но зачем же так обобщать, – подлила масла в огонь Надежда. – Что, у всех, что ли, такой моральный облик? Ладно, нашлась одна, так в семье, как говорится, не без урода.
– Да и эта Северцева тихая такая была, училась хорошо! – Наталья в сердцах отхватила еще кусок торта. – Ни в чем не была замечена, сессию досрочно сдавала, с дисциплиной полный порядок. Одевалась скромно, и всегда-то она с книжкой. Я как раз ее мало знала, потому что только с двоечниками и хвостистами общаюсь. Эти вечно здесь толкутся, все они у меня на примете. А тогда, помню, декан все удивлялся: в тихом, мол, омуте такие черти завелись. А я потом порасспрашивала девчонок из ее группы. Так-то близко она ни с кем не дружила, на дискотеки не ходила, на вечеринки всякие тоже. Занудная немножко была, если честно, но невредная. Они заметили только, что несколько месяцев назад прямо расцвела Лена. Глаза сияют, не ходит, а летает… Девчонки, понятно, прижали ее к стенке: кто у тебя завелся? «У меня, – отвечает, – большая любовь. Одна и на всю жизнь». Кто поумнее, конечно, догадались, что с Беневоленским она крутит. Потому как смотрела она на него уж такими глазами… А о нем все знали, что бабник. Но Лене говорить постеснялись, уж очень она была им увлечена. Да и не поверила бы все равно.
– Ну и гусь этот Беневоленский! – с чувством выдохнула Надежда. – Испортил девчонке жизнь! И жене тоже нервы помотал. А сам отделался легким испугом!
– Да, несладко этой Лене пришлось, – пробормотала Наталья. – Забрала она документы, а потом одна наша препша ее встретила, уже через полгода. Полная такая, ноги отекшие, еле идет. Она и проводила ее до дома. Тут соседка выскакивает: что да как? Лена домой пошла, а соседка эта и говорит, что после того случая Лена в больницу попала – реактивный психоз. Подлечили, конечно, выписали, а она, оказывается, беременная. Вот сейчас ребенка ждет. А ту историю она совершенно забыла – вот хоть спрашивай, хоть пытай. Не помнит ничего и отца своего ребенка не помнит. Родители у нее умерли, живет одна, устроилась корректором в издательство. «Любознай», что ли. Вот такая история.
Они помолчали. И только Надежда подумала, как бы ей поскорее уйти, потому что она выяснила все, что хотела, в приемную ввалилась толпа студентов. Хвостисты осадили Наталью Филаретовну, закричали, заговорили, так что выбраться под шумок не составило труда.
Возвращаясь домой, Надежда Николаевна обдумывала разговор с Натальей Филаретовной. Больше всего ее заинтересовал тот факт, что Лена Северцева после отчисления из института устроилась на работу в издательство «Любознай».
Несколько лет назад Надежда и сама имела дело с этим издательством – редактировала на дому брошюры о компьютерах и современных средствах связи.
Издательство было небольшое, оно не занималось художественной литературой, не печатало огромными тиражами детективы и дамские романы, не издавало бестселлеры и скандальные мемуары звезд политики и шоу-бизнеса. Его экологической нишей были небольшие научно-популярные и познавательные книги из самых разных сфер науки, техники и повседневной жизни. Например, среди изданий «Любозная» были брошюры о том, как своими силами починить телевизор, прочистить засорившуюся раковину. И даже о том, как правильно уложить чемодан. Такие книги издавались небольшими тиражами, но все же находили своего читателя, поэтому издательство держалось на книжном рынке уже больше двадцати лет.
Поскольку издательство было маленьким и небогатым, в его постоянном штате числилось всего несколько человек. Большую часть работы выполняли редакторы-надомники, которых время от времени привлекали по договору на одну-две книги. Среди этих временных сотрудников какое-то время была и Надежда, которую нашла ее старая сослуживица Ольга Скворушкина, занимавшая в издательстве важный пост ответственного редактора.
«Вот кто мне нужен!» – сказала Надежда Николаевна самой себе.
Эти слова она произнесла вслух, а поскольку дело происходило в маршрутке, на нее удивленно покосилась женщина средних лет, увешанная сумками и пакетами, которая сидела напротив.
Надежда сделала непроницаемое лицо и до самого своего дома просидела молча.
Кот встретил ее обиженным мяуканьем. Надежда не обратила на него внимания и устремилась к кухонному подоконнику, где у нее зимовали герани. Герань была Надеждиной гордостью, ее коллекция насчитывала не меньше десятка растений разных цветов и оттенков. С приближением весны все они начали набирать силу, радуя хозяйку.
В дальнейших планах Надежды герань должна была сыграть особую роль.
Надежда осмотрела все горшки и выбрала один – не самый любимый цветок, но один из лучших. Никогда ведь нельзя делать подарки по принципу «на тебе, боже, что нам негоже».
Она тщательно упаковала цветок и снова покинула квартиру.
Кот проводил ее возмущенным и удивленным взглядом. Он совершенно не понимал, что в последнее время творится с хозяйкой: она абсолютно забросила домашние дела и вечно где-то пропадает!
Издательство «Любознай» располагалось на втором этаже небольшого офисного центра в районе проспекта Просвещения, который жители северной части города для краткости и выразительности называют Просветом.
Первый этаж здания занимали небольшое кафе, парфюмерный магазинчик и багетная мастерская, на втором обосновались отделение турфирмы и издательство.
Надежда поднялась на второй этаж, обнимая обеими руками горшок с геранью, и чуть не носом нажала на звонок.
Дверь открылась, и на пороге появилась Ольга Скворушкина собственной персоной.
Увидев горшок с геранью и выглядывающую из-за него Надежду, Ольга попятилась и воскликнула:
– Ой, Надя! А я как раз сегодня тебя вспоминала!
– По какому поводу? – деловито уточнила Надежда.
– Да собралась азалию пересаживать, так вот хотела посоветоваться…
Сколько Надежда ее помнила, Ольга увлекалась комнатными цветами. На этой почве они в свое время и подружились.
– А что это у тебя? – Ольга с интересом уставилась на герань.
– Вот хочу с тобой поделиться, а то у меня уже места не осталось, все подоконники цветами заняты! А это очень хороший сорт, цветет пышно, и оттенок замечательный – ярко-розовый.
– Вот спасибо! – обрадовалась Скворушкина. – Ты же знаешь, как я люблю герань.
Она подхватила горшок и поставила его на подоконник, где у нее был настоящий зимний сад. Пристроив растение, она спохватилась:
– Пойдем в кафе, посидим. У нас на первом этаже очень вкусный кофе варят.
Через пять минут они сидели в полупустом кафе и пили капучино. От сладкого Надежда решительно отказалась, вспомнив два съеденных в деканате куска торта.
– Как живешь? – спросила Ольга, разглядывая подругу. – Выглядишь неплохо.
– Спасибо! – Надежда улыбнулась. – Да так… Все хорошо, только по работе скучаю. У вас для меня ничего нет?
– С деньгами плохо? – Ольга окинула ее внимательным взглядом, отметила приличную одежду и хорошую косметику.
– Да нет, денег хватает, Саша сейчас прилично зарабатывает. Но голова простаивает. Я же все-таки инженер, привыкла чем-то голову загружать… Так как у вас с работой?
– Да у нас сейчас вообще полный провал, – пригорюнилась Ольга. – Тиражи упали ниже некуда, книжные магазины ничего не берут, хоть вообще закрывайся. Последняя книжка, которая хорошо разошлась, – «Как грамотно покупать билеты на самолет». Там речь о том, как получить скидку, как правильно бронировать, как заработать льготные мили. После этого мы выпустили пособие по составлению деловых писем, резюме и прочих бумаг, и тираж почти полностью лежит на складе, представляешь?
– Вроде такая тема хорошая, – подала реплику Надежда, – всех должна интересовать. В наше время каждому человеку время от времени приходится писать деловые письма.
– Да мы тоже так думали, – вздохнула Ольга. – Напечатали тираж больше обычного, а книга не пошла. Может, все дело в том, что очень много ошибок и опечаток? Можешь себе представить: слово «резюме» в оглавлении написано через «и»?!
– Что же вы так, – удивилась Надежда, – куда смотрели? Если уж в книге о том, как правильно писать, будут ошибки…
– Недоглядели, – вздохнула Ольга. – Понадеялись на нового корректора. Вроде женщина со стажем, резюме, кстати, очень хорошее. А работать совершенно не умеет. Вообще сейчас найти грамотного корректора очень сложно. Ты, кстати, не хотела бы поработать корректором? – Ольга просительно взглянула на подругу. – Я помню, у тебя с грамотностью всегда был порядок.
– Нет, ни в коем случае! – Надежда отшатнулась. – Ты же знаешь, я могу работать только на дому. Потом, я хочу загрузить голову, а не глаза. Работа корректора требует постоянного внимания, глаза устают… Вот отредактировать что-нибудь техническое – это я с удовольствием! А ведь раньше у вас не было проблем с корректором?
– Да, раньше у нас работала Мария Андреевна, корректор старой закалки, мы ее пять лет назад переманили из Госиздата. Вот у нее за все время работы ни одной ошибки не было!
– И что она, на пенсию вышла?
– Замуж? – удивленно переспросила Надежда. – Сколько же ей было?
Надежда потеряла дар речи.
– А что ты думаешь? – Ольга придвинулась к ней. – Зашла наша Мария Андреевна в книжный магазин, знаешь, около площади Восстания. Оказался рядом с ней приличный пожилой иностранец, о чем-то спросил по-французски. А у нашей Маши не только с русским языком хорошо, она и по-французски прилично говорит, бабушка ее в детстве научила. В общем, слово за слово, разговорились они с этим месье, он ее в ресторан пригласил, записал телефон и адрес, а через месяц приглашение прислал в Бельгию. Оказалось, что он бельгиец.
– Как Эркюль Пуаро! – вставила Надежда реплику.
– Угу. Маша взяла отпуск за свой счет и поехала. А что, говорит, дети давно выросли, внуки тоже, правнуков нет пока, так хоть на старости лет Европу посмотрю. В общем, уехала она в Бельгию, а через две недели приходит от нее телеграмма: «Не вернусь, выхожу замуж». Мы все прямо обалдели, ничего не можем понять. То ли в телеграмме ошибка, то ли наша Маша на старости лет с катушек съехала… А потом она приехала на несколько дней дела кое-какие в порядок привести и зашла к нам. Знаешь, мы ее не узнали – настоящая дама! Костюм обалденный, цвета перезрелого шиповника, туфли и, можешь себе представить, шляпка!
– Не могу, – честно призналась Надежда.
– Вот и я не смогла бы, если бы своими глазами не видела! Но самое главное, помолодела наша Маша лет на двадцать. Лицо довольное, глаза прямо светятся. Мы к ней, конечно, пристали: как да что. Она нам все подробно и рассказала.
Ольга перевела дыхание и продолжила:
– Оказалось, что ее Гастон – какая-то важная шишка, то ли министр, то ли что-то в этом роде. И к тому же из очень знатного рода. У него и квартира огромная в Брюсселе, и замок неподалеку, и яхта имеется – в общем, полный джентльменский набор. А самое главное, влюбился он в нашу Машу до полной потери пульса. Когда он ее стал звать замуж, она сперва заартачилась. Как же так, да мы не в том возрасте, да это так неожиданно… А он ей на это: как раз в нашем возрасте нужно все делать быстро и решительно, потому что времени на раздумья просто не осталось. И вообще, мы в нашем возрасте заслужили свою порцию счастья и должны оставшиеся годы прожить в любви и согласии. А также любви все возрасты покорны и прочие арии из классических опер. Уговорил, одним словом, нашу Машу.
– И что, настоящая свадьба была? – спросила потрясенная Надежда.
– Именно что настоящая! Мы думали, они скромненько расписались в мэрии, но ничего подобного! Венчались в самом главном соборе, и даже сама королева на свадьбу пришла, поскольку очень этого Гастона уважает. На банкет, правда, не осталась – у нее встреча с испанским принцем была назначена.
– С ума сойти! – выдохнула Надежда.
– Вот именно. А после свадьбы молодые отправились на его яхте на Канарские острова…
– Просто сериал из жизни миллионеров!
Ольга пригорюнилась и добавила:
– Я с тех пор регулярно в тот книжный магазин захожу, но результата ноль. Видно, туда только однажды бельгийский министр случайно завернул.
– А до этой Марьи Андреевны у вас кто корректором работал? – спросила Надежда, вспомнив о цели визита. – Ты же говоришь, она у вас только пять лет была?
– До нее? – Ольга задумалась. – Ах да, до нее работал Сигизмунд Болеславович, милый старичок. До перестройки он служил в «Ленинградской правде», там за пропущенную ошибку можно было и срок получить, так что он был очень внимательный, каждый знак проверял, каждую букву.
– А что же с ним случилось? Неужели женился?
– Да нет, что ты, – Ольга улыбнулась, – какое там. Глаза испортил, почти ослеп, пришлось уйти на пенсию. У корректоров с глазами вообще часто проблемы. Очень не хотел уходить, пенсия маленькая, но что поделаешь…
– До него у нас девушка одна работала, точнее – молодая женщина, Лена Северцева. Тоже, кстати, очень грамотная, но маленько не в себе, со странностями.
– В каком смысле не в себе? – насторожилась Надежда.
– В самом прямом. Иногда вдруг замрет, как статуя, и смотрит прямо перед собой, как будто привидение увидела. Или сама с собой разговаривает, сама с собой о чем-то спорит.
Ольга погрузилась в воспоминания:
– Дочка у нее была, очень славная девчушка. Лена иногда ее на работу приводила, оставить не с кем было. Такая спокойная девочка – сядет в уголке и играет. Мы ей ненужные корректуры давали, так она из них складывала кораблики, самолетики, кукол…
– Что, эта Лена с мужем развелась?
– Да нет, она замужем и не была никогда. Вроде кто-то говорил, что она студенткой влюбилась в преподавателя. Он ее бросил и, кажется, даже не знал, что она беременная. В институте страшный скандал был, ее исключили. Вот тогда она к нам и устроилась. Только недолго она у нас проработала…
Ольга замолчала, полностью погрузившись в воспоминания.
– А что с ней случилось? – напомнила о себе Надежда.
– Вот именно, случилось… – Ольга тяжело вздохнула. – Пыталась она покончить с собой. Выбросилась в окно.
– Насмерть?! – испуганно спросила Надежда.
– Нет, выжила. Да только лучше бы насмерть!
– Что ты такое говоришь!
– Я знаю, что говорю, – жестко отрезала Ольга. – Жива-то она осталась, только повредила позвоночник и с тех пор прикована к инвалидному креслу. И голова у нее совсем отказала: никого не узнает, ничего не понимает. Говорят, в настоящий овощ превратилась. Так что, согласись, такая жизнь хуже смерти.
– И где она сейчас?
– Тогда ее поместили в четвертую психоневрологическую больницу. Это та, что за городом, недалеко от Лахты. Но с тех пор много лет прошло, так что не знаю, жива ли она.
– А что с ее дочкой?
– О дочке ничего не знаю, – неохотно призналась Ольга. – Вроде бы взяли ее к себе какие-то дальние родственники. Я хотела ее проведать, узнать, как да что, да закрутилась тогда. Понимаю, конечно, что свинство, но ты вспомни, какая тогда жизнь была! Самые трудные годы. Все думали только о том, как бы выжить!
– А когда это все случилось?
– Лет двадцать пять назад. Помнишь, как тогда трудно жили. Слушай, а что это мы вдруг ударились в воспоминания? Значит, корректором ты не хочешь работать?
– Нет, ни в коем случае! Вот если бы у вас была надомная редактура какого-нибудь технического пособия, я бы взялась…
Подруги еще немного поговорили, и Надежда отправилась восвояси.
«Вот, значит, как, – думала она в метро. – Теперь хотя бы ясно, отчего Беневоленский поверил, что Соня – его дочь. Она и есть его дочь. Лена Северцева родила ее, а он никогда об этом не узнает. Потому что не от кого, Соня сама не в курсе. А кто-то об этом знал. И этот кто-то втянул Соню в некрасивую историю, использовал ее втемную…»
Надежда спохватилась, что время позднее, а у нее дома, кроме голодного кота, нет ничего. Сосисок, что ли, у метро купить?
На эскалаторе ее настиг звонок. Муж сообщал, что задерживается: важные переговоры продолжаются.
«Ой, как хорошо!» – едва не воскликнула Надежда, но вовремя опомнилась.
Завтра с утра она поедет в больницу и выяснит там все, что можно, о Елене Северцевой. Что-то подсказывало ей, что Елена жива и Соню просто шантажируют здоровьем матери.
– Кто психическую больницу спрашивал? – Водитель рейсового автобуса затормозил и открыл переднюю дверь.
Надежда поблагодарила его и вышла из автобуса.
Впереди, всего в каких-нибудь двадцати метрах, виднелся глухой бетонный забор клиники.
Она двинулась вдоль забора к воротам. Вдруг совсем рядом с ней раздался шепелявый голос:
Обернувшись, она увидела в заборе круглую дыру, в которую выглядывала небритая и какая-то перекошенная физиономия.
– Тетенька, постой! – пробасило это существо.
– Это вы мне? – притормозила Надежда Николаевна.
– Тебе, тебе, тетенька! – Человек за забором смешно задвигал бровями, носом и даже щеками. Теперь его лицо напоминало подвижную резиновую маску.
«Какая я ему тетенька, – подумала Надежда, – если ему всяко больше сорока. Тоже мне племянничек нашелся!»
Вслух она ничего не сказала, только вопросительно уставилась на небритую физиономию.
– Тетенька, купи Вите водочки! – жалобно попросил незнакомец. – Витя водочку очень любит!
– Это ты, что ли, Витя? – поинтересовалась Надежда.
– Да, тетенька, это мы будем!
– Так тебе же нельзя, – проговорила она неодобрительно. – И потом, где я буду тебе водку искать?
– Тетенька, тут рядом сельпо! Десять минут всего. Там и водочка есть, и конфеты карамельные…
Вдруг за забором послышалась какая-то возня, небритый тип ойкнул и исчез, а на том же месте появилась другая физиономия – гораздо шире и грубее. Новый персонаж громко рыгнул и проговорил хриплым разбойничьим голосом:
– Ты, тетка, ему ничего не покупай. Он псих, ему водки нельзя. Ты лучше Коле водки купи.
Надежда не стала дослушивать. Она прибавила шагу и скоро остановилась перед воротами, на которых красовалась ржавая вывеска:
«Психоневрологическая больница номер четыре».
Чуть ниже красной краской было приписано:
«Впуск посетителей с… до…»
Сами часы посещений были старательно стерты.
Рядом с вывеской имелась кнопка звонка. Надежда надавила на нее и приготовилась ждать.
Впрочем, ждать пришлось недолго.
В воротах открылась калиточка, из нее выглянула крупная красномордая тетка в ватнике, уставилась на Надежду и проговорила с плохо скрытым раздражением:
– И чего ты звонишь? Видишь же, что на воротах написано? Впуска сейчас нету.
– Как раз я не вижу, что здесь написано, – возразила Надежда. – То есть вижу, что ничего не написано.
– Слепая, что ли? – огрызнулась тетка. – Раз видишь, что не написано, значит, нету впуска!
– А если у меня пропуск имеется? – спросила догадливая Надежда, понизив голос.
– Пропуск? – глаза тетки осмысленно заблестели, и она тоже понизила голос: – Какой такой пропуск?
– А вот какой, – Надежда протянула привратнице руку с зажатой в ней купюрой.
Купюра быстро перешла из руки в руку, тетка на глазах подобрела и проговорила вполне человеческим голосом:
– Ладно, раз пропуск имеется – проходи. Только смотри, там Дружок во дворе, так ты с ним поосторожнее…
Надежда прошла в калитку, миновала притулившуюся к воротам сторожку и двинулась по асфальтированной тропинке к приземистому двухэтажному зданию из светлого силикатного кирпича.
Однако не успела она пройти и двадцати метров, как из-за угла сторожки выбежал крупный рыжий пес. Обежав Надежду по широкой дуге, он встал у нее на пути и зарычал, обнажая крупные желтоватые клыки.
– Это, выходит, ты Дружок? – попыталась наладить коммуникацию Надежда.
Пес утвердительно рыкнул.
– Очень приятно познакомиться. И чего же ты, Дружок, от меня хочешь?
Дружок не ответил, но сделал шаг вперед и облизнулся.
– Может, разойдемся по-хорошему? – предложила Надежда. – Ты пойдешь по своим делам, я – по своим?
Дружок снова зарычал, давая понять, что такое предложение его совершенно не устраивает. При этом в его глазах появилось характерное выражение, почти такое же, какое только что было у тетки-привратницы.
– Вот оно что, – догадалась Надежда Николаевна. – Ты тоже хочешь что-то от меня получить? Надо же, как здесь все запущено! Даже собаки, и те берут взятки!
Она порылась в сумке. Конечно, трудно было ожидать, что там найдется кусок сырого мяса или мозговая косточка, но на самом дне сумки обнаружился маленький пакетик с сухим кошачьим кормом. Тем самым деликатесным кормом, при помощи которого она совсем недавно сумела поймать выбравшегося из окна Бейсика. Это был Надеждин неприкосновенный запас, который она держала на случай непредвиденного конфликта с котом.
Конечно, корм был не собачий, а кошачий, но Дружок оказался псом неизбалованным. Он с хрустом сжевал горсточку корма и вежливо отступил в сторону, открывая перед Надеждой путь к больничному зданию. Он исходил из того здравого убеждения, что взятку положено отработать.
Надежда поднялась по ступеням и вошла в приемный покой.
Напротив входа за стойкой сидела худощавая женщина средних лет в белом медицинском халате. На лице у нее застыло то выражение, которое великий русский писатель Достоевский назвал административным восторгом, то есть упоением самой мелкой, самой незначительной властью.
– Вы, женщина, по какому вопросу? – осведомилась эта администраторша, окинув Надежду пренебрежительным взглядом.
– Я только хотела узнать о состоянии одной вашей пациентки, – проговорила Надежда без робости, но и без излишнего нахальства.
– Справок не даем! – отчеканила женщина за стойкой.
– А для чего же тогда вы здесь сидите?
– Чтобы за порядком следить!
– А что, ваших пациентов вообще не разрешается посещать?
– Только в приемные часы и только при наличии надлежащего пропуска!
Надежда поняла намек и положила на стойку купюру:
– Такой пропуск подойдет?
– Ваш пропуск просрочен! – отчеканила администраторша. Деньги со стойки тем не менее непостижимым образом исчезли.
– А вот этот? – Надежда с тяжелым вздохом положила перед администраторшей еще одну купюру и подумала, что расследование влетает ей в копеечку.
– Этот еще куда ни шло! – Вторая купюра присоединилась к первой, но лицо женщины не стало более приветливым.
– Так как насчет пациентки? – предприняла Надежда очередную попытку.
– Северцева. Елена Северцева.
– Как? – переспросила дежурная, отчего-то помрачнев.
– Северцева, – повторила Надежда.
Женщина за стойкой открыла лежащую перед ней учетную книгу и принялась ее листать.
«Надо же, – подумала Надежда, – даже компьютера у них нет. Просто каменный век».
Тем временем строгая женщина дошла до конца книги и подняла взгляд на Надежду. В этом взгляде проступило какое-то новое, неприязненное и как бы даже испуганное выражение.
– То есть как нет? – опешила Надежда. – Должна быть!
– Вы по-русски не понимаете? – процедила дежурная. – Я вам говорю нет, значит, нет. И покиньте помещение!
– Но я… но мне… – растерянно забормотала Надежда. – Но ведь я предъявила…
– Мало ли что предъявили, – лицо дежурной перекосилось. – Я вам русским языком говорю: такой пациентки у нас нет! Немедленно покиньте помещение или я вызову охрану!
Надежда развернулась и, понурившись, двинулась к выходу.
«Только время зря потратила и деньги, – думала она. – Да этого и следовало ждать. С чего я взяла, что Северцева все еще жива и по-прежнему в этой больнице? Ведь та трагическая история, о которой рассказывала Скворушкина, случилась много лет назад! За это время она запросто могла умереть. Или ее давным-давно перевели в какое-то другое место».
Эти соображения были не лишены логики, и только одно мешало Надежде принять их полностью. Смущало то странное выражение, которое появилось на лице дежурной, едва та услышала фамилию Северцева.
Явно эта фамилия администраторше была знакома.
Надежда Николаевна всегда отличалась решительностью. Да, она хорошо воспитана, но если ее как следует разозлить, она могла за себя постоять. И даже устроить скандал и наорать на противную тетку.
Проблема заключалась в том, что в данном случае Надежда не чувствовала себя правой. В самом деле, кто она Северцевой? Не подруга, не родственница. Дойдет до начальства – что она скажет? Да еще как бы не навредить человеку, поднимая шум.
Надежда вышла на крыльцо и уже направилась к воротам, как вдруг дверь за ее спиной скрипнула, и ее окликнул какой-то шелестящий голос:
Надежда удивленно оглянулась.
За ее спиной стояла тщедушная седая старушка в вылинявшем байковом халате.
– Постой, женщина! – повторила она.
– Вы мне? – спросила Надежда.
– Тебе, тебе! – проскрипела старушка. – Это ведь ты кикимору дежурную о Северцевой спрашивала?
– Я, – призналась Надежда, отметив, что выражение «кикимора дежурная» идеально подходит администраторше за стойкой. – А что, вы что-то о Северцевой знаете?
– Знаю, знаю, – закивала старушка. – Я все знаю, все вижу! Они думают, Карапузова ничего не замечает, а я все замечаю! Мимо Карапузовой муха не пролетит!
– Это вы Карапузова? – испуганно уточнила Надежда.
– Я, я! – заквакала старушка.
– А вы здесь, собственно, в каком качестве?
– Качество у меня самое хорошее! – обиженно просипела старуха. – Ты на возраст не смотри, я еще молодым могу показать…
– Я хотела спросить, что вы здесь делаете. Состоите в штате больницы или… – Надежда оглядела старуху и поняла, что та вряд ли принадлежит к больничному персоналу, скорее к пациентам. А значит, разговор с ней полезным быть не может.
– Что делаю? – старуха пригорюнилась. – Горе мыкаю! Муку терплю мученическую! Как Нинка, зараза, меня сюда оприходовала, так и началась моя мука! Вот уже пятый год терплю, и конца этому не предвидится.
– Нинка? – машинально переспросила Надежда. – Какая Нинка?
– Невестка моя! Мымра полоротая, каракатица безмозглая, крокодилица кривоногая, дрянь подзаборная! На жилплощадь мою позарилась и задумала от меня избавиться. Что ни вечер, «Скорую» психическую вызывала, будто я ненормальная. Сама она ненормальная! Вызывала да вызывала, пока сюда не упекла. И здесь денег врачам дала, чтобы меня за ненормальную признали. А я еще всех их нормальнее буду! Я их на чистую воду выведу! Будут знать Карапузову!
Надежда решила, что к ней действительно привязалась психически больная, и уже не знала, как от нее отвязаться. Видимо, эта мысль отчетливо проступила на ее лице, потому что старуха Карапузова насторожилась и проговорила своим скрипучим голосом:
– Ты, женщина, не подумала ли чего? Может, думаешь, Карапузова и вправду ненормальная? Да я сорок лет во вневедомственной охране отслужила, там ненормальных не держали! Так что ты не сомневайся, я тебе про Северцеву все как есть расскажу! Мимо меня муха не пролетит, таракан не проползет!
– И что же вы о ней знаете? – осторожно поинтересовалась Надежда Николаевна, все еще не решив, как относиться к старухе и можно ли ей доверять.
– Э нет! – протянула та, и на лице ее проступила детская хитрость. – Ты кикиморе дежурной за просто так прорву денег дала, а меня хочешь продинамить? Задарма решила все выведать? Нет уж, сейчас такое время – даром только кошки родятся, а все остальное денег стоит. Тем более тут дело непростое.
Надежда на мгновение задумалась. Она потратила сегодня уже много денег и времени и решила, что может потратить еще немного, чтобы продвинуться в своем расследовании.
– Ладно, так и быть, – с этими славами она достала очередную купюру и передала ее старухе. Та спрятала деньги, придвинулась к Надежде и заговорила:
– Значит, слушай. Северцева твоя здесь очень давно находилась, гораздо дольше меня. Только я-то нормальная, а она совсем не в себе была. Как тыква или, к примеру, капуста белокочанная. Никого не признавала, ни с кем не разговаривала, только все смотрела да губами шевелила. Дочка к ней часто приходила, так она даже с ней слова не скажет, глаз на нее не поднимет…
– Дочка? – переспросила Надежда.
– Ага, дочка, – подтвердила старуха. – Молодая, красивая. Чуть не каждый месяц приходила…
– А что же потом? – поторопила ее Надежда.
– Ты меня не торопи, ты слушай! Недели две назад приехали за ней какие-то… Один, по всему видно, главный, а при нем еще двое. Кто такие – не скажу, только здешние все перед ними на цыпочках бегали. Не иначе, заплатили им эти двое большие деньги. Приехали и забрали твою Северцеву. Вот скажи, кому она понадобилась? Тут нормальные люди никому не нужны, а эта смесь овощная вдруг всем интересна сделалась! Ты вот тоже приехала, вопросы спрашиваешь…
– И это все? – разочарованно протянула Надежда. – Не много же вы мне за мои деньги рассказали. Приехал неизвестно кто, увез неизвестно куда… Что ее здесь нет, я уже и без вас знаю, а ничего нового вы мне не сказали.
– Ты это, погоди! – рассердилась старуха. – Может, я тебе еще не все рассказала? Карапузова сорок лет во вневедомственной охране, мимо меня ни муха, ни таракан! Когда ее увозили, я к самой машине подошла и весь разговор слышала…
– Какой разговор? – вскинулась Надежда.
– Шофер, значит, спрашивает: «Куда сейчас, на Петроградскую?» А этот, который главный, отвечает: с какого, мол, перепугу на Петроградскую? На Васильевский, в клинику Воскресенского! Так что с Карапузовой шутки плохи…
– В клинику Воскресенского? – переспросила Надежда. – Вы уверены? Ничего не напутали?
– Я сорок лет во вневедомственной охране, – завела старуха свою пластинку, – и никогда такого не было, чтобы путать! Мимо меня ни таракан, ни другое животное…
В это время дверь больницы распахнулась, на пороге появилась дежурная и подозрительно уставилась на Надежду и ее собеседницу.
– Вы что это здесь делаете? – загрохотала она.
Карапузова спешно придала своему лицу выражение крайнего идиотизма, выпучила глаза и даже вывалила язык. Дежурная мельком взглянула на нее и обратилась к Надежде:
– Я вам, кажется, ясно сказала, что пациентки Северцевой у нас нет и чтобы вы немедленно покинули территорию больницы. А вы здесь ходите, что-то вынюхиваете, больных беспокоите… Я буду вынуждена вызвать охрану!
– Ну-ну, охрану, – усмехнулась Надежда, – может, еще главврача? Так я ему расскажу об универсальных пропусках, которые у вас здесь в ходу!
– Думаете, он не знает? – вызверилась в ответ тетка.
– Вымогательство в крупных размерах, статья двести тридцать восьмая, пункт пятый! – выпалила Надежда.
Она понятия не имела, какая там статья, но уж очень хотелось приструнить наглую тетку.
– Ничего не знаю! Ничего у тебя не брала! – заорала тетка, но в глазах ее блеснул страх.
– Думаете, главврач поверит? – усмехнулась Надежда. – Ладно, я ухожу.
Она бодрым шагом направилась к воротам. Все же поездка оказалась не совсем напрасной, кое-что ей удалось разузнать. Если, конечно, можно верить Карапузовой.
Добравшись до дома, она первым делом включила компьютер и набрала в поиске «частная клиника Воскресенского».
Через секунду появилась информация:
«Частная клиника имени профессора Воскресенского – это высокий уровень медицинской помощи и прекрасные условия пребывания. Если вы хотите обеспечить своему больному родственнику достойные условия и квалифицированный уход, клиника Воскресенского – это именно то, что вам нужно. Мы гарантируем вам деликатный подход и полную конфиденциальность. Наш персонал заботлив, внимателен и тактичен. В клинике Воскресенского ваш родственник будет чувствовать себя как дома!»
Здесь же Надежда нашла адрес и телефоны.
Карапузова ничего не перепутала: лечебница действительно располагалась на семнадцатой линии Васильевского острова.
Надежда Николаевна вышла из маршрутки и направилась к воротам.
Уже здесь, за оградой, было очевидно, что это заведение очень отличается от четвертой психиатрической больницы. Ограда была свежевыкрашена, над воротами виднелись камеры видеонаблюдения. Главное же, рядом с воротами имелась охраняемая автостоянка, на которой сейчас было десятка полтора вполне приличных машин – конечно, не «Бентли» и «Ягуары», но новенькие «Тойоты», «Опели» и «Ниссаны».
Как раз в этот момент на стоянку въехал бордовый «Фольксваген», из которого вышел высокий подтянутый мужчина в черном элегантном пальто и направился к воротам клиники. Когда он поравнялся с Надеждой, в кармане у него зазвонил мобильный телефон. Мужчина поднес его к уху и проговорил:
– Доктор Сергиенко. Да, я вас слушаю. Хорошо, введите пока полтора кубика. Нет, это только на второй день… Да-да, завтра утром я его осмотрю.
Он еще немного послушал, убрал телефон и вошел в калитку рядом с воротами.
У Надежды созрел план. Она выждала минуту и следом за врачом подошла к калитке.
Над ее головой раздалось негромкое гудение, и строгий механический голос спросил:
– К доктору Сергиенко, – ответила она честным голосом. – Он мне лично назначил.
– Пожалуйста! – в камере что-то щелкнуло, и калитка перед Надеждой предупредительно открылась.
Она вошла на территорию клиники.
Здесь отличия от четвертой больницы были еще заметнее.
Впереди в центре просторного участка стоял красивый трехэтажный особняк дореволюционной постройки, нарядный, явно недавно отреставрированный. Территория клиники была уже аккуратно убрана, черная земля расчищена граблями от прошлогодних листьев. Кое-где прогуливались пациенты – бледные, отчужденные, они ловили первые лучи весеннего солнца. Кто-то был неестественно спокоен и отстранен от мира, кто-то, наоборот, лихорадочно, болезненно возбужден. Среди них тут и там можно было заметить плечистых санитаров и служащих клиники, которые внимательно, но не назойливо присматривали за своими подопечными.
Стараясь ни с кем не сталкиваться, Надежда Николаевна подошла к дверям особняка.
У самого порога на нее едва не натолкнулся высокий парень с выбритой наголо головой и низким лбом. Уставившись на посетительницу круглыми удивленными глазами, он нечленораздельно замычал, как будто пытался что-то сказать ей, о чем-то предупредить. Постепенно в его мычании прозвучало даже что-то осмысленное. Надежда расслышала что-то вроде «не ходи туда», но не была уверена, что он сказал именно это. Она отшатнулась от бритоголового, обошла его и проскользнула в дверь особняка, чувствуя спиной чужой напряженный взгляд.
Навстречу ей шли, о чем-то разговаривая, двое врачей. Один из них был тот самый доктор Сергиенко, вслед за которым она проникла в клинику. Надежда прижалась к стене, пропуская их. Впрочем, медики были заняты своим разговором и не обратили на нее никакого внимания.
– Может быть, попробовать шоковую терапию? – спросил Сергиенко своего спутника. – Она иногда дает хорошие результаты, особенно в сочетании с сильнодействующими транквилизаторами.
– Да ты что, – второй доктор замахал руками, – ты знаешь, чей он родственник? Тебе самому проведут такую шоковую терапию, что не обрадуешься!
Надежда медленно шла по коридору первого этажа. Она не знала, где искать Елену Северцеву, и боялась кого-то расспрашивать. В любую минуту ее могли разоблачить и выпроводить из клиники. Здешние порядки явно гораздо строже, чем в четвертой больнице, маленькой взяткой, увы, не отделаешься.
Из палаты, мимо которой она проходила, вышел представительный пожилой мужчина в белом халате и белоснежной шапочке на пышных седых волосах, за которым, как выводок цыплят за курицей, следовала группа врачей разного возраста.
– Вы видели, коллеги, какие впечатляющие результаты дает наша новая методика лечения диссоциативной шизофрении с применением психотропных средств нового поколения, снижающих дофаминовую активность. Особенно эффективна эта методика в сочетании с активной психотерапией и ролевыми играми. Выразительный результат, как мы убедились, дает игра в дочки-матери. В этой игре пациенты могут преодолеть свои глубоко укоренившиеся комплексы, в частности эдипов комплекс… – Профессор откашлялся и продолжил: – В следующей палате я хочу показать вам больного с необычным течением шизофреноподобного психоза. Пациент считает себя единой европейской валютой и очень боится понижения собственного курса по отношению к японской иене. Коллега, а вы откуда?
Надежда вздрогнула, поняв, что эти слова относятся к ней.
– Из Плескова, – ответила она машинально.
– Вот как? Так вы, наверное, из клиники профессора Дроздовского? Прекрасный специалист! Выдающийся психиатр! Вы мне потом обязательно расскажете о его успехах в лечении параноидальных и шизоидных состояний с помощью алтайского горлового пения. Жаль, что вы опоздали и не видели предыдущего пациента, это было очень интересно и познавательно… Алла Ефимовна, дайте, пожалуйста, коллеге из Плескова халат!
Из толпы врачей выдвинулась озабоченная женщина средних лет и чуть ли не силой надела на Надежду белый крахмальный халат. При этом она взволнованно зашептала:
– Олег Иванович обратил на вас внимание! Это такая честь! Никуда не уходите, когда лекция закончится!
– Да-да, конечно, – пробормотала Надежда, застегивая халат.
В нем она чувствовала себя гораздо увереннее.
Профессор вошел в следующую палату, его свита втянулась за ним. Надежда замешкалась на пороге и в последний момент скользнула в сторону и завернула за угол.
Здесь она столкнулась с молоденькой медсестрой в кокетливом голубом халатике.
Придав своему лицу строгое выражение, Надежда Николаевна обратилась к девушке:
– Сестра, где у нас находится пациентка Северцева? Олег Иванович хотел показать ее коллегам.
– Северцева? – медсестра на мгновение задумалась. – Она в двенадцатой палате, слева по коридору.
Надежда поблагодарила сестричку и прибавила шагу.
– Только у нее сейчас посетитель! – крикнула девушка ей вслед. – И вообще, вы же знаете, она не контактна…
Поравнявшись с дверью двенадцатой палаты, Надежда приоткрыла ее и заглянула внутрь.
В палате никого не было.
Она плотно закрыла дверь и медленно пошла вперед.
Вскоре коридор закончился и влился в просторный холл, заставленный крупными комнатными растениями в кадках. Здесь было несколько пациентов. Кто-то смотрел телевизор, кто-то просто сидел в кресле с отрешенным видом, кто-то прогуливался, жестикулируя или разговаривая сам с собой.
Тут в дальнем конце холла Надежда увидела Соню.
Девушка медленно катила перед собой инвалидное кресло, в котором сидела худая женщина средних лет. На лице ее, хранящем следы былой красоты, застыли пустота и безразличие ко всему, что ее окружало. А вот лицо самой Сони было озарено светом любви и заботы. Она нежным, трогательным жестом прикоснулась к волосам женщины в кресле, заботливо поправила светлую прядь.
Надежда спряталась за огромным фикусом, чтобы оттуда наблюдать за соседкой. Вдруг ее кто-то схватил за рукав.
Обернувшись, она увидела мужчину лет сорока с коротко стриженными, тронутыми сединой волосами.
– Доктор, у вас хорошее лицо, – проговорил он взволнованно. – Вы мне поможете. Я уверен, вы не работаете на них.
– Что? – испуганно переспросила Надежда, – На кого?
– На них! – с жаром повторил пациент. – Вы же видите: они повсюду! Они проникают в каждый дом под видом кактусов, фикусов, азалий… Вот этот фикус – тоже наверняка из них! – Мужчина оттащил Надежду от растения и с ненавистью взглянул на него. – Смотрите, как он внимательно слушает! Развесил свои листья… Теперь вы мне верите? Они повсюду!
– Верю, верю, – ответила Надежда, чтобы не раздражать собеседника. – Но чем я могу вам помочь?
– Вы должны помочь мне вырваться отсюда! – зашептал мужчина, оглядываясь по сторонам. – Я проникну на фабрику гербицидов, устрою там взрыв, гербициды распылятся по всему миру, и с их нашествием будет покончено.
– Вы только не волнуйтесь, – проговорила Надежда, осторожно высвобождая руку.
– Как же мне не волноваться, когда я вижу, как они захватывают дом за домом, город за городом! Под видом комнатных растений нашу планету оккупируют кровожадные инопланетяне! Каждая вторая женщина работает на них! Моя жена своими руками принесла в дом целый ящик бегоний, а когда я облил захватчиков раствором гербицидов, отправила меня сюда, в сумасшедший дом.
– Опять ты за свое, Фунтиков! – к мужчине подошла санитарка, взяла его за локоть и повела прочь. – Пора сделать укольчик, а то у тебя уже фикусы кровавые в глазах…
Надежда облегченно вздохнула и повернулась в ту сторону, где только что видела Соню с женщиной в инвалидном кресле, но тех уже и след простыл.
– Как неудачно, – пробормотала Надежда и двинулась обратно, в сторону двенадцатой палаты.
Ее путь лежал мимо двери с женским силуэтом.
Она уже миновала ее, как вдруг дверь приоткрылась, и сильные руки втащили Надежду в туалет.
Нужно вырываться, кричать… Но чья-то ладонь уже крепко зажала ей рот. Ничего не оставалось, как на время прекратить сопротивление.
– Что вы здесь делаете? – зашипел ей в ухо знакомый голос. – Что вы вынюхиваете? Что лезете в чужие дела? Что, своих вам не хватает?
Надежда снова безуспешно попыталась заговорить. Рука, зажимавшая ей рот, сдвинулась, хватка немного ослабла. Резко обернувшись, Надежда увидела перед собой Соню. Ее глаза пылали, лицо покрывали пятна лихорадочного румянца.
– Это ты… – пробормотала Надежда растерянно.
– Да, это я! – гневным шепотом отозвалась Соня. – А вот какого черта вы сюда притащились?
– Я хотела помочь… узнать… – бормотала Надежда.
– А вас об этом кто-нибудь просил? – прошипела девушка, буквально испепеляя Надежду взглядом. – Что вы всюду суетесь?! Из-за вас ее могут убить.
– Кого? – тупо переспросила Надежда.
В это мгновение с глаз Надежды словно спала пелена, и она увидела всю картину при ярком свете истины. Или почти всю.
– Значит, они тебя шантажируют, угрожая расправиться с матерью. – Она не спрашивала, а скорее утверждала.
– Да-да! – злым шепотом выкрикнула Соня и тут же вздрогнула и прислушалась к шагам за дверью. – Зачем, зачем вы сюда пришли? Вас увидят, и все будет кончено! У него здесь свой человек!
Надежда вспомнила безумца, который только что приставал к ней в холле. Он тоже боялся каких-то их.
– Не сходи с ума, – проговорила она как можно спокойнее, – это заразно. Постарайся успокоиться и толково объяснить мне, что происходит и чего от тебя хотят.
Соня все еще тяжело дышала, глаза ее горели, она никак не могла взять себя в руки.
– Здесь нет никого, кроме нас! – резко проговорила Надежда. – Никто не прячется ни в раковине, ни в сливном бачке. Не сходи с ума! Если ты свихнешься, кто тогда поможет твоей матери?
То ли слова Надежды, то ли сама ее интонация подействовали на девушку. Она задышала ровнее, опустила руки и проговорила устало:
– Наверное, вы правы. Я действительно схожу с ума от беспокойства за маму. Да, у него есть здесь свой человек, но я не знаю, кто это. Думаю на каждого и от этого совершенно теряю рассудок. Давайте уйдем отсюда, уйдем в какое-нибудь другое место! Здесь даже воздух пропитан безумием.
– Ты права, – проговорила Надежда, оглядевшись. – Туалет в сумасшедшем доме, пусть даже в элитном сумасшедшем доме, не самое приятное место для разговора по душам. И потом, мне кажется, тебе не помешает большая чашка крепкого кофе. По-моему, ты едва на ногах держишься.
Через полчаса Надежда и Соня сидели в небольшом кафе на Среднем проспекте. Перед Соней стояла чашка двойного эспрессо. Себе Надежда взяла капучино с толстой шапкой сливок и серьезным волевым усилием отказалась от десерта тирамису. Соню же она буквально силой заставила взять горячий калорийный бутерброд с ветчиной и сыром, и судя по тому, как та набросилась на несчастный бутерброд, она не ела минимум со вчерашнего дня.
– Итак, что ты знаешь о человеке, который тебя шантажирует? – спросила Надежда, когда Соня наконец отставила пустую тарелку и сделала большой глоток кофе.
Прежде чем ответить, Соня втянула голову в плечи и оглянулась.
За стойкой барменша, высокая девушка с розовыми волосами, разговаривала по телефону.
Соня глянула на нее испуганно.
– Ты уже каждого куста пугаешься, – проворчала Надежда. – Это настоящая мания преследования! Никто не знал, что мы пойдем в это кафе. Возьми себя в руки.
– Я постараюсь, – хрипло ответила Соня, – но я о том человеке ничего не знаю. Совершенно ничего.
– Так просто не может быть, ведь как-то ты с ним общаешься. Он же не человек-невидимка? Расскажи для начала, как и когда все началось.
И Соня рассказала, как неделю назад приехала навестить мать в загородную психиатрическую клинику и не нашла ее там. Как ее остановил в больничном коридоре совершенно незнакомый человек и объяснил, что мама переведена в частную лечебницу на Васильевском острове и что она, Соня, должна кое-что сделать, если хочет, чтобы мама осталась жива.
– У него в этой клинике есть свой человек! – прошептала Соня, перегнувшись через стол. – И если я что-нибудь сделаю не так или расскажу кому-то, ее убьют! – Она сжала руки и простонала: – А сейчас я все это рассказываю вам! Теперь мамина жизнь висит на волоске!
– Перестань, – резко оборвала ее Надежда. – Он нарочно тебя напугал, сказал, что у него есть глаза и уши. Это хитрый психологический ход: неизвестность всегда страшнее, чем известное зло. Теперь ты будешь думать на каждого, перестанешь спать, будешь вздрагивать от каждого звука, у тебя разовьется настоящая мания преследования. Вот ты уже на посторонних людей смотришь в ужасе! – она перехватила подозрительный взгляд, который Соня бросила на барменшу.
– Но что же мне делать? – простонала девушка. – Что делать?
– Думать. Думать и не психовать. Скажи, чего он от тебя хочет? Что ты должна для него сделать?
Соня молчала, не в силах ни на что решиться.
– Говори! – подтолкнула ее Надежда Николаевна. – Один ум хорошо, а два лучше. Хуже уже все равно не будет. Тем более что о музее я и так знаю.
– Вы правы, – вздохнула девушка, – хуже не будет…
И она рассказала, что сначала тот человек велел ей позвонить Анатолию Васильевичу Беневоленскому и сказать, что она его дочь. Затем он приказал договориться с Беневоленским о встрече и попросить, чтобы тот устроил ее на работу в музей.
– В какой-то странный музей, – добавила Соня.
– Музей чертей, – машинально проговорила Надежда Николаевна.
– Так вы и это знаете? – Соня удивленно взглянула на свою собеседницу.
– Это-то я знаю, – Надежда махнула рукой, – не знаю только, зачем ему этот музей. Вроде бы там нет ничего особенно ценного.
– А вот как раз это я вам могу сказать! – оживилась девушка и рассказала, как она узнала о картине Иеронима Босха, которую до революции приобрел на аукционе бывший хозяин особняка барон фон дер Везель.
– Так что ему нужна эта картина, – закончила она. – В последнюю встречу он велел мне ее несколько раз сфотографировать специальным аппаратом, замерить…
– Все ясно! – воскликнула Надежда. – Он хочет изготовить копию и заменить подлинник. А подлинник выкрасть из музея – твоими руками, разумеется.
– Я все сделаю, только бы он оставил маму в покое, – слабым, безвольным голосом проговорила Соня. – В конце концов, кому нужна эта картина? Да в этот музей вообще никто не ходит.
– Не спеши принимать решение! – прервала ее Надежда. – Ты думаешь, что, получив картину, он оставит вас с матерью в покое?
– По крайней мере, он так обещал…
– Вряд ли стоит верить его обещаниям. – Надежда внимательно взглянула на Соню. – Ведь ты теперь свидетель. Если обнаружат, что картину подменили…
– Я к тому времени уволюсь. Я же числюсь в музее под другим именем.
– Вот именно. Но вычислить тебя довольно легко, я же сумела. От матери ты никуда не денешься. Нажмут на Беневоленского: что за дочка, какая дочка, откуда она взялась? Ох, Соня, боюсь, тебя ожидает судьба твоей сестры.
– Сестры? – удивленно переспросила Соня. – Какой сестры? У меня нет ни сестер, ни братьев.
– Была у тебя сестра, – вздохнула Надежда. – Ты только не волнуйся и слушай, разговор будет долгим.
Они разговаривали так долго, что барменша с розовыми волосами стала неодобрительно коситься.
– Я его ненавижу! – сказала наконец Соня.
– Кого, того типа, который тебя шантажирует? Понятное дело, – вздохнула Надежда.
– Да не его, то есть его тоже, – Соня говорила почти спокойно. – Но больше всего я ненавижу Беневоленского. Он испортил жизнь моей матери, своей жене, кстати, тоже, сделал меня и Веру сиротами – а сам прекрасно устроился!
– Согласна, все так. Но сейчас тебе нужно думать не об этом, – заметила Надежда, – а о том, как вывести мать из-под удара. А для этого нужно вычислить твоего неизвестного злодея. И я, кажется, знаю, как это сделать. Ты когда получаешь от него копию картины?
– Сегодня вечером, – Соня взглянула на часы.
– Тогда нужно спешить. Значит, завтра я иду в бухгалтерию клиники. Клиника частная, дорогая, пребывание пациентов стоит недешево. В бухгалтерии наверняка должен быть полный учет: на какой срок человек поступил, а самое главное, кто платит, со всеми паспортными данными и реквизитами. Это тебе не ларек на рынке, где денежки из рук в руки передают, здесь строгий учет и контроль. А ты завтра сделаешь вот что…
На этот раз Надежда уверенно подошла к воротам клиники.
– Вы к кому? – остановил ее голос из динамика.
– К Олегу Ивановичу, – ответила она, не раздумывая. – Я ассистент профессора Дроздовского из Плескова, Олег Иванович хотел со мной поговорить.
– Проходите, пожалуйста, – в механическом голосе прозвучало несомненное уважение.
Надежда вошла в открывшуюся перед ней калитку, быстро прошла по дорожке к нарядному особняку и поднялась на крыльцо. Навстречу ей шагнула молодая женщина в голубом халате.
– Это вы из Плескова? Куда же вы вчера ушли? Олег Иванович хотел с вами поговорить о перспективных методиках лечения параноидальных и шизоидных состояний.
– Да-да, и о роли алтайского горлового пения, – добавила Надежда, вспомнив вчерашний разговор. – Видите ли, мне позвонили из Плескова, понадобилась срочная консультация, поэтому я была вынуждена уйти. Но сегодня я готова побеседовать с профессором.
– Только вам придется подождать: Олег Иванович сейчас осматривает нового больного. Там очень сложный случай: пациент считает себя наследным принцем африканской страны, которого младший брат лишил престола…
Надежда вспомнила африканского студента, который заглядывал в деканат, когда она разговаривала с Натальей Филаретовной, и подумала, что случай действительно очень сложный и профессор вряд ли скоро освободится.
– Ничего, – кивнула она, – я подожду.
– Можете пройти в зимний сад, – предложила сотрудница клиники. – Это прямо по коридору.
Надежда пошла в указанном направлении, однако, как только ассистентка Олега Ивановича скрылась из вида, свернула в административное крыло здания.
Достав из сумки белый халат, она надела его и почувствовала себя более уверенно.
Надежда Николаевна миновала несколько кабинетов и наконец увидела дверь с табличкой «Главный бухгалтер Сверчок Антонина Никодимовна». На часах было двадцать пять минут двенадцатого, до условленного времени оставалось пять минут. Она глубоко вдохнула, придала лицу деловое выражение и толкнула дверь.
В просторной комнате за компьютером сидела женщина средних лет. Это была плотная, приземистая крашеная блондинка со следами постоянного недосыпания на лице.
– Вы ко мне? – спросила она.
– Разумеется. – Надежда подошла к столу и быстро и невнятно заговорила: – Я хотела уточнить насчет пациента Фунтикова. Насчет пациента Фунтикова, у которого мания преследования комнатными растениями. Можем мы с ним провести курс групповой терапии или не можем? Если у него мания преследования, ему очень нужен этот курс, так можем мы его провести или все-таки не можем? Поскольку у него мания преследования, ему было бы очень полезно провести…
– Вы все-таки не ко мне, – с заметным облегчением произнесла хозяйка кабинета. – Это бухгалтерия, а у вас вопрос по медицинской части. Вам, наверное, к Олегу Ивановичу.
– Нет, я все-таки к вам! – возразила Надежда. – Лечение пациента Фунтикова оплачивает его супруга, поэтому мне нужно у вас уточнить, можем мы провести с ним групповую терапию или нам для этого требуется дополнительное разрешение. Как раз Олег Иванович велел мне у вас уточнить. Он мне так и сказал: «Спросите Антонину Никодимовну». Ведь вы Антонина Никодимовна?
– Да, я Антонина Никодимовна, но я не понимаю…
Надежда скосила глаза на часы. Стрелка подошла к половине двенадцатого. И в эту самую секунду на столе главбуха зазвонил телефон.
Надежда облегченно вздохнула: Соня вовремя приступила к осуществлению своей части плана.
Антонина Никодимовна сняла трубку и строго проговорила:
Из трубки донесся торопливый взволнованный голос. Слов Надежда разобрать не могла, но Соню, конечно, узнала.
– Да, – проговорила бухгалтер, выслушав вопрос, – у нас очень хорошие условия, но по этому поводу вам следует позвонить дежурному администратору. А насчет оплаты можно со мной. Точные расценки? С учетом НДС? Пожалуйста, я вам могу сообщить… Какие еще льготы? У нас частная клиника! У нас нет никаких льгот! На основании постановления ноль сорок два дробь четырнадцать? Что еще за постановление? Одну минуточку.
С телефонной трубкой в руке она встала из-за стола и подошла к стеллажу, на котором стояли папки с документами. Достав со стеллажа одну из папок, она раскрыла ее и проговорила в трубку:
– Не знаю, нет здесь такого постановления! Да что вы такое говорите? Я главный бухгалтер с большим стажем! Какую проверку? Какую комиссию? При чем здесь прокуратура?
Лицо ее побагровело, и она снова принялась листать бумаги.
Надежда скользнула к ее столу и склонилась над компьютером. Покосившись на бухгалтершу, она навела курсор на документ под названием «Список пациентов». Через секунду на экране выстроился длинный перечень фамилий. Надежда нашла Северцеву, подвела к строке курсор и щелкнула кнопкой.
Перед ней появилась компьютерная страничка с личными данными Сониной матери.
Возраст. Диагноз. Дата поступления в клинику.
Надежда искала источник финансирования, она хотела узнать, кто оплачивает лечение Елены. Но как раз эта позиция была закрыта паролем. Надежда оглядела стол бухгалтерши.
Слева от компьютера стояла рамочка с фотографией очаровательного светло-рыжего кокер-спаниеля, который среди цветов гонялся за бабочкой. Подпись под снимком гласила:
По своему не слишком богатому опыту взаимодействия с компьютерами Надежда знала, что пароли постоянно забываются. Поэтому обычные пользователи выбирают в качестве пароля слова легко запоминающиеся, чаще всего имена любимых собак и кошек. Сама она всегда и всюду использовала пароль «Бейсик».
Надежда набрала на клавиатуре «Гарик» и нажала ввод.
Перед ней появилось сообщение: «Пароль принят».
Экран мигнул, и Надежда увидела следующую строку:
«Пребывание в клинике оплачено С. А. Танаевым».
Адрес щедрого господина Танаева не был указан, зато был номер его банковского счета. Надежда покосилась на Антонину Никодимовну и торопливо записала реквизиты таинственного Танаева, пусть пока и совершенно не представляла, что с ними делать. Она уже хотела вернуться на прежнюю страницу, как вдруг прочла в нижней части экрана:
«Пребывание оплачено по…»
Дата стояла завтрашняя.
Что же это значит? Что Сонина мать находится в клинике последний день. Завтра ее переведут обратно в государственную больницу? Или…
– Что это вы здесь делаете? – прогремел у нее над ухом возмущенный голос бухгалтерши.
Надежда вернулась на прежнюю страницу и только после этого обернулась и проговорила:
– Вы были заняты, а мне очень срочно нужно было посмотреть, оплачена ли групповая терапия для пациента Фунтикова.
– Кто вам позволил копаться в моем компьютере? – негодовала Антонина.
– Все равно я там ничего не нашла! – отрезала Надежда, отступая к двери. – У вас в компьютере полный беспорядок! Не понимаю, как вы можете заниматься бухгалтерским учетом! У вас наверняка и в бухгалтерии бог знает что творится!
Главбух от такой наглости просто онемела. Она побагровела, потом стала фиолетовой, как небо перед грозой, и только было собралась достойно ответить Надежде, как та уже вылетела в коридор и захлопнула за собой дверь.
Сегодня Соня пришла на работу раньше, чем обычно, но Луций Ферапонтович уже был на месте. Как обычно, он реставрировал какой-то экспонат в ожидании посетителей.
Старик поздоровался с девушкой, вежливо справился о ее здоровье.
Показалось ей или он действительно как-то странно на нее взглянул?
Она спрятала в ящик своего стола большую сумку, с которой пришла сегодня в музей.
Соня прошла по залам и как бы невзначай остановилась перед картиной, которую ей совсем скоро предстояло подменить.
Она рассчитывала сделать это с утра, пока в музее никого не было, но старый экскурсовод, как назло, притащился ни свет ни заря.
Правду говорят, что в старости люди совсем мало спят.
Соня спиной почувствовала чей-то взгляд и резко обернулась.
За спиной никого не было, только старинная гравюра с изображением графа Калиостро. Старый мошенник, казалось, пристально наблюдал за девушкой. В темном углу Соня уловила какое-то движение, и на середину комнаты мягким прыжком вылетел кот Бегемот.
– Фу, напугал как! – она зябко передернула плечами.
Начинает уже мерещиться всякая ерунда! Нужно взять себя в руки и успокоиться. Ведь от ее сегодняшних действий зависит мамина жизнь…
Она снова взглянула на картину.
Ей нужно улучить момент, когда в зале никого не будет, снять картину со стены, вынуть из рамы и заменить на копию, которая лежит в сумке.
Потом еще нужно будет пронести картину мимо охранника. Но пока об этом лучше не думать. Проблемы стоит решать по мере их поступления.
– Вера Анатольевна! – раздался вдруг у нее за спиной голос.
Она вздрогнула и обернулась. Никак она не могла привыкнуть к чужому имени, с трудом заставляла себя отзываться на него. И старик как чувствовал, что ей не нравится это имя, обычно он звал ее деточкой. Но не сегодня.
На пороге комнаты стоял Луций Ферапонтович. Он смотрел на нее все с тем же странным выражением. Неужели старик что-то подозревает? Да нет, этого не может быть! Не читает же он ее мысли.
И еще… еще ей вдруг показалось, что он похож на графа Калиостро со старинной гравюры. Конечно, он значительно старше графа на портрете, но сходство просто удивительное. Особенно сейчас, когда он выглядывает из полутемного дверного проема с этим странным выражением на лице.
Какие глупые мысли приходят ей в голову! В этом виновата слишком таинственная обстановка музея, здесь все действует Соне на нервы.
– Вы меня напугали, – проговорила Соня вполголоса.
– Ах, извините… Вера Анатольевна, я хотел вас кое о чем попросить. Не в службу, а в дружбу: принесите мне из запасников карты таро, генуэзскую колоду.
– А где они там лежат? Я еще не ориентируюсь в запасниках музея.
– Ах да, мне непременно нужно вам все показать. Но как раз эти карты найти очень просто. Вы зайдете в большую кладовую в конце коридора, пройдете в дальний правый угол. Там будет небольшая дверь. Откройте ее вот этим ключом, – старик протянул девушке массивный старинный ключ с кованой бородкой. – За этой дверью еще одна небольшая кладовая, в ней стоит старинный шкаф красного дерева. Карты в этом шкафу, на верхней полке.
– Хорошо, я сейчас принесу. – Девушка удивленно взглянула на то место, где только что стоял Луций Ферапонтович, но того и след простыл. Сейчас она была в зале совершенно одна. Может, ей померещился этот разговор? Да нет, вот же ключ у нее в руке, вполне реальный, немного потемневший от времени…
Соня вышла из зала, прошла по полутемному коридору и вошла в просторную музейную кладовую. Здесь она уже была два или три раза вместе с Луцием Ферапонтовичем. Нашарив на стене выключатель, она включила свет.
Тусклый пыльный плафон под потолком озарил кладовую желтоватым нездоровым светом. Здесь были сложены диковины и редкости, не попавшие в основную экспозицию по причине плохого состояния или потому, что показались Луцию недостаточно интересными. На деревянных полках хранились старинные маскарадные костюмы чертей и демонов, поеденная молью меховая шапка якутского шамана с козлиными рогами, высокий черный колпак с прорезями для глаз, в котором вели на костер приговоренную к сожжению ведьму. И еще много чего.
Соня прошла в дальний правый угол и действительно увидела там неприметную дверку. Старинный ключ вошел в замочную скважину, легко повернулся. Девушка открыла дверь и проскользнула внутрь, для чего ей пришлось немного пригнуться.
За дверью была еще одна комната, значительно меньше первой, с низким сводчатым потолком. Соня пошарила рукой по стене и наткнулась на выключатель. Под потолком загорелась голая лампочка на скрученном черном проводе. От нее стало ненамного светлее, но Соня разглядела прямо перед собой старинный шкаф с резными дверцами, а рядом с ним безносый ухмыляющийся скелет, как в школьном кабинете анатомии. По другую сторону от шкафа на стене висела старинная географическая карта. Очертания государств на ней были незнакомыми, но Соня прочла латинские названия: Великая Литвания, Малая Литвания, Московия, Великая Татария…
Опасливо покосившись на скелет, девушка открыла шкаф.
На полках были аккуратно разложены мелкие экспонаты: шкатулки и табакерки, карнавальные маски, вышитые платки и кошельки – все с искусными изображениями чертей и демонов, черных кошек и ворон. Здесь же хранились кинжалы и стилеты с узкими трехгранными лезвиями. Среди этих артефактов Соня быстро нашла деревянный ящичек с картами таро, за которым послал ее Луций Ферапонтович.
Достав ящичек, она закрыла шкаф и хотела уже покинуть кладовку, но взгляд ее невольно вернулся к старинной карте.
Нижний край карты чуть заметно колыхнулся, как будто стараясь привлечь ее внимание. Так колышутся шторы и занавески, тронутые сквозняком. Или снова Бегемот куролесит?
Что за черт? Здесь, в этой кладовке, не может быть сквозняков! Если только…
Соня опасливо оглянулась на скелет, словно просила у него совета. Безносая физиономия нагло ухмылялась: какие, мол, тебе еще нужны подсказки? Думай собственной головой!
Соня протянула руку, подняла край карты…
Под ней было маленькое окошко.
Покосившись на единственного свидетеля – ухмыляющийся скелет, – она сняла карту со стены и разглядела окно. Запыленное стекло не мыли, должно быть, не одно десятилетие, наверняка еще с тех пор, как в особняке хозяйничали романтические революционные моряки. Свет, однако, оно кое-как пропускало. Соня выглянула в окошко и с трудом разглядела тротуар и стену дома напротив. Мимо прошли мужские ноги в мягких коричневых мокасинах, потом женские ножки в сапожках на высоком каблуке…
Прижавшись к окну лицом, Соня узнала переулок позади особняка. Ее сердце взволнованно забилось. Оглянувшись на дверь, она дернула ржавый шпингалет, и он, как ни странно, поддался. Окно можно было открыть. На нем не было решетки. Итак, ее сегодняшняя задача значительно упрощалась. Ей не придется выносить картину из музея, достаточно будет заменить ее на копию и принести сюда, а потом договориться с тем человеком, чтобы он снаружи подошел к подвальному окну и принял у нее картину.
Ее работа будет выполнена, и мама спасена.
Как раз в этом Соня не была уверена, но предпочитала до поры не давать волю сомнениям. И хоть Надежда Николаевна пыталась ее вчера переубедить, она все же решила не рисковать. Черт, забыла совсем, что ей нужно позвонить! На часах было без трех половина двенадцатого, и Соня торопливо набрала номер бухгалтерии.
После разговора она задвинула шпингалет, повесила карту на прежнее место. Прежде чем выйти из кладовки, она внимательно огляделась.
Все здесь было как прежде, только скелет, казалось, ухмылялся по-новому – как ее подельник.
– Смотри у меня! – пригрозила ему Соня и покинула кладовку.
На ее пороге она на мгновение задержалась.
В ее плане было одно слабое место: ключ.
Его нужно отдать Луцию Ферапонтовичу.
Соня мгновение поколебалась и оставила дверь кладовки незапертой. В случае чего она скажет старику, что просто забыла ее запереть.
Она нашла Луция в его рабочем кабинете, отдала ему коробку с картами таро. Немного помедлила и положила на стол перед ним старинный ключ. Старик посмотрел на нее с прежним странным выражением. Или это ей только показалось?
Соня вернулась в зал, где висела картина, и задумалась.
Почему именно сегодня Луций послал ее в ту кладовку, где она обнаружила окно? Неужели он догадывается о ее планах и хочет помочь их осуществить? Да нет, не может быть, это бред. Полная бессмыслица!
Ладно, об этом она подумает на досуге. Сейчас перед ней более насущная задача – подменить картину, а для этого нужно дождаться, когда все уйдут из музея…
Вдруг так же беззвучно, как прошлый раз, на пороге зала возник старый экскурсовод.
– Вера Анатольевна, – проговорил он озабоченно, – мне нужно отлучиться на час-другой, понадобились кое-какие инструменты для реставрации. Вы останетесь в музее одна.
– Как одна? – удивилась девушка. – А Марфа Матвеевна?
– Марфа Матвеевна ушла, у нее заболела племянница.
Старик исчез так же незаметно, как появился.
Соня стояла в растерянности посреди зала.
Все складывалось как нельзя лучше – и это вызывало у нее смутное беспокойство. Луций как будто специально подыгрывает ей, создает условия для подмены картины.
Сначала показал комнату с окошком, через которое она сможет передать картину, потом оставляет ее здесь одну, чтобы ей никто не помешал…
Это было странно, это было подозрительно. Да и в глубине души Соне вовсе не хотелось исполнять волю того человека. Она ведь так надеялась, что ей что-нибудь помешает, что она не сумеет подменить картину по независящим от нее обстоятельствам!
Теперь такой надежды не оставалось.
Она должна довести дело до конца, ведь в ее руках мамина жизнь.
Соня обошла помещения музея, убедилась, что осталась одна, и вернулась в зал, где висела злополучная картина.
Подойдя к ней, она невольно застыла, в очередной раз восхитившись фантазией художника.
Все эти порождения тьмы, все эти чудовища и жуткие монстры, казалось, смотрели на нее с жадным и злобным любопытством и ждали, что она будет делать.
Соня протянула руки, сняла картину со стены, поскорее повернула ее к себе изнанкой, чтобы не видеть этих чудовищ, не быть свидетелем их адских мучений.
Ей снова показалось, что она чувствует спиной чей-то пристальный взгляд.
Соня резко обернулась.
В первое мгновение она была уверена, что на нее пристально и насмешливо смотрит Луций Ферапонтович. На какую-то долю секунды она вообразила, что старик заманил ее в ловушку и теперь вернулся, чтобы поймать с поличным и наказать ее за предательство.
Но уже в следующую секунду девушка поняла, что на нее смотрит не живой человек, а портрет графа Калиостро.
Она перевела дыхание, повернулась спиной к портрету, положила картину лицевой стороной на свободный стол, взяла заранее приготовленную отвертку и отогнула гвоздики, которые крепили подрамник с картиной к раме.
Вынув картину из рамы, Соня спрятала ее в холщовый мешок, а на освободившееся место вставила копию, которую накануне получила от того человека. Странно, но она ничуть не удивилась тому, как тщательно он подготовил эту копию. Дерево подрамника казалось таким же старым, как на настоящей картине, холст был выцветшим и потемневшим от времени, как будто ему исполнилось пятьсот лет, как оригиналу.
Соня загнула гвоздики, как прежде, закрепила подрамник с подделкой в раме и повесила картину на прежнее место.
После этого она отступила на шаг.
С виду все было как прежде, копия казалась не отличимой от оригинала. Картина излучала прежнее ощущение ужаса и страдания.
И в этот самый момент ее мобильный телефон зазвонил.
Еще не услышав голос, даже не взглянув на дисплей, Соня поняла, что ей звонит тот человек. Она поднесла телефон к уху и услышала знакомый голос.
– Вы не забыли, что сегодня должны сделать для меня? – проговорил он сухо, без всяких эмоций.
– Я все сделала, – ответила Соня, – картина у меня.
– Очень хорошо, – сухой голос по-прежнему не выражал никаких эмоций, в нем не было даже удовлетворения. – Вы передадите мне картину как условились.
– Нет, – перебила его девушка. – Выносить ее через главный вход слишком опасно.
– Как-нибудь разберетесь! Иначе – вы помните, что может случиться с вашей матерью.
– Я все помню. Но я нашла более удобный и безопасный способ. Вы подойдете к задней стороне института и найдете подвальное окно. Я подам из него знак, чтобы вы не ошиблись, а потом передам через окно картину.
– Хорошо, – проговорил мужчина после недолгого раздумья. – Только за картиной прибуду не я сам. За ней придут мои люди. Когда?
– Как можно скорее! – решительно сказала Соня. – Пока в музее никого нет.
Она хотела еще что-то сказать, но из трубки уже доносились сигналы отбоя. Тогда Соня спрятала мобильник, завернула картину в заранее приготовленный холст и отнесла в кладовку к тому самому окну. Перед тем как уйти, она еще раз проверила шпингалет и убедилась, что окно открывается.
Едва она успела вернуться в главный зал музея, как там появился Луций Ферапонтович. Он взглянул на девушку тем же странным взглядом, потом пристально посмотрел на картину.
Сердце в груди у Сони тревожно забилось. Неужели он заметил подмену?
– За время моего отсутствия никто не приходил? – спросил старик рассеянно.
– Нет, никого не было.
– Можете пойти перекусить, я здесь побуду.
– Нет, у меня есть еще кое-какие дела. И вообще, я сегодня на диете, – соврала Соня.
– Вот как? – Луций Ферапонтович снова взглянул на нее с тем же странным выражением и ушел в свой кабинет.
А Соня отправилась к кассе, которая сегодня пустовала по причине болезни племянницы Марфы Матвеевны. Племянница слегла с температурой и прекрасно справилась бы без тетки, если бы не двое близнецов двух с половиной лет. Эти, разумеется, не давали матери прилечь ни на минуту, так что Марфа Матвеевна позвонила, что застрянет у хворающей племянницы на целый день, а может, и завтра не придет.
На кассе был телефон, и Соня набрала номер Надежды Николаевны. Она боялась вести разговоры по своему мобильному: вдруг ее вездесущий наниматель сможет их подслушать? И хотя Надежда от этой мысли отмахивалась, именно она и посоветовала воспользоваться телефоном на кассе.
– Договорились на полвторого, – еле слышно проговорила Соня в трубку.
– Вас поняла, – четко ответила Надежда. – Начинайте операцию, все остальное беру на себя!
Поскольку находилась она в это время в клинике якобы в ожидании главврача Олега Ивановича, никто из окружающих не удивился, услышав ее слова. Мало ли о какой операции идет речь, кругом одни доктора…
Затем Надежда стала рыться в своей сумке и в самом дальнем кармашке нашла клочок бумаги с телефоном сотрудника полиции, который ведет дело о наезде на Вадима Напольного. Телефон этот она записала в свое время совершенно машинально и спрятала потом в сумку, чтобы муж не нашел и не стал спрашивать, к чему ей номер какого-то полицейского и что может его жену с этим полицейским связывать. Как уже говорилось, муж Надежды очень не одобрял ее увлечения всевозможными криминальными загадками.
Чтобы не пользоваться мобильником, а то шустрые менты вычислят ее в момент, Надежда попросилась позвонить у девушки за стойкой при входе. Та протянула ей переносной телефон.
Этот разговор Надежда провела полушепотом. Она произнесла в трубку несколько фраз и на последующие вопросы отвечать не стала, просто отключилась.
Капитан полиции Русаков положил телефонную трубку и повернулся к своему коллеге Белякову.
– Женщина звонила, – проговорил он голосом человека, который только что закончил разгружать вагон муки и увидел, что его ждет еще один, точно такой же, только мука на этот раз не пшеничная, а ржаная.
– Молодая? – меланхолично осведомился Беляков.
– Вряд ли, – машинально же ответил Русаков и продолжил уже более осмысленно: – Да при чем здесь это? Молодая, старая… Говорит, что знает, кто сбил того человека на Постышева. И еще, что эти же люди сегодня совершат кражу в районе Почтамта, в Чертогонском переулке. Надо ехать. Есть возможность взять их с поличным.
Наезд со смертельным исходом на улице Постышева тяжелым камнем висел на шее у Русакова и Белякова. Даже не камнем, а мельничным жерновом. Как назло, при том наезде присутствовал корреспондент крупной городской газеты, и в тот же день в газете появилась статья под хлестким заголовком «Куда смотрит полиция», а непосредственный начальник доблестных капитанов взял это дело под свой персональный контроль. И дал им на расследование одну неделю.
– Это уже третий звонок за два дня, – напомнил коллеге Беляков. – Вчера мы с тобой рванули по звонку, еще и группу захвата по тревоге подняли. Помнишь, чем все закончилось?
Русаков очень хорошо помнил. Они подкараулили подозреваемого возле подъезда, группа захвата произвела задержание по всем правилам, как говорится, без шума и пыли. Но когда задержанного доставили в отделение, выяснилось, что у него стопроцентное алиби: в момент совершения наезда он находился в служебной командировке в стране с красивым названием Кот д’Ивуар. Сигнал в полицию поступил от его соседки, которая была на него зла из-за кота. Этот своенравный кот, видите ли, регулярно проникал на балкон соседки и объедал у нее традесканцию и цветок с длинными перистыми листьями, называемый в народе «тещин язык».
– Что, еще раз хочешь перед ребятами из группы захвата дураком выглядеть? – спросил Беляков.
– Неа, – вздохнул Русаков, почесав в затылке, – очень не хочу. Но ехать все равно надо. Других реальных зацепок у нас нет, а шеф не отстанет, ты же его знаешь.
– Ты хоть пробей этот звонок, – посоветовал Беляков напарнику.
– Да ребята из технической службы сейчас каждый звонок на наш номер пробивают.
– Каждый? – Беляков изменился в лице. – А мне же сюда Ленка звонила. Вот, блин, еще настучат жене! У нее в техотделе приятельница, Люся Спиридонова!
– Думать надо, – мстительно проговорил Русаков. – Зачем ты ей этот номер дал? Звонила бы на мобильный.
– Ага, все звонки на мой мобильный жена проверяет. Обложила, понимаешь…
Разговор грозил затянуться и уйти в сторону, но Русаков прервал его волевым усилием:
– Как хочешь, а ехать надо. Можем на этот раз не вызывать группу захвата. Если это ложный вызов – меньше позора, а если не ложный… как-нибудь сами справимся.
– Может, хоть звонка из техотдела дождемся? – тоскливо проговорил Беляков.
– Некогда! – отрезал напарник. – На мобильный мне позвонят.
Через полчаса они сидели в машине, припаркованной неподалеку от бывшего особняка барона фон дер Везеля, и внимательно следили за переулком.
– Зря только время тратим, – уныло протянул Беляков, доставая из кармана пакетик с орешками. – Пустой номер! Сколько мы здесь еще проторчим? У нас там, может, разгул преступности, а мы время впустую тратим…
– Дай орешков, – попросил напарник.
Капитаны дружно захрустели, и в это время в кармане у Русакова зазвонил мобильный.
– У тебя звонит, – сообщил Беляков, – послушай.
– А то я не слышу! – огрызнулся Русаков. Он расстроился: хотел ведь поставить телефон на вибровызов, чтобы звонок не выдал их с напарником в самый ответственный момент. Он прожевал последний орешек, поднес трубку к уху, внимательно выслушал сообщение и повернулся к Белякову:
– Из техотдела звонили.
– И? – поторопил его Беляков, которому крайне не понравилось выражение лица напарника.
– Тот звонок был из частной психоневрологической клиники.
– Откуда? – переспросил Беляков.
– Из частной клиники.
– Нет, ты там еще одно слово говорил, – напомнил напарник. – Из какой клиники?
– Психоневрологической, – нехотя повторил Русаков.
– Ага, – злорадно выдохнул Беляков, – проще говоря, из сумасшедшего дома!
– Не совсем. Частная клиника – немного другое дело…
– Из частного сумасшедшего дома, – голос Белякова был полон сарказма. – И по звонку из сумасшедшего дома ты вытащил меня с рабочего места, и мы здесь сидим, как два идиота, которым самое место в том же сумасшедшем доме.
– Погоди! – оборвал его Русаков. – Волдырь!
– Только учти, – продолжал злорадствовать Беляков, – частный нам не светит! У нас на него средств не хватит. Нас с тобой в случае чего засадят в самую захудалую психушку.
– Да погоди ты, – зашипел на коллегу капитан Русаков. – Говорю тебе: Волдырь!
– Что? – Беляков удивленно уставился на напарника. – Какой еще волдырь?
– Гришка Волдырь, – прошипел Русаков, пригибаясь, – рецидивист. Тот, что у нас второй год в розыске!
– Гришка Волдырь?! – Беляков проследил за взглядом Русакова и тоже пригнулся. – Точно! Мать честная, он! И с ним еще какая-то морда уголовная!
Действительно, по переулку, воровато оглядываясь, двигались двое очень подозрительных типов. Один из них бережно нес какой-то предмет, завернутый в холстину.
– Группу захвата вызывать поздно, – тоскливо проговорил Русаков.
– Поздно, – согласился напарник.
– Придется самим брать.
Русаков достал из бардачка табельное оружие, снял его с предохранителя и выскользнул из машины. Беляков, чувствуя себя немного не в своей тарелке, последовал за ним.
Двое уголовников шли перед ними, вполголоса переговариваясь.
– Начинаем на счет «три», – прошептал Русаков, прибавляя шагу. – Я беру Волдыря, ты – второго.
Капитан не успел сказать «три», потому что из-за угла выехала на полном ходу черная машина и пронеслась мимо подозрительной парочки. Из окна автомобиля высунулась рука в перчатке и выхватила из рук Волдыря загадочный прямоугольный предмет.
– Эй, это что… – начал было он, но закончить фразу ему не удалось.
– Три! – выкрикнул у него за спиной капитан Русаков.
Вслед за этим два капитана бросились вперед с табельным оружием в руках.
– Руки вверх! Не двигаться! – выкрикнул Русаков.
– Не двигаться! Руки вверх! – поддержал его напарник. Порядок слов был другой, но смысл от этого не менялся, как не меняется сумма от перемены мест слагаемых.
– Вот те хрен! – отозвался Волдырь и кинулся к стоявшей у тротуара машине. Он успел втиснуться на водительское сиденье и повернуть ключ зажигания, однако машина не завелась. В следующую секунду рядом с ним оказался капитан Русаков с пистолетом в руке.
– Я же сказал не двигаться, – проговорил он, защелкивая на запястьях Волдыря наручники.
Второго уголовника уже скрутил проворный Беляков.
Еще через час начальник отделения вошел в комнату для допросов.
– Как там, дают показания? – осведомился он, благожелательно взглянув на своих подчиненных.
– Дадут, товарищ подполковник! – отчеканил Русаков. – Куда денутся? Машина, на которой они приехали, числится в угоне, на Волдыря материалов выше крыши. Между прочим, есть улики, указывающие, что ограбление депутата Курносова – тоже их работа. А в том наезде они сознаются, никуда не денутся! Даже если не сознаются – технический отдел поработает с машиной… Та машина все еще у нас, наверняка следы какие-то остались.
– А что там с их сообщником? – поинтересовался начальник. – Вы говорили, там еще кто-то был.
– С сообщником хуже, – вздохнул Русаков. – Номер машины был замазан грязью, лицо водителя мы не разглядели. Если только они его назовут… – капитан кивнул на криминальную парочку, но в голосе его не было энтузиазма.
– Ты ничего не хочешь мне сказать, Волдырь? – сурово осведомился подполковник.
– Хочу, – вздохнул уголовник. – Вот все говорят, мол, немецкие машины хорошие, а по мне – барахло! В самый нужный момент не завелась! «Жигуль», и тот лучше!
В то же самое время с Выборгского шоссе неподалеку от поселка Сертолово свернула на пустынный проселок черная машина с заляпанными грязью номерами. Проехав около трех километров, машина остановилась и несколько раз мигнула фарами. Немедленно из-за поворота появился золотистый «Ягуар» и остановился в нескольких метрах от черной машины. Наступила гулкая, звенящая тишина.
Наконец дверца черной машины открылась, из нее вышел худощавый бесцветный мужчина в темном плаще. Увидишь такого на улице – через минуту не вспомнишь. В руках он держал прямоугольный предмет, завернутый в чистый холст.
Неприметный мужчина подошел к задней дверце «Ягуара». Дверца открылась перед ним, и он занял место рядом с пассажиром, представительным пожилым мужчиной в старомодном черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы.
– Здравствуйте, господин магистр! – почтительно приветствовал неприметный пассажира «Ягуара». – Как видите, я выполнил свое обещание. Теперь настала ваша очередь. Надеюсь, вы привезли с собой деньги?
– Это действительно Босх? – сухо осведомился тот, кого назвали магистром.
– Без сомнения, – неприметный мужчина развернул холст и продемонстрировал картину собеседнику.
Кошмарные создания, порождения тьмы и ужаса, теснились на небольшом холсте. Бородатый карлик на трех ногах, громадное насекомое с львиной пастью, жуткий бесформенный пузырь, клубок извивающихся червей с единственным кровавым глазом…
– Вы видите, что это та самая картина, которую вы мне заказывали, – почтительно проговорил неприметный мужчина, выдержав приличную паузу.
– Здесь слишком темно, – проговорил магистр и, открыв дверцу со своей стороны, выбрался из машины на дорогу.
Светило яркое весеннее солнце. При таком освещении картина казалась еще более мрачной и нереальной.
Магистр пристально разглядывал ее, и на его глазах с картиной начало происходить что-то непонятное.
Под действием яркого солнечного света краски начали выцветать, бледнеть и таять. Кошмарные чудовища словно растворялись в золотистой солнечной дымке, как будто они не выдержали этого света, как и положено порождениям тьмы.
– Взгляни-ка на это, – сухо и неприязненно проговорил магистр.
Неприметный человек посмотрел через его плечо на картину, и его лицо растерянно вытянулось.
Адские чудовища одно за другим исчезли с поверхности холста, мрачные краски растаяли, и под ними проступила совсем другая картина. Это была репродукция известного полотна Шишкина «Утро в сосновом лесу», с детства знакомого каждому по конфетным фантикам и бесчисленным копиям в кабинетах директоров детских садов и школьных завучей. Особенно хорошо были выписаны медведи на переднем плане.
– Ты что, пошутить со мной решил? – проговорил магистр звенящим, напряженным голосом. – Ты со мной в игры играешь? Фокусы мне показываешь? Имей в виду: шутить со мной не рекомендуется, для здоровья вредно.
– Разве я посмел бы шутить с вами? – почтительно ответил неприметный. – Я сам не понимаю… не понимаю, как это могло случиться!
– Боюсь, ты не только этого не понимаешь. Ты не понимаешь, насколько все это серьезно! Я поверил тебе, отложил важные дела…
– Господин магистр, – неприметный повысил голос, – я клянусь, что все исправлю… я все сделаю… я знаю, что нужно делать! Вы можете во мне не сомневаться!
Он бросился к своей машине, резко сорвался с места, развернулся на проселке и помчался к городу. Выезжая на Выборгское шоссе, левой рукой он вытащил из кармана мобильный телефон, набрал номер и проскрипел:
– Команда «А»! Выполняй!
Убрав телефон обратно в карман, он выжал газ и помчался к городу.
На проселочной дороге представительный пожилой мужчина взглянул на дорогой швейцарский хронометр.
– Костя, – обратился он к своему водителю, – уже три ноль десять. Почему я ничего не слышу?
– Извините, господин магистр, – почтительно ответил шофер. – Мои на минуту отстают.
– Купи новые. Я тебе достаточно плачу, чтобы у тебя были точные часы.
В это мгновение со стороны шоссе до них донесся приглушенный грохот.
– Поехали! – приказал Магистр.
На подъезде к городу черная машина, мчавшаяся с явным превышением скорости, вдруг подпрыгнула, как разыгравшийся жеребенок, вспыхнула багровым пламенем и развалилась на тысячу пылающих кусков.
Надежда вышла из административного крыла клиники и вернулась в коридор, вдоль которого располагались палаты пациентов и кабинеты врачей. Она едва замечала попадающихся на пути людей, потому что обдумывала то, что узнала в бухгалтерии.
Пребывание Елены Северцевой оплачено только по завтрашний день. Значит, послезавтра ее здесь уже не будет. У того, кто платит за ее лечение, есть на этот счет вполне определенные планы. И эти планы Надежде очень не нравились.
Однако ей о них стало известно заранее, а это значит, что она может им помешать. Только вот как?
– Это вы из Плескова? – окликнул ее мужской голос.
– Да, – ответила она машинально.
Перед ней стоял уже знакомый ей доктор Сергиенко.
– Олег Иванович просил передать вам свои извинения. Он освободится через час.
– Ничего страшного, – проговорила Надежда Николаевна с заметным облегчением: она уже представляла себе, как профессор станет расспрашивать ее о лечении душевных болезней при помощи алтайского горлового пения, о котором она, разумеется, не имела ни малейшего представления.
– Вы пока можете выпить кофе. У нас очень приличное кафе в конце коридора, за зимним садом.
– Спасибо, я так и сделаю, – Надежда улыбнулась и пошла вперед. Однако едва Сергиенко скрылся в одном из кабинетов, она замедлила шаги и стала оглядываться.
Справа от нее была дверь ординатуры, за ней – сестринская.
Эта дверь распахнулась, и оттуда, оживленно переговариваясь, вышли две молоденькие сестрички. Вслед им раздался голос:
– Не закрывайте дверь, душно!
Надежда задержалась перед сестринской и заметила на внутренней стороне двери разграфленный лист с какими-то записями. Собственно, это был не лист, а табличка с окошечками, в которых были вписаны фамилии.
Перечень назначений на сегодняшний день.
Против фамилий пациентов стояли назначенные им процедуры, время и имя ответственной медсестры.
Надежда пробежала глазами список.
«Фунтиков – лечебная гимнастика».
«Дятлов – токи СВЧ».
«Северцева – водные процедуры».
Внезапно перед глазами Надежды предстала ужасная картина: беспомощная мать Сони полулежит в ванне, над ней склоняется мрачный тип с лицом закоренелого уголовника, сжимает руки на горле женщины и топит ее. Да, кабинет водных процедур – очень подходящее место для убийства!
В голове у Надежды мелькнула спасительная мысль. Она оглянулась, убедилась, что на нее никто не смотрит, и поменяла местами две фамилии в списке.
Теперь он выглядел так:
«Ползунков – водные процедуры».
Провернув эту небольшую подмену, она направилась в сторону зимнего сада. До времени, на которое были назначены процедуры, оставалось больше часа. Она вполне могла выпить кофе, чтобы восстановить силы. Сегодня они ей еще понадобятся.
За четверть часа до назначенного времени Надежда Николаевна пробралась в кабинет водных процедур. Это была большая, отделанная кафелем комната, разделенная пластиковыми шторами на несколько частей. В одном отсеке размещалась стеклянная кабинка с душем Шарко, в другом – большая ванна с гидромассажем, в третьем – кабина с парогенератором. Оглядевшись по сторонам, Надежда спряталась в один из металлических шкафчиков для одежды. Здесь было душно, тесно и неудобно, зато через узкие прорези в дверце можно было видеть все помещение.
Автор теории относительности Альберт Эйнштейн утверждал, что время по-разному течет в неподвижном помещении и в летящем с огромной скоростью космическом корабле. Но он никогда не сидел в тесном металлическом шкафу, иначе бы знал, что в таком шкафу время течет куда медленнее, чем за столиком кафе или на берегу моря. Надежде казалось, что она провела в засаде уже целый час. У нее затекли руки и ноги и невыносимо чесался нос, но, когда она взглянула на часы, оказалось, что прошло всего десять минут. Она собрала волю в кулак и приготовилась к дальнейшему ожиданию.
В эту секунду дверь комнаты открылась, и внутрь вкатили кресло, в котором сидел крупный мужчина средних лет с унылым обрюзгшим лицом и потухшим взглядом. Судя по всему, это был пациент Ползунков, которого Надежда отправила сюда вместо Северцевой.
Подняв голову, пациент удивленно огляделся и проговорил:
– Ку… ку… куда ме… ме… меня при… при… везли?
– Сиди спокойно, Ползунков! – прикрикнул на него дюжий санитар. – Нечего мекать и кудахтать! Куда доктор прописал, туда и привезли! Скажи спасибо, что не в морг!
– Но у ме… ме… меня…
– Я сказал: хватить мекать! – рявкнул санитар. Он вкатил кресло с Ползунковым в отсек с ванной, из-за шторы донесся громкий плеск, и все затихло. Санитар вышел и удалился, насвистывая какую-то песенку из мультфильма.
«Даже в дорогой частной клинике санитары – ужасные хамы, – с грустью подумала Надежда. – Можно организовать хорошие условия, купить современные лекарства и внедрить перспективные методы лечения, но других людей взять просто неоткуда…»
Из-за пластиковой шторы доносились возмущенное бормотание Ползункова и плеск воды.
Вдруг дверь комнаты скрипнула, отворилась, и на пороге появился рослый мужчина в белом халате. Надежда припала к прорезям в стенке, вгляделась в вошедшего – и узнала в нем доктора Сергиенко.
Значит, это он засланный в клинику злодей? Надо же, а с виду вполне приличный человек. Врач, давал клятву Гиппократа! Да, внешность бывает чрезвычайно обманчивой.
Надежда замерла, превратившись в зрение и слух.
Сергиенко стремительной походкой пересек комнату и отдернул занавеску, проговорив:
– Ну-с, как мы себя чувствуем?
В ответ донеслось возмущенное бормотание.
– Да что же это такое? – воскликнул доктор. – Ничего нельзя поручить младшему персоналу, непременно все перепутают! У него же водобоязнь! Подождите, Ползунков, сейчас я пришлю за вами санитара, вас отвезут по назначению…
Он вышел из-за занавески и быстрыми шагами покинул комнату.
Надежда хотела выбраться из шкафчика, чтобы догнать Сергиенко. Ведь он, наверное, увидев подмену, пошел в кабинет ароматерапии, чтобы там расправиться с Еленой!
Но дверцу шкафчика, как назло, заело.
Пока Надежда с ней возилась, дверь кабинета водных процедур снова открылась, негромко скрипнув.
Надежда замерла и выглянула в прорезь.
В помещение крадущейся походкой проскользнул человек в длинном халате с опущенным капюшоном, закрывающим лицо. Оглядевшись по сторонам, он беззвучно приблизился к пластиковой занавеске, за которой принимал водные процедуры несчастный Ползунков.
На фоне полупрозрачной шторы Надежда увидела склонившийся над ванной силуэт. Руки неизвестного протянулись вперед, чтобы сомкнуться на горле жертвы…
Это была в точности та картина, которую Надежда представила себе час назад, перед тем как поменять назначения в сестринской. За одним исключением: в ванне лежала не Елена Северцева, а ни в чем не повинный Ползунков.
В голове Надежды одновременно промелькнули две мысли.
Первая: оказывается, доктор Сергиенко – никакой не убийца, он приличный человек и наверняка хороший врач.
И вторая: если убийца сейчас утопит Ползункова, его смерть будет на ее, Надежды, совести.
Дверца шкафа все еще не открывалась, и Надежда закричала во всю силу своих легких, чтобы привлечь внимание персонала клиники.
Одновременно из-за пластиковой занавески раздался еще более громкий вопль:
– Это он! Он! Держите его!
В ту же секунду в кабинет вошел прежний санитар. Первым делом он покосился на шкафчик, из которого доносились вопли Надежды, затем взглянул на занавеску. Надежда на всякий случай замолчала, из-за занавески же по-прежнему неслись крики и звуки борьбы. Санитар оставил орущий шкафчик на потом и бросился к занавеске.
Впрочем, он не успел до нее добежать, как из ванны вылетел человек в халате с капюшоном. Едва не свалив санитара с ног, он убежал прочь. Следом за ним появился голый Ползунков. Лицо его было красным от волнения, он размахивал руками и кричал:
– Держите его! Это он, он!
– Ты куда это собрался, Ползунков? – санитар схватил больного за локти и силой усадил его в кресло. – Сиди спокойно, если не хочешь по шее получить!
И швырнул несчастному Ползункову халат.
– Но это же он, он! – не унимался пациент. – Его надо поймать! Его пора задержать!
– Хоть бекать и мекать перестал, – удовлетворенно констатировал санитар.
В этот момент Надежда сумела наконец справиться с дверцей шкафчика и выбраться на свободу. Одновременно с ней в комнату ворвались еще несколько человек: двое санитаров, три медсестры и возглавляющий их доктор Сергиенко. В суматохе эффектное явление Надежды из шкафа осталось незамеченным.
– Кто здесь кричал? Что случилось? – строго спросил доктор.
– Вот он кричал, – санитар указал на Ползункова. – Что-то вообразил и разорался.
– Он был здесь! – воскликнул Ползунков, пытаясь встать. – Он хотел меня убить!
– Только не волнуйтесь, Ползунков, – попытался успокоить его доктор. – Сейчас мы сделаем вам укольчик, и все будет хорошо. Надо же, депрессию как рукой сняло.
– Не надо укольчик! Он действительно был здесь! Его надо задержать!
Надежда могла подтвердить слова несчастного пациента, но перед ее глазами предстала фигура в халате с капюшоном.
Здесь у него ничего не вышло, но сейчас он разберется, узнает, куда отвезли Северцеву, и доведет свое черное дело до конца!
Нужно его остановить! Немедленно нужно спасти Елену!
И Надежда бросилась прочь, в кабинет ароматерапии, решив, что за Ползункова она заступится позднее. Сейчас, во всяком случае, его жизни ничто не угрожало.
Кабинет ароматерапии располагался выше этажом.
Это была просторная светлая комната, для усиления целебного эффекта заставленная цветущими комнатными растениями в горшках и кадках. Здесь были герань и гибискус, бегонии и розы, азалии и фиалки. Среди всего этого великолепия размещалось несколько кабинок, в которых пациенты проходили сеансы ароматерапии. Проще говоря, их лечили успокаивающими или бодрящими запахами, в зависимости от назначения врача.
Из установленных среди цветов динамиков раздавалась негромкая спокойная музыка, иногда сменяющаяся шумом моря или вздохами ветра в ветвях.
В глубине помещения дремала над раскрытой книгой пожилая медсестра, перед которой стояли часы, отмеряющие продолжительность процедуры.
Войдя в кабинет, Надежда внимательно огляделась. Первым делом она отметила отличное состояние растений. Все они были свежими, с пышной зеленью и яркими обильными цветами. Ясно, ими кто-то здесь занимается – профессионально и с любовью.
Порадовавшись за цветы, Надежда по очереди заглянула во все кабинки. Две из них были пусты, в третьей дремал симпатичный старичок с тем беззаботным выражением на лице, которое бывает только в раннем детстве и в глубокой старости.
В четвертой кабинке полулежала на кушетке Елена Северцева. На ее лице было то же, что и всегда, выражение пустоты и безразличия. Ни волшебный аромат цветущих апельсиновых деревьев, ни льющаяся из динамиков музыка ничуть не трогали ее, не проникали в глубины ее сознания.
Убедившись, что Северцева пока в порядке, Надежда заняла позицию за большой кадкой с цветущим гибискусом.
Едва она успела там спрятаться, как дверь кабинета открылась. Вошел пациент Фунтиков, тот самый, что вел непримиримую борьбу с комнатными растениями.
Надежда отступила еще глубже в свое укрытие. Ей вовсе не хотелось, чтобы этот надоедливый псих в такой важный момент привязался к ней с разговорами.
Фунтиков огляделся по сторонам и прямым ходом направился к кабинкам. При этом он совершенно равнодушно проходил мимо горшков с растениями, никак не демонстрируя страх или неприязнь.
«Странно, – подумала Надежда. – Его как будто подменили. Неужели он исцелился от помешательства?»
В следующий момент она заметила еще кое-что странное.
Походка Фунтикова была мягкой и пружинистой, как у совершенно здорового человека. Она, эта походка, ей определенно что-то напоминала.
Фунтиков поравнялся с окном.
Теперь Надежда видела только его темный силуэт на фоне светлого прямоугольника.
И она поняла, кого он ей напомнил.
Эти движения, этот наклон головы, этот разворот плеч были точно такими же, как у человека в капюшоне, который только что напал на больного в комнате водных процедур. Точно такими же, как у убийцы! Только теперь Фунтиков избавился от халата с капюшоном…
Они с Соней думали, что тот человек нанял в клинике кого-то из врачей, медсестер или обслуживающего персонала. Но он поступил намного хитрее – на него работает один из пациентов! Конечно, на душевнобольного трудно рассчитывать, он может в любой момент слететь с катушек. Если только он действительно болен, а не симулирует!
Словно для того, чтобы окончательно утвердить страшную Надеждину догадку, Фунтиков достал из кармана веревку, попробовал ее на прочность и свернул петлей. С этой удавкой в руках он шагнул к той кабинке, где лежала несчастная Елена Северцева.
Надежда ахнула и бросилась следом за ним.
По дороге она схватила первое, что подвернулось под руку, – горшок с цветущей розой.
Она рванула дверцу кабинки и увидела, как Фунтиков накинул удавку на шею Елене Северцевой. Еще секунда, и эта удавка затянется.
Надежда издала боевой клич и опустила горшок с розой на голову убийцы.
От этого удара керамический сосуд разлетелся на куски, однако Фунтиков не упал и не потерял сознание. Он всего лишь очень удивился и повернулся к Надежде.
– Ты еще кто такая? – проговорил он с неприязнью и снова сунул руку в карман. На этот раз он извлек оттуда складной нож.
Надежда услышала чей-то оглушительный крик и не сразу сообразила, что это кричит она сама.
Положение ее было ужасно: один на один с вооруженным сумасшедшим, а помощи ждать неоткуда.
Говорят, в критические моменты перед глазами человека за долю секунды пробегает вся его жизнь. Надежда Николаевна Лебедева, по врожденной любви к авантюрам, нередко оказывалась на волосок от смерти, но ни разу жизнь не проносилась перед ней кадрами кинохроники. Каждый раз у нее в голове возникала какая-нибудь дурацкая, не соответствующая серьезности момента мысль. То она вспоминала, что не выключила свет в прихожей или не покормила кота. То огорчалась, что не успела повесить на кухне новые занавески. То думала, расстроится ли муж, узнав о ее гибели, или только скажет: «Я ее столько раз предупреждал».
Сейчас вот у нее в голове всплыла стихотворная строчка:
Как сумасшедший с бритвою в руке.
Надо сказать, строка была на редкость уместна, хотя в руке у Фунтикова была не бритва, а нож.
У самой же Надежды в руке был только жалкий кустик розы из разбитого горшка. Не переставая кричать, она махнула этим кустиком. Как ни странно, Фунтиков вскрикнул, выронил нож и схватился за лицо. Между его пальцами проступила кровь. Надежда поняла, что произошло: шипы комнатной розы попали в лицо Фунтикова, как кошачьи когти, и исполосовали щеку.
Надежда получила секундную передышку, но не более того. Сейчас Фунтиков опомнится, поднимет нож и доведет до конца свое черное дело.
И в это мгновение дверца кабинки распахнулась, и в нее ворвался крупный мужчина средних лет с обрюзгшим лицом. Надежда с трудом узнала пациента Ползункова – его словно подменили. Глаза его пылали, он тяжело дышал и с ходу набросился на Фунтикова, хрипло крича:
– Не уйдешь! На этот раз ты от меня не уйдешь!
Он вцепился в Фунтикова и повалил его на пол. Между двумя сумасшедшими завязалась ожесточенная борьба, но вскоре Ползунков оказался сверху.
Через секунду следом за Ползунковым в кабинет ароматерапии вломились трое санитаров и доктор Сергиенко. Санитары навалились на дерущихся мужчин и растащили их.
– Что здесь произошло? – строго проговорил доктор Сергиенко.
– Этот псих на меня напал! – заныл Фунтиков. – Он наверняка работает на них… на инопланетян…
– Хватит придуриваться! – оборвал его Ползунков. – Я все про тебя знаю!
И он рассказал удивительную историю.
Оказывается, до того как попасть в клинику, Ползунков был следователем и вел дело крупного мошенника и вора Форточкина. Этого социально опасного Форточкина задерживали уже несколько раз, и каждый раз ему удавалось вывернуться. Выпускали его то за недостаточностью улик, то благодаря хитрости адвоката. Для Ползункова стало делом чести посадить злостного преступника. Наконец, Форточкина снова задержали, и на этот раз улики против него были неопровержимы. Следователь уже праздновал победу, как вдруг прямо в зале суда Форточкин сошел с ума.
Ползунков ничуть не сомневался, что мошенник симулирует, но эксперт-психиатр подтвердил его невменяемость. Чтобы проверить этот диагноз, Форточкина поместили в психиатрическую клинику, откуда он непонятным образом пропал. Рецидивиста объявили в розыск, но он как сквозь землю провалился.
Из-за такого провала у следователя Ползункова началась депрессия, которая развилась до такой степени, что он пытался покончить с собой, проглотив двадцать таблеток снотворного. К счастью, он перепутал таблетки и вместо снотворного принял слабительное, но после этой попытки впал в прострацию и был помещен в частную психиатрическую клинику.
И каково же было его удивление, когда здесь, в этой самой клинике, он увидел виновника всех своих несчастий!
– Вот он, Форточкин! – провозгласил следователь, показав на исцарапанного пациента.
– Я этого человека первый раз вижу! – заныл тот. – Это все происки инопланетян! Я Фунтиков…
– Его вина подтверждается тем, что он пытался меня утопить, – перебил его Ползунков. – Понял, что я его опознал, и хотел избежать разоблачения!
– Вас он не хотел топить, – вмешалась в разговор Надежда Николаевна. – Его целью была эта женщина, Елена Северцева. В водолечебнице ее не оказалось, и он бросился за ней сюда, пытался ее задушить. Смотрите, у него веревка и нож.
– Ничего не понимаю! – растерянно проговорил доктор Сергиенко. – Думаю, надо вызывать полицию!
На этот раз Надежда Николаевна была с ним полностью согласна.
Смущало ее только то, что, когда появится полиция, всех присутствующих запишут как свидетелей, а ей это совсем не улыбалось. Придется объяснять, как она обманом проникла в клинику, как выдала себя за врача из провинции… Все это будет выглядеть более чем подозрительно и непременно дойдет до мужа.
Вдруг на сцене появилось новое действующее лицо.
Пожилая медсестра, дежурившая в кабинете ароматерапии, проснулась, подошла к кабинке и строго проговорила:
– Северцева, процедура окончена! А вы все что здесь делаете?
После этих слов все присутствующие онемели и уставились на сестру, а Надежда Николаевна, воспользовавшись общей растерянностью, выскользнула из кабинета.
Выйдя на улицу, она достала мобильный телефон и набрала Соню.
– Это вы? – взволнованно проговорила девушка, услышав ее голос. – Как мама? Она жива?
– Все в порядке, – поспешила успокоить ее Надежда Николаевна. – С твоей мамой все хорошо, можешь больше не волноваться. Вопрос решен окончательно.
– Как? – удивленно переспросила Соня.
– Это не телефонный разговор. Если хочешь, давай встретимся. Заходи ко мне, я тебе все расскажу.
– Но я не могу уйти, я на работе!
– Хорошо, я приеду в музей.
Через полчаса она уже спускалась по мраморной лестнице к двери Музея чертей.
Войдя в маленькую полутемную прихожую, Надежда повернулась к конторке и машинально проговорила:
– Я хотела бы увидеть вашу сотрудницу, Соню… то есть Веру…
– Мр-р-р! – донеслось из-за конторки.
Надежда удивленно заморгала. В прихожей было полутемно, и из этой полутьмы на нее пристально смотрели два изумрудно-зеленых глаза, явно не похожих на глаза кассирши Марфы Матвеевны. Вглядевшись в полутьму, Надежда поняла, что на прилавке с хозяйским видом восседает огромный черный котяра.
– Здравствуй, Бегемот! – проговорила она приветливо. – Сегодня ты здесь за старшего?
Кот еще раз мурлыкнул, мягко спрыгнул с конторки и направился в музейный зал, бросив на Надежду приглашающий взгляд: прошу, дескать, следовать за мной.
– Как это мило с твоей стороны, – улыбнулась Надежда Николаевна и следом за котом вошла в музей.
Здесь на нее прямо с порога налетела Соня с вопросами:
– Как, как все получилось? Как мама? Вы сказали, что вопрос решен окончательно. Что вы имели в виду?
– Давай присядем. – Надежда придвинула к себе стул на когтистых львиных лапах, Соня послушно опустилась на резной табурет.
– Вот как все прошло.
И Надежда рассказала ей о своих приключениях в клинике, о том, как поменяла фамилии в листе назначений, о событиях в водолечебнице и в кабинете ароматерапии. И еще о том, что потенциальным убийцей оказался пациент клиники Фунтиков.
Соня выслушала этот рассказ, раскрыв рот от удивления, и под конец тяжело вздохнула:
– Вы так замечательно все провернули! А я… я так боялась за маму, что послушно выполнила все, что мне велел тот человек. И теперь чувствую себя очень виноватой перед Луцием Ферапонтовичем. Он обошелся со мной по-человечески, а я украла у него картину Босха! Единственную настоящую ценность в этом музее…
– Во-первых, далеко не единственную, – раздался из темноты негромкий мужской голос. – В нашем музее много экспонатов, представляющих огромную историческую ценность. Взять хоть неолитического Вельзевула…
Надежда повернулась на этот голос.
Сперва она увидела портрет графа Калиостро, и в голове у нее шевельнулась безумная мысль, что сам граф разговаривает с ней. Но в следующую секунду она поняла, что в дверном проеме рядом с портретом стоит Луций Ферапонтович. Он был удивительно похож на знаменитого графа, к тому же держал в руке табакерку Калиостро. У ног экскурсовода, подняв хвост трубой, стоял Бегемот.
– Вы все слышали, – виновато проговорила Соня. – Я даже не знаю, как вымолить у вас прощение.
– Не беспокойтесь, – старик хитро улыбнулся, открыл табакерку покойного графа и взял из нее щепотку табака. – Эта картина ничего собой не представляет.
– Как ничего? – возмутилась девушка. – Я же читала: барон фон дер Везель купил ее на аукционе за огромные даже по тем временам деньги. Сейчас она должна стоить миллионы!
– Да что вы, деточка, – перебил ее Луций, – эту картину намалевал за два дня один никому не известный художник, между прочим, душевнобольной. Я повесил ее сюда специально для отвода глаз. Видите ли, есть один богатый человек – он любит, чтобы его называли магистром. Так вот, он помешан на всякой чертовщине, хотя ничего в ней, увы, не понимает. Вот этот самый магистр захотел получить картину Босха и нанял для этой цели одного мелкого мерзавца. Того самого, который вас шантажировал. Именно тогда я и решил подстраховаться и повесил здесь эту картину. И, как видите, сработало. Кстати, того мерзавца вы можете больше не опасаться, он получил по заслугам. Взрыв машины на пригородном шоссе – и от него остались одни воспоминания. Не самые приятные.
– А картина Босха? Она пропала?
– Зачем же пропала? – Луций Ферапонтович снова лукаво улыбнулся. – Пойдемте, я вам ее покажу. Вы, Надежда Николаевна, тоже идите с нами, вам будет интересно.
Надежда отчего-то ничуть не удивилась, что старик знает ее имя и отчество.
Луций Ферапонтович развернулся, прошел в прихожую и остановился перед конторкой.
Над ней в таинственной полутьме висела потемневшая от времени картина: расторопные черти подбрасывали дрова под котел, в котором варились жизнерадостные грешники. Чуть в стороне стоял черт с кривыми козлиными рогами.
– Вы хотите сказать, что это… – разочарованно протянула Соня, – что это Босх? Честно говоря…
– Вы были о нем лучшего мнения? – усмехнулся старик. – И правильно, Босх – великий художник, а это всего лишь маскировка.
Он достал из ящика конторки странную прямоугольную лампу, включил ее и направил тусклый голубоватый свет на картину.
В этом призрачном свете трудовые будни ада исчезли, сделались прозрачными, невидимыми, а сквозь них проступила совсем другая картина: солнечный полдень в прекрасном саду и на переднем плане нагие мужчина и женщина.
Надежда увидела яблоко в руке женщины и поняла, что перед ней райский сад, сцена грехопадения Адама и Евы.
Приглядевшись, она поняла, что Босх изобразил первых людей вовсе не такими простыми и наивными, какими рисуют их другие художники. На губах Евы блуждала чуть заметная коварная улыбка, как будто она прекрасно понимала все последствия своего поступка. На лице Адама проступала грубая страсть, и вовсе не на яблоко были устремлены его налитые кровью глаза. В лицах этих двоих отпечатались ростки всех будущих грехов и преступлений человечества…
Еще внимательнее вглядевшись в картину, Надежда разглядела в цветущем кусте на заднем плане таящегося змея, прекрасное и ужасное создание с изумрудной чешуей и маленькими кривыми рожками на треугольной голове, с пронзительным, проникающим в душу взглядом рубиновых глаз…
– Как видите, эта картина имеет непосредственное отношение к нашей экспозиции, и я надеюсь, что она надолго останется в музее, – проговорил Луций Ферапонтович, выключая свою удивительную лампу.
– Как все-таки это ужасно, – вздохнула Надежда. – Из-за картины погибло столько людей. Допустим, того, как вы сказали, мерзавца, мне нисколько не жалко, но вот Вера и ее бывший муж… Тоже несимпатичные личности, но за это не убивают. И все-таки как же он сумел организовать все это?
– А он, видите ли, был таким мелким, незаметным, но смог проникать всюду. Многое он сумел выяснить из медицинской карты вашей матушки, Соня, той, что хранится в четвертой психиатрической больнице. Тамошний доктор наблюдал ее много лет и все пытался помочь ей, расспрашивал многих и составил четкую картину болезни. Ее вылечили от реактивного психоза, и после родов наступил относительно спокойный период. Мозг просто вытолкнул неприятные воспоминания, она забыла весь кошмар, в который втянул ее ваш отец.
– Не смейте его так называть! – вспыхнула Соня. – Он мне не отец.
– Согласен, ваше право так думать. Так вот, кризис у таких больных может спровоцировать любое неожиданное событие. В данном случае, я думаю, дело было во встрече. Возможно, ваша мать случайно встретила вашего… встретила Беневоленского. И воспоминания ожили. Не исключено, что, если бы он пошел с ней, заговорил, попытался успокоить, все не обернулось бы трагедией. Но он предпочел не признаться.
– Сволочь! – Соня сжала кулаки.
– А как он вышел на Веру? – спросила Надежда, чтобы закрыть эту тему.
– Это совсем просто. Через Беневоленского, конечно. Вы не представляете, какие пухлые личные дела хранятся в отделах кадров! Там все сказано – о бывших женах, о взрослых детях… Так он нашел Веру. После неудавшейся кражи в музее ей нельзя было оставаться в Плескове. Она переехала в Петербург, но здесь у нее никого и ничего не было – ни жилья, ни работы. В том бедственном положении, в каком она находилась, она не смогла отказаться от его предложения. Зато потом, когда ее ввели в курс дела, она поняла, что после кражи картины эти люди, чтобы не оставлять свидетелей, убьют и Беневоленского, и ее саму. Никто за ней не стоит, никто за нее не вступится, никому она не будет нужна. Она занервничала, высказала свои подозрения – вы это слышали, Надежда Николаевна.
«Откуда он знает?» – спросила саму себя Надежда.
Старик хитро улыбнулся, как будто услышал вопрос, и продолжил:
– Один из подручных того человека случайно ее убил. Дело оказалось под угрозой провала, и тогда он вспомнил, что у Веры есть сестра. Вспомнил о вас, Соня. Все дальнейшее вы уже знаете.
Луций Ферапонтович ненадолго замолчал.
– Ошибка этого мерзавца в том, что он взял себе в помощники уголовников, – продолжил он после небольшой паузы. – Хотя на самом деле его ошибка в том, что он посмел поставить себя выше… посмел покуситься на имущество того, кто владеет этой картиной, да и всем этим музеем…
– Вы имеете в виду вашего спонсора? – догадалась Надежда.
– Вы очень проницательны, Надежда Николаевна, – старик усмехнулся и снова стал похож на портрет графа Калиостро.
В это время дверь музея распахнулась.
Все присутствующие повернули головы и увидели на пороге Анатолия Васильевича Беневоленского.
– Чем обязан? – Луций Ферапонтович взглянул на часы. – Сегодня ведь не вторник!
– Совершенно верно. Но я хотел с вами очень серьезно поговорить… сегодня я просматривал счета…
– Как кстати, – старик засиял, – я тоже хотел с вами поговорить. И у меня сегодня по странному совпадению тоже день расчетов. – Он повернулся к Соне и спросил ее: – Как вы считаете, деточка, должен Анатолий Васильевич заплатить по счетам?
– Обязательно, – мрачно кивнула девушка.
– По каким счетам? – раздраженно проговорил Беневоленский. – Это вы мне давно не платите!
– Что вы говорите? – ахнул Луций Ферапонтович. – Не платим? Да не может быть! – Он снова достал из кармана часы на цепочке. – Посмотрите-ка сюда.
– Куда еще? – недовольно пробормотал Беневоленский. – Мне некогда.
– Не беспокойтесь, я вас сильно не задержу. Взгляните только, который час?
Луций Ферапонтович поднес часы к глазам Беневоленского. Тот удивленно взглянул на циферблат, и взгляд его словно остекленел.
Старик снова начал ритмично раскачивать свои часы, негромко приговаривая:
– Раз-два – трын-трава! Три-четыре – харакири! Пять-шесть – просто месть! Семь-восемь – скоро осень!
Взгляд Анатолия Васильевича перемещался вслед за качающимися часами.
Луций Ферапонтович проговорил негромким завораживающим голосом:
– За все, батенька, рано или поздно приходится платить. За грехи молодости, за боль, причиненную близким людям. За сломанные судьбы. И у вас как раз наступило время окончательных расчетов. Завтра, батенька, вы придете в прокуратуру и напишете заявление, где подробно укажете, как присвоили две квартиры, которые институт строил для своих старейших сотрудников, как брали откаты у строительной фирмы «Невстрой» и у клининговой компании «Чистая душа», как отмывали деньги, как укрывали доходы от налогов… Возможно, вам зачтут явку с повинной. Вы поняли: завтра прямо с утра. Там принимают с десяти. А сейчас вы можете проснуться. Девять-десять – там вас взвесят!
Беневоленский захлопал глазами, встряхнул головой и удивленно огляделся.
– Ох, что же я время теряю, когда у меня совещание с подрядчиками? Значит, договорились, я к вам зайду во вторник!
– Заходите! – гостеприимно кивнул Луций Ферапонтович, хотя гость, кажется, его уже не слышал. – Если, конечно, будете свободны.
– Кто же вы такой? – удивленно спросила Надежда Николаевна, едва за Беневоленским закрылась дверь музея.
И тут же устыдилась своего невежливого вопроса. Да к тому же и так все было ясно.
– Не совсем тот, о ком вы думаете, – рассмеялся старик. – Для меня было бы великой честью считать себя близким Ему…
– Неужели вы… – Надежда Николаевна перевела взгляд на портрет графа Калиостро.
– Возможно, – лукаво ответил старик, – раз уж вы улавливаете некоторое сходство.
Соня открыла дверь двенадцатой палаты и оторопела. Палата была пуста, тумбочка и стол сдвинуты с мест, с кровати сняты простыни. Посредине стояло ведро с водой – уборщица вышла на минутку.
Соня прислонилась к стене, потому что ноги ее буквально подкосились. Все это означало только одно: маму все-таки перевели обратно в ту ужасную четвертую больницу. Ведь она же звонила вчера и просила подождать хотя бы несколько дней, она обязательно достанет денег!
Соня рванула из палаты и едва не сбила с ног входившую няньку.
– Где больная Северцева? – закричала она. – Куда вы ее дели?
– Не знаю я ничего, – нянька отводила глаза, – у врачей спрашивай, они знают.
Такое поведение няньки заставило Сонино сердце биться еще сильнее. Она побежала по коридору и наткнулась на врача.
– Где моя мама? – вопрос получился детским, но доктор внимательно к ней пригляделся и, надо думать, узнал.
– Вы по поводу больной Северцевой? – спросил он. – Тут, видите ли, такой случай…
– Она жива? – спросила Соня упавшим голосом, губы отказывались ей повиноваться.
– Жива, – врач помедлил, – но в тяжелом состоянии. Она в реанимации.
– Ее убили? – ахнула Соня.
– Нет, что вы. Это инсульт.
Соня оттолкнула доктора и понеслась по коридору.
– Туда нельзя! – сестра пыталась оттащить ее от двери реанимации, но подошедший доктор махнул рукой: пустите, можно.
Мама лежала на высокой кровати. Глаза ее были закрыты, вокруг не было никаких приборов. Лицо худое и бледное, как обычно, но выражение совсем другое. Не было на нем прежнего отрешенного равнодушия. Теперь это лицо было спокойным и умиротворенным.
– Она спит? – голос у Сони предательски задрожал.
И вдруг мама открыла глаза. Глаза были не те пустые, ко всему равнодушные. Сейчас в них светилась жизнь. Они беспокойно двигались, ища кого-то, и наконец остановились на Соне.
– Мама, мамочка! – Соня без сил опустилась на стул, подставленный сестрой.
– Побудьте с ней, – мягко сказал доктор и вышел из комнаты.
Соня взяла худую мамину руку и поднесла к губам. Слезы текли по ее щекам, не переставая.
Сквозь слезы она увидела, что мама чуть заметно улыбается. Она ничего не говорила, но смотрела так ласково, что все было понятно без слов.
«Доченька моя, какой же ты выросла красавицей! Как я рада, что ты у меня есть! Ты не беспокойся обо мне, все будет хорошо. Ты вспоминай меня и за все прости… И не горюй сильно, все пройдет».
Мамины губы зашевелились.
Соня наклонилась ближе и сумела разобрать едва слышные слова:
Как у нашего кота Были красны ворота. А мы песенку споем С моей доченькой вдвоем…
С последними словами мама закрыла глаза. Лицо ее было спокойно, в нем проступила былая красота.
– Кажется, все, – вошедший доктор мягко положил руку Соне на плечо. – Она умерла.
Он оттеснил Соню от кровати и что-то делал с телом. Потом махнул сестре, и та покрыла маму простыней.
Соня машинально выпила что-то пахучее в рюмочке и села в коридоре на диван. На душе было пусто и тихо. Ушла боль, которая появилась в душе после того, как она впервые увидела маму с равнодушными глазами и в инвалидном кресле. Перед смертью мама узнала ее, говорила с ней, простилась… Теперь Соня чувствовала только светлую печаль.
Прибегала сестричка, предлагала еще лекарство. Приходил доктор, предлагал укол и отвезти Соню домой. Соня только мотала головой, потом встала, отошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Понемногу прошел дурман, голова перестала быть чужой и тяжелой. Соня вышла из клиники и побрела по улице. О том, чтобы сесть в машину или в маршрутку, она не могла и думать. Она шла долго, ноги устали, на улице стало совсем темно. На каком-то перекрестке Соня попробовала понять, куда ее занесло. И тут же налетела на кого-то большого, кто загородил от нее свет ближайшего фонаря.
– Вы не ушиблись? – спросил знакомый голос. – Эй, девушка, вы меня слышите?
– Димка! – не веря своим глазам, прошептала Соня. – Димка Петряков!
– Сонька! – ахнул он. – А я тебя не узнал с такими волосами. Ты зачем перекрасилась?
Теперь он был вовсе не толстый – просто высокий, широкоплечий и крупный.
– Как ты? – он тормошил ее. – Что ты здесь делаешь? У тебя все в порядке?
– Димочка! – Соня уткнулась головой ему в грудь. – Как же ты мне нужен!
– Ох, как я ждал этих слов! Уж и надеяться перестал… – вздохнул Димка.
– Долго ждал? – Соня подняла голову.
– С третьего класса, – серьезно ответил он.
Fueled by Johannes Gensfleisch zur Laden zum Gutenberg
Стратегическая авиация России. 1914-2008 гг. [Валерий Николаевич Хайрюзов] (fb2) читать онлайн
Автор благодарит за помощь в работе над книгой и предоставленные материалы и фотографии Героя Советского Союза генерал-полковника авиации В. Решетникова, главкома ВВС России П. Дейнекина, генерал-майора авиации В. Степанова, генерал-майора Л. Сафонова, полковника А. Дробышевского, подполковника Ю. Баранова, капитана О. Тернового.
Небесные тайны
Двадцатый век называют веком авиации. Перебирая события и факты, отражающие историю развития воздухоплавания и авиации, которая сделала из вековечной мечты человечества о свободном парении над землей не только удобное транспортное средство, но и достаточно эффективное смертоносное оружие, приходишь к выводу, что в одних и тех же людях, кто придумывал летательные аппараты, кто поднимал их в воздух, да и в судьбе самих самолетов сочетаются два начала: одно из них направлено на созидание, на воплощение извечной мечты подниматься в небо и преодолевать пространство, другое — на разрушение и уничтожение наземных целей. И в этом вся изменчивая и противоречивая природа человека, где он и сам не может провести четкую грань между добром и злом. Человеку всегда мало того, что ему дано от Бога, и он стремится взять больше и, как правило, вступает в конфликт с себе подобными. Как известно, движение порождает сопротивление. И одни будут доказывать, что такое сопротивление вредно, другие — полезно. Всему свой час и свое время. Это нормальная вещь, ее хорошо усвоили и знают летчики: опираться можно только на то, что сопротивляется. Но все по порядку. Опустим период зарождения и младенчества воздухоплавания и перейдем к тому времени, когда у новорожденного дитя начали прорезаться зубки…
Сегодня, желая близким людям здоровья, счастья и благополучия, стало нормой добавлять: и чистого неба над головой, тем самым как бы давая понять, что такое пожелание будет не лишним, поскольку в последнее столетие появилось оружие, которое может преодолевать огромные расстояния и мгновенно принести смерть и разрушения целым городам.
Изощренный человеческий ум давно присматривался к небу как к наиболее удобной среде для преодоления пространств, овладев которой при помощи летающих колесниц или, говоря современным языком, летательных аппаратов, диктовать свои условия потенциальному противнику. Во все времена, для любого государства содержание армии было всегда обременительным и дорогим удовольствием. На поле боя появлялись все более сложные и дорогие в изготовлении машины, орудия и механизмы. На их изготовление и приобретение все большими становились расходы государства. На душу населения военные расходы во много раз превышают расходы на образование, здравоохранение и культуру. Сегодня каждому школьнику понятно: чтобы победить, необходимо иметь мощную индустрию, современную технику, квалифицированные кадры. Появление воздухоплавания и развитие авиации перенесли войну в третье измерение. Оно настолько продвинуло вперед науку, технологию и промышленность, что сегодня уровень авиастроения определяет степень развития государства. Только высокоразвитое и богатое государство может позволить себе иметь грозную триаду: авиацию, подводный флот и межконтинентальные баллистические ракеты. Сами по себе придуманные человеком и такие необходимые в обиходе предметы, как топор, машина, самолет, не являются оружием. Таковыми в зависимости от обстановки их делает человек. Топор в руках Ра-скольникова стал орудием убийства, а в руках плотника, строившего Кижи, был инструментом творчества. Так случилось и с самолетом. И здесь человеческий ум не остановился на достигнутом. Самолет стал не только средством быстрой доставки людей и грузов. Его тут же начали приспосабливать для военных действий, оснащать орудиями разрушения. Сегодня доставленные на самолете в любую точку земного шара ракеты и самонаводящиеся авиабомбы уже автономно могут летать, находить, распознавать и уничтожать намеченные цели.
«Цель оправдывает средства», — еще задолго до появления летательных аппаратов, авиабомб, ракет и других орудий массового поражения на все призывы к миру, справедливости и запрету смертоносных видов уничтожения людей высказались иезуиты. Они не собирались полемизировать с гуманистами. Они лишь цинично высказали свою точку зрения. Безусловно, существует и другая… Но кого это трогает, когда начинают говорить пушки.
«Добро должно быть с кулаками», — эмоционально высказался поэт, заочно полемизируя не с Толстым — писателем, а с Толстым-непротивленцем, который говорил: если тебя ударили по правой щеке, то подставь левую. Поэт был ближе к истине: только тот человек или государство могут отстаивать свои права, суверенитет и свою свободу, которые могут себя защищать. И можно не сомневаться, что для этого будут применены все имеющиеся в их распоряжении средства…
Si vis pacem, para bellum. Если хочешь мира, готовься к войне (Корнелий Непот).
I. Рождение Дальней авиации
ПОЯВЛЕНИЕ ДОКТРИНЫ
«Летающие бомбы»
В 1848 году против австрийского владычества восстала Венеция и повела борьбу за свою независимость. Австрийская армия осадила Венецию, но город, расположенный на островах, в лагуне, для артиллерии был недосягаем. Тогда австрийцы решили доставлять бомбы в город с попутным ветром на аэростате, подвешивая их к баллонам, наполненным горячим воздухом. Для аэробомб (так называлось сочетание баллона с бомбой) была использована сферическая оболочка шара из плотной писчей бумаги. В склейках вертикальных полос сверху и снизу для прочности наклеивались тесемки. Внизу крепился обруч, служивший опорой для очага. К обручу подвешивалась и сама бомба. Диаметр баллона составлял 5,5 метра, объем — около 82 кубических метров, вес — 23 килограмма. На подвеске шар нес разрывную или зажигательную бомбу весом 13 килограммов. Ее сброс обеспечивался специальным шнуром, горение которого рассчитывалось так, чтобы в нужный момент крепление перегорало, бомба летела к земле. Перед пуском баллонов производилась пристрелка. С подходящей возвышенности запускался пробный шар, наблюдая за баллоном в подзорные трубы, военные специалисты наносили на карту его путь. Если он проходил через город, с этого же места и производили бомбардировку. Если баллон отклонялся в сторону, то тогда меняли стартовую позицию. В зависимости от результатов по дальности полета укорачивали или удлиняли горючий шнур.
Пусковую станцию обслуживали пять человек. Хорошо подготовленный расчет выпускал по одной аэробомбе каждые 6 минут. Таким образом, за час десять станций выпускали около сотни баллонов. Когда бомба сбрасывалась, шар свечой взмывал вверх и лопался, а несгоревшие угли вместе с очагом сыпались вниз, вызывая в городе пожары.
Значительного урона такая бомбардировка не вызывала, хотя на нервы населению Венеции действовала. Когда шары показывались в небе, в городе поднималась паника, а деревянный венецианский флот спешил убраться от городских причалов. Естественно, особой точности от подобного бомбометания ждать не приходилось. Тем не менее одна из бомб взорвалась прямо в центре города, на площади Святого Марка.
Неизвестно, знали ли японцы об опыте австрийцев, но стo лет спустя после бомбардировки Венеции японцы по примеру своих фашистских коллег лихорадочно искали «оружие возмездия», чтобы нанести удар по Америке. Они вытащили из военных архивов идею аэробомб. Недаром говорится, что новое — это хорошо забытое старое. С 1945 года, когда усилились налеты американской авиации на метрополию, японское командование пришло к выводу, что имеющимися в его распоряжении обычными силами и средствами невозможно сорвать планы противника. Поэтому намечалось использовать так называемых смертников на самолетах и торпедах для уничтожения боевых кораблей и транспортных судов в море. В качестве единственного средства для нанесения ударов по территории США были предложены специальные воздушные шары. Их изготовили около 15 тысяч и начали запускать с начала 1945 года. Некоторые из них достигали территории Соединенных Штатов, но особых успехов эти налеты не принесли и имели лишь незначительный психологический эффект.
В середине пятидесятых годов воздушные шары якобы в метеорологических целях в сторону территории Советского Союза запускали американцы, и некоторые из них были сбиты нашими истребителями. Об этом в пятидесятые годы много писалось в наших газетах…
Боевое применение аэропланов
А вот первoе боевoе применение самолетов имело гораздо больший успех. Когда в сентябре 1912 года разразилась Балканская война, русские авиаторы поспешили прийти на помощь болгарам в их освободительной борьбе против Османской империи. На петербургском заводе Щетинина был снаряжен добровольческий авиационный отряд, который осенью прибыл в Болгарию.
Первым со своим видавшим виды «блерио» прибыл в братскую страну летчик Тимофей Ефимов. Он сразу же приступил к ведению воздушной разведки. В одном из писем своему старшему брату он написал:
«Когда я пролетал над укреплениями, расположенными под Адрианополем, турки наблюдали мой полет с нескрываемым изумлением. Многие падали на землю и закрывали голову руками. Я приблизился к городу и дважды его облетел, делая нужные мне наблюдения. Определив местонахождение турецких войск, я пустился в обратный путь и снова должен был лететь над крепостью. Тут уж турки открыли по мне огонь и несколькими пулями пробили крыло. Но судьба меня хранила: ни одна пуля не коснулась, и я благополучно вернулся к своим. Между прочим, болгары собирались нападать на правый фланг турок, я объяснил, что видел колонны турецких войск, двигающихся туда же. Болгары переменили направление и легко разбили не ожидавших нападения турок».
При взятии крепости Одрин Ефимов поднимает свой самолет в воздух и сбрасывает на укрепления противника не только прокламации, но и мелинитовые бомбы. Кстати, как взрывчатое вещество мелинит использовался еще в Pусско-японской войне, его там называли шимозой.
В России, раскрывая по утрам газеты, тысячи людей читали о воздушных подвигах русского летчика: «Авиатор Ефимов поднялся с грузом мелинита. Следом за ним поднимаются в воздух болгарские авиаторы. Интересно подвести итог применению нового вида оружия — аэроплана — во время Балканской войны. Здесь впервые в боевой обстановке опробовано новое средство ведения войны, и, несмотря на целый ряд крайне неблагоприятных обстоятельств, авиаторы сумели оказать своим армиям множество неоценимых услуг. Аэропланы находят применение в качестве разведчика, средства для бросания зажигательных снарядов, для разбрасывания агитационных листков населению осажденной крепости, для корректирования артиллерийской стрельбы и, наконец, для фотографирования укрепленных пунктов».
Это уже не забава, не аттракцион. После таких дел напрашивался определенный вывод: младенческий период авиации заканчивается, она быстро набирается сил, и не считаться с ней уже больше нельзя.
Впервые самолет доказал, что может быть оружием. Время, когда сражающиеся войска могли не обращать внимания на воздух, завершилось. Напомним, что самый первый самолет братьев Райт поднялся в воздух всего за девять лет до этого. С появлением летательных аппаратов ушли в прошлое те времена, когда на изобретение и совершенствование оружия уходили годы, отныне то, что еще вчера было в умах и чертежах, почти мгновенно появлялось на поле боя.
Итогом почти 90‑летнего развития и применения боевой авиации стала война в Югославии — первая в истории крупная военная кампания, которая изначально планировалась и осуществлялась как чисто воздушная наступательная операция. Только за счет широкомасштабного использования воздушной мощи США и другие страны НАТО, в основном, достигли поставленных задач. После трехмесячных непрерывных бомбежек президент Югославии Слободан Милошевич согласился вывести свои войска из Косова. Воздушная война против Югославии заставила задуматься военное руководство и политиков не только России, но и других стран о способах и средствах, которыми можно будет противостоять все возрастающей воздушной мощи США и других стран, входящих в НАТО.
Воздушный стратег — Джулио Дуэ
Сразу же после появления сообщений о первых удачных полетах самолетов военными теоретиками была начата разработка концепции ведения воздушных войн.
Одним из первых, кто обосновал доктрину воздушной войны, был итальянский генерал Джулио Дуэ.
Дуэ родился в 1869 году в Италии. Окончил военно-инженерное и артиллерийское училище в Турине как офицер-артиллерист. Уже задолго до Первой мировой войны он был известен как военно-технический специалист и сторонник механизации и моторизации армии. В 1909 году появляется его первая работа, в которой он утверждает, что авиация кардинально изменит весь характер войн двадцатого века. Его взгляды относительно места и значения авиации в войне делают ему имя, и в 1918 году он назначается директором итальянской авиации. В 1921 году, получив чин генерала, Дуэ выходит в отставку, посвятив себя разработке и пропаганде своей доктрины. Уже в 1921 году выходит его книга «Господство в воздухе».
Он пишет: «Мы не должны предаваться иллюзиям и знать, что все ограничения, все международные соглашения, которые могут быть установлены в мирное время, будут сметены, как сухие листья, ветром войны. Тот, кто сражается не на жизнь, а на смерть — а в настоящее время иначе нельзя сражаться, — имеет священное право пользоваться всеми средствами, какими он располагает, чтобы не погибнуть. Нельзя квалифицировать военные средства как цивилизованные или варварские. Варварской будет война, средства же, которые в ней применяются, можно различать одни от других лишь по их эффективности, по их мощи и по урону, который они могут нанести противнику. А поскольку на войне необходимо наносить противнику максимальный урон, всегда будут применяться средства, наиболее пригодные для этой цели, каковы бы они ни были. Безумцем, если не отцеубийцей можно было бы назвать того, кто примирился бы с поражением своей страны, лишь бы не нарушить формальныe конвенции, ограничивающие не право убивать и разрушать, но способы разрушения и убийства. Ограничения, якобы применяемые к так называемым варварским и жестоким военным средствам, представляют собой лишь демагогическое лицемерие международного характера…»
Несомненно, на его взгляды повлиял сам характер Первой мировой войны, когда после очень непродолжительного периода активных маневренных боевых действий она приняла затяжной позиционный характер. Дуэ одной из главных причин позиционного тупика считает возросшую скорострельность оружия, и прежде всего винтовок. В результате этого новшества оборона стала сильнее наступления. Стрелок в окопе, ведя огонь из скорострельной дальнобойной винтовки, никогда не подпустит к себе атакующих. К тому же Дуэ верно полагал, что скорострельность стрелкового оружия в дальнейшем будет возрастать. Но даже появление танков, этих самоходных бронированных черепах, призванных взламывать оборону противника, не поколебало уверенности Дуэ, что в войнах ближайшего будущего оборона станет еще сильнее и у наземного наступления нет никаких шансов добиться быстрой победы.
И тут он обращает свой взор в сторону авиации. Дуэ не был первым, кто пришел к выводу о том, что авиация является не просто одним из новых видов оружия, но в числе первых он понял, что отныне война перестает быть явлением, происходящим на плоскости. Авиация переносит войну в третье измерение — в пространство. Если раньше ширина зоны боев определялась дальнобойностью артиллерии и за этими пределами население страны могло продолжать жить фактически мирной жизнью, то теперь в область боевых действий попадает вся территория, которую может достичь авиация. Теперь армия не может защищать свою территорию от вражеских ударов, в войну втягивается все население страны, ужасам бомбардировок подвержены не только солдаты, но и мирные жители глубоко в тылу. Если раньше под удары попадали, в основном, лишь войска, то теперь и экономика страны находится под ударами противника. В воздействии на население противника Дуэ видел и основное назначение авиации, и ключ к победе. Он считал, что если солдаты в силу своего воспитания, своего предназначения, воинской дисциплины могут быть стойкими и выдерживать ужасы войны достаточно долго, то гражданское население этими качествами не обладает. Если на него воздействовать достаточно сильно физически и морально, то наступит момент, когда оно не выдержит и потребует от своего правительства капитуляции. Вдобавок, как полагал Дуэ, и солдат на фронте, зная, что его родные подвержены ужасам войны, также скорее теряет стойкость.
Если раньше вооруженные силы страны состояли из армии (сухопутные войска) и флота (военно-морские силы), то теперь они должны состоять из трех основных компонентов — армии, флота и авиации, причем в силу особых свойств авиации ей должно принадлежать главенство. Однако военное управление не должно быть разобщенным, как раньше. Фактически раньше одна война шла на суше, другая на море. Между собой они были связаны мало. Поэтому и управление войной на море и войной на суше осуществляли разные командующие. Теперь же во главе вооруженных сил должен стать единый командующий, который в мирное время будет определять приоритеты развития каждого вида вооруженных сил и, соответственно, справедливо распределять средства. Этот командующий не должен быть ни пехотинцем, ни моряком, ни летчиком. Наилучшая кандидатура — это президент страны.
«Авиация есть сугубо наступательное оружие, — писал Дуэ. — И она сама одна по себе способна добиться победы в войне. Это достигается массированными непрерывными бомбардировками городов противника до тех пор, пока изнуренное население страны противника не будет морально сломлено и не потребует от своего правительства капитуляции. Задачами своей армии остается лишь удержание линии фронта, а задачей флота является оборона побережья до того момента, пока авиация не завоюет победы». Для этого, считал Дуэ, в мирное время надо создать максимально сильный воздушный флот (то, что мы сегодня называем Военно-воздушными силами) и запас авиабомб и на это бросить максимально возможные средства. Та страна, которая к началу войны будет обладать самым большим и сильным воздушным флотом, одержит победу, утверждал Дуэ. Он также полагал, что не надо создавать вспомогательную авиацию (это то, что мы сегодня называем армейской и морской авиацией), так как это будет непроизводительным и расточительным расходованием самолетов. Обороняющиеся сухопутная армия и флот прекрасно обойдутся без авиации, так как стрелки в траншеях и корабли в море — слишком малоразмерные цели и их уничтожение потребует чрезмерного расхода горючего, бомб при очень малозначимых результатах.
Третий и, как оказалось, самый сомнительный пункт в концепции Дуэ — система противовоздушной обороны. Дуэ предлагал не создавать ее, так как считал, что практически нереально предугадать, куда и когда направятся самолеты для очередной бомбежки, и, следовательно, невозможно накрыть всю страну густой сетью наблюдательных пунктов с надежной связью. А если и удастся обнаружить самолеты противника в воздухе, то невозможно определить их цель, и пока в воздух поднимутся самолеты воздушного боя и прилетят к месту обнаружения, то бомбардировщики уже успеют высыпать свой запас бомб. Создание зенитной артиллерии он также считал нецелесообразным, так как невозможно окружить каждый город большим количеством зенитных пушек. Попасть из пушки в летящий самолет можно только случайно, и огромный расход снарядов и пуль для этого никак не оправдывается. Никакая промышленность не сможет изготовить необходимое количество снарядов для зенитных пушек.
«Отсюда простой и очевидный вывод, — утверждал Дуэ, — победа будет за тем, у кого сильнее воздушная армия».
Военные специалисты и политики зачитывались рассуждениями итальянского генерала. И делали выводы. Реализация новых возможностей, которые дало появление самолета, двинули вперед авиационную промышленность и военную мысль наиболее развитых государств планеты.
РУССКИЕ АВИАКОНСТРУКТОРЫ
Один из самых ярких эпизодов развития отечественной военной авиации — это создание в России тяжелых многомоторных бомбардировщиков, обладающих большой грузоподъемностью и значительной дальностью полета. Казалось бы, только недавно человек начал делать свои первые пробные полеты и газетные полосы украшали портреты воздушных героев: американцев братьев Райт, французов Сантоса-Дюмона, Леона Делагранжа, Анри Фармана.
Россия, имея в своем активе так и не взлетевший самолет Можайского, вступила в воздушную гонку с некоторым опозданием. Но вот уже на первых полосах газет можно было прочитать про полеты Попова, Ефимова, Васильева, Уточкина, Мациевича, которые пока что на зарубежных «фарманах», «блерио» и «ньюпорах» покоряли воздушный океан, ставя рекорды высоты, скорости и дальности полетов. Одним из первых, кто будил отечественную авиационную мысль, был Александр Матвеевич Кованько.
В 1909 году руководитель учебного воздухоплавательного парка Александр Матвеевич Кованько едет за границу изучать аэропланное дело. Он посетил Германию, Англию, Бельгию и Швейцарию. Вернувшись домой, он напишет о том, что Россия нуждается в мощном воздушном флоте.
«Необходимо спешное его создание в самой России, русскими руками, из русских материалов и русских систем. Дело воздухоплавания должно быть в надежных руках ответственных, хорошо знающих техников и практиков, а не в безответственных канцеляриях, комиссиях и других коллегиальных учреждениях. Нужны коренные реформы, побольше доверия к русским силам, русским проектам и специалистам дела, побольше жизни и предприимчивости, побольше снисхождения к неудачам, а главное — побольше желания сделаться в кратчайшие сроки сильнее предполагаемого неприятеля». Он организует в Санкт-Петербурге офицерскую воздухоплавательную школу, которую оканчивают ставшие впоследствии гордостью российской авиации Георгий Горшков, первый русский летчик, выполнивший «мертвую петлю», Петр Нестеров и многие другие авиаторы, чьими именами и поныне гордится Россия.
Игорь Иванович Сикорский
Эру строительства тяжелых многомоторных воздушных кораблей, каковыми явились «Русский витязь» и «Илья Муромец», открыл русский авиаконструктор Игорь Иванович Сикорский, сделавший впоследствии много для развития авиации Соединенных Штатов Америки. Именно Россия и Америка станут главными действующими лицами в разработке и применении тяжелобомбардировочной авиации в двадцатом веке.
Родился Сикорский в 1889 году в семье ученого-психиатра в Киеве. Учился в Петербургском кадетском корпусе, технической школе Дювиньо де Ланно во Франции. В 1911 году построил самолет С-2, на котором совершил 16 полетов. В 1911 году получил диплом летчика и установил четыре всероссийских воздушных рекорда. Первые самолеты он строил при финансовой поддержке семьи. В 1912 году молодой студент получил предложение занять должность технического руководителя российской военно-морской авиации. Однако служба в морской авиации продолжалась недолго. С 1913 года основным местом деятельности стал Русско-Балтийский вагонный завод в Санкт-Петербурге.
Председателем правления завода был Михаил Владимирович Шидловский, один из выдающихся деятелей русской промышленности, сыгравший решающую роль в организации и развитии Дальней авиации. Формулируя тезисы о предназначении воздушного соединения тяжелых самолетов, задолго до публикации доктрины Дуэ, Шидловский писал: «Эскадра воздушных кораблей является оружием Верховного командования, непосредственно подчиняется начальнику штаба Верховного главнокомандующего, который в соответствии с оперативными предположениями определяет район боевой работы эскадры и, лично предписывая начальнику эскадры выполнение отдельных операций в этом районе, поручает ему выполнение задач, подаваемых непосредственно от тех штабов фронтов и армий, в районе которых расположены отряды эскадры».
Игорь Иванович Сикорский еще до переезда в Санкт-Петер-бург разработал концепцию уникального, не имеющего аналогов в мировой практике многомоторного самолета. Моторы он разместил вне фюзеляжа, на крыле в один ряд. Экипаж должен был состоять из нескольких человек, благодаря чему сокращалась нагрузка на летчиков. Кабина должна быть закрытой, что помогало пилотированию самолета в плохих погодных условиях. Именно такие аппараты Сикорский считал необходимыми для России с ее огромными пространствами.
Вообще-то «Илья Муромец» задумывался сугубо гражданским самолетом. И лишь наступившая мировая война заставила приспосабливать этот самолет для ведения боевых действий. «Илья Муромец» имел бипланную схему, в которой верхние и нижние крылья соединялись сложной системой стоек и растяжек. Помимо кабины для пилотов, самолет-гигант вмещал в своем фюзеляже гостиную, спальню и другие подсобные помещения — настоящий летающий дом. Он мог держаться в воздухе до пяти часов. При необходимости механик мог выйти на плоскость и устранить неисправность, что, кстати, пригодилось в первом же полете.
16 июня 1914 года Сикорский поднимает свою машину в воздух, чтобы совершить сверхдальний перелет — из Петербурга в Киев и обратно. Расстояние более чем в 1200 километров с некоторыми приключениями, когда экипажу пришлось не только тушить пожар в воздухе на одном из двигателей, но и садиться на вынужденную в Орше, Сикорский преодолел с одной промежуточной посадкой за сутки. На другой день Сикорский с товарищами с воздуха увидел золотые купола Киево-Печерской лавры. Несколько дней длилось паломничество киевлян к самолету, в те дни Киев жил только авиацией. Да и не только Киев, вся страна восхищалась талантливым конструктором и авиатором.
28 июня Сикорский за 14 часов 38 минут преодолевает обратный путь до Петербурга. Для того времени это было выдающимся событием.
В заграничных газетах вначале с недоверием, а затем с плохо скрываемой тревогой начали писать об успехах русской авиации. Военные аналитики с удивлением обнаружили, что отсталая и дикая, по их понятиям, страна одним рывком оставила далеко позади не только Европу, но родину братьев Райт — Америку. Прежде всего, конечно, имелось в виду появление самолетов Игоря Сикорского «Русский витязь» и «Илья Муромец». Опасения были не напрасны, когда воздушные гиганты появились в небе Первой мировой войны, все увидели, что Россия имеет бомбардировщики, которые могут реально влиять на ход войны.
Но с началом Гражданской войны Сикорский решил покинуть Россию. Ранним мартовским утром 1918 года родные русские берега остались за кормой английского парохода «Опорто». На нем покинул родную землю Игорь Иванович Сикорский, тогда еще не зная, что навсегда. При нем был нехитрый багаж: несколько любимых картин, золотые часы — подарок Николая II и копии чертежей «Ильи Муромца».
В 1923 году Сикорский в США открывает фирму «Сикорский корпорейшн». Кстати, делает он это на деньги русского композитора Сергея Рахманинова, тот одолжил ему пять тысяч долларов. И первый заказ на перевозку по воздуху пианино Сикорский получил от того же Рахманинова. В фирме у Сикорского работают, в основном, бывшие соотечественники: один из лучших русских военно-морских летчиков России Виктор Утгоф, ученый-аэродинамик Михаил Глухарев, инженеры Борис Лабенский, Николай Гладкевич. Долгое время шеф-пилотом фирмы работал Борис Сергиевский, про которого американские историки авиации будут с гордостью говорить: «Это наш Михаил Громов».
В последующем в США под руководством Сикорского были созданы военно-транспортные самолеты и первоклассные вертолеты. Сикорский сконструирует лучший в мире по тем временам самолет S-42 — «Бразильский клипер», на котором в 1934 году будут открыты линии США — Аргентина, США — Гавайские острова. Чуть позже, на этом самолете будут совершены полеты по трансокеанскому маршруту Сан-Франциско — Новая Зеландия. В 1937 году на S-42 начали летать из Америки через Ньюфаундленд в Англию и Португалию. Эта машина установила десять мировых рекордов, которыми в те годы гордилась американская авиация. На амфибиях Сикорского произошло становление всемирно известной американской авиакомпании «Пан Америкен». Благодаря Сикорскому и другим русским конструкторам во Вторую мировую войну Америка вступит, имея уже достаточный опыт полетов через океаны. Самолеты Сикорского широко экспортировались за рубеж, в том числе и в Советский Союз. Амфибия Сикорского S-43 была показана в известном фильме «Волга-Волга». В конце 30‑х годов Сикорский меняет жанр. Он начинает заниматься вертолетами, и вскоре за ним прочно закрепляется титул «вертолетостроителя номер один».
На вертолетах Сикорского были впервые с дозаправкой в воздухе совершены перелеты через Атлантический (S-61; 1967) и Тихий (S-65; 1970) океаны.
Забытый сокол империи. Александр Николаевич Прокофьев-Северский
Еще одним представителем России, который много сделал для развития авиации США, был летчик и авиаконструктор Александр Николаевич Прокофьев-Северский.
Его отец был известным в Петербурге режиссером и владельцем театра оперетты (Северский — его сценический псевдоним). Но сыну отец решил дать военное образование. Юноша был зачислен в Морской кадетский корпус, который окончил в декабре 1914 года в чине мичмана. Летная служба Александра началась на базе гидросамолетов на острове Эзель, расположенном у входа в Рижский залив. Через несколько дней случилось несчастье: 6 июля 1915 года при посадке самолета, на котором Прокофьев-Северский летал на разведку и бомбардировку немецких кораблей, внезапно взорвалась имевшаяся на борту 10‑фунтовая бомба. Летчик был тяжело ранен, механик самолета погиб. Опасаясь гангрены, врачи хотели ампутировать изувеченную взрывом правую ногу, но, вняв просьбам летчика, не желавшего расставаться с мыслью о полетах, решили пойти на риск и ограничились ампутацией ноги чуть ниже колена. После операции он начал усиленно тренироваться, ходить сначала на костылях, а потом без костылей, на деревянном протезе ноги. Сильная воля, вера в себя и хорошая спортивная подготовка сделали чудо: со временем он смог не только отлично летать, но и научился играть в гольф, бадминтон, кататься на коньках, танцевать, плавать на большие расстояния.
Прокофьев-Северский был убежден, что, несмотря на протез, он может и должен летать. Чтобы доказать это, он без разрешения выполнил полет на самолете. За нарушение дисциплины Александр был арестован, и его спасло только вмешательство императора Николая, прослышавшего про этот необычный случай. В знак восхищения перед отвагой и волей пилота-инвалида царь специальным решением простил дисциплинарный проступок и разрешил Александру вернуться к летной службе. В перерывах между полетами Прокофьев-Северский занимался усовершенствованием самолета, стараясь сделать его максимально удобным для пилотирования. Чтобы уменьшить нагрузку на протез при управлении, он разработал конструкцию балансирного руля направления, сконструировал регулируемые педали.
К моменту Октябрьской революции Прокофьев-Северский был одним из самых известных летчиков-асов в России. Он налетал 1600 часов, участвовал в 57 воздушных боях и лично сбил 13 самолетов, был удостоен многих боевых наград, в том числе Золотого оружия и ордена Святого Георгия. О его подвигах в балтийском небе писал знаменитый русский писатель Александр Куприн.
В сентябре 1917 года ему предложили место помощника атташе по делам Военно-морского флота в русском посольстве в США. Тогда он отказался от этого предложения, оставшись на фронте. Прокофьев-Северский прибыл в США в марте 1918 года и поступил на службу в русское посольство в Вашингтоне. Но его дипломатическая деятельность оказалась недолгой: после заключения российским правительством сепаратного мира с Германией посольство было закрыто. Оставшись не у дел, Прокофьев-Северский не вернулся в Россию. Вскоре состоялась его встреча с генералом Митчеллом — «крестным отцом» американской стратегической авиации. Прокофьев-Северский поделился с ним своими соображениями по техническому усовершенствованию самолетов. Идеи молодого русского летчика заинтересовали генерала, и он предложил ему место инженера-консультанта при Военном департаменте в Вашингтоне. Для развития и коммерческого использования своих идей в 1922 году Прокофьев-Северский основал фирму «Северский Аэро корпорейшен». Фирма начала с создания новой модели бомбардировочного прицела. С помощью этого устройства автоматически определялся угол прицеливания, летчику «подсказывался» нужный курс. После успешных испытаний правительство США в 1925 году купило у Прокофьева-Северского права на это изобретение за 50 тысяч долларов. Крупная по тем временам сумма позволила фирме расширить масштабы своей изобретательской деятельности. К началу 1930‑х годов Прокофьев-Северский разработал проект самолета-амфибии. Главным инженером у него работал талантливый авиационный специалист Александр Картвелли, создавший впоследствии истребители Р-47 «Тандерболт» и Ф-86 «Сейбр». С этим истребителем, созданным «белоэмигрантом», наши летчики столкнулись в небе Кореи. Последней машиной, над которой успел поработать уже в качестве консультанта Картвелли, стал принимавший участие в операции «Буря в пустыне» штурмовик А-10.
Другим направлением в деятельности Прокофьева-Северского стало создание двухместного истребителя, предназначенного для охраны бомбардировщиков от вражеских самолетов. Хорошие аэродинамические формы и большая емкость топливных баков, занимавших весь внутренний объем крыла, обеспечивали ему необычно большую для истребителя дальность — более 5 тысяч километров. Самолет мог устанавливаться на поплавки. Американское военное руководство не проявило интереса к новому самолету, считая, что с появлением скоростных бомбардировщиков они смогут выполнять боевые задачи и без прикрытия истребителей. Несколько лет спустя жизнь показала ошибочность этой точки зрения — при налетах американских бомбардировщиков на Германию без охраны их истребителями потери были настолько велики, что в дальнейшем такие операции проводились только при надежном прикрытии истребителями.
Прокофьев-Северский делает ставку на экспорт своих самолетов. Первый зарубежный заказ поступил из Советского Союза. В 1938 году советское торговое представительство «Амторг» обратилось к Прокофьеву-Северскому с предложением продать два самолета: амфибию и самолет с обычным колесным шасси, а также лицензию на производство этих самолетов.
Но всеобщую известность Прокофьеву-Северскому принесла книга «Воздушная мощь — путь к победе», опубликованная в 1942 году и быстро ставшая бестселлером. В этой книге он указал на близорукость политики Военного департамента США в области авиации, долгое время не понимавшего, что без завоевания господства в воздухе и разрушения промышленного потенциала противника путем массированных бомбардировок победа в современной войне недостижима.
Мощь воздушного флота складывается из нескольких составляющих. Это наличие высокоразвитой авиационной промышленности, наличие высокообразованных квалифицированных кадров: конструкторов, инженеров, рабочих, выпускающих самые современные самолеты, и хорошо обученный летный состав. В России все это нашлось.
Но сегодня мир знает не только блестящих авиаконструкторов, уроженцев России — Игоря Сикорского, Александра Картвелли, Александра Прокофьева-Северского, но и Андрея Николаевича Туполева, Владимира Михайловича Петлякова, Сергея Владимировича Ильюшина, Владимира Михайловича Мясищева, Павла Осиповича Сухого, Александра Сергеевича Яковлева и других конструкторов, которые многое сделали для развития отечественной и мировой авиации. Всех их объединяла общая любовь к небу. Они конструировали летательные аппараты, и сами поднимали их в воздух.
Андрей Николаевич Туполев
Андрей Николаевич Туполев родился в 1888 году в деревне Пустомазово Тверской губернии. В 1908 году он поступил в Императорское техническое училище (позднее — МВТУ) и в 1918‑м окончил его с отличием. Уже в 1909 году, будучи членом воздухоплавательного кружка, участвует в постройке планера, на котором через год самостоятельно совершил первый полет. В 1916–1918 годах Туполев участвовал в работах первого в России авиационного расчетного бюро, там он конструировал аэродинамические трубы. Вместе с Н.Е. Жуковским был организатором и одним из руководителей ЦАГИ. С 1922 года Туполев — председатель Комиссии по постройке металлических самолетов при ЦАГИ. В 1923 году он создал свой первый легкий самолет смешанной конструкции АНТ-1, а в 1924‑м — первый советский цельнометаллический самолет АНТ-2, в 1925‑м — первый боевой цельнометаллический самолет АНТ-З.
Андрей Николаевич научно обосновал рациональность схемы свободнонесущего цельнометаллического моноплана с профилем крыла большой «строительной высоты», с двигателями, расположенными в его носке, и создал такой самолет, АНТ-4, который летчики окрестили тяжелым бомбовозом. Несколько таких самолетов было передано в управление Главсевморпути. На Смоленском заводе над кабиной самолета надстроили из дюраля рубку, а внизу из плексигласа была оборудована кабина для штурмана. После этих переделок во время полетов зимой в кабине стало тепло, как говорили сами летчики, почти как в Ташкенте.
На этом типе самолета во второй половине 20‑х годов летал известный полярный летчик Фабио Брунович Фарих. На нем же Анатолий Ляпидевский в 1934 году доставил на Большую землю первую партию спасенных им пассажиров парохода «Челюскин», который был раздавлен льдами в Чукотском море. За этот полет Ляпидевский получил Золотую звезду Героя Советского Союза под номером один. Ныне этот самолет можно увидеть в музее самолетов в Ульяновске. В конце 80‑х годов прошлого столетия АНТ-4 был поднят вертолетом в заполярной тундре под Игаркой, затем при содействии начальника учебных заведений гражданской авиации Советского Союза Юрия Петровича Дарымова в Выборгском авиационно-техническом училище курсантами и преподавателями отреставрирован и доставлен на вечную стоянку на берега Волги.
Туполев разработал и внедрил в практику технологию крупносерийного производства легких и тяжелых металлических самолетов. Под его руководством проектировались бомбардировщики, разведчики, истребители, пассажирские, транспортные, морские, специальные рекордные самолеты, а также аэросани, торпедные катера, гондолы, мотоустановки и оперение первых советских дирижаблей. В 1932 году им был спроектирован тяжелый четырехмоторный гигант ТБ-3, который по тем временам являлся лучшим бомбардировщиком в мире. Подобные самолеты в США появились лишь в конце тридцатых годов. Японские военные уважительно относились к «длинной руке» Красной армии. Так, оценивая потенциальные потери от удара советских тяжелых бомбардировщиков по району Токио, японцы пришли к выводу, что ущерб от налета русских самолетов превзойдет тот, что нанесло землетрясение в 1923 году. В первые дни Великой Отечественной войны ТБ-3 без прикрытия истребителей были брошены на танковые колонны немцев. Понеся большие потери во время дневных рейдов, ТБ-3 в ограниченном количестве стали использоваться только для решения транспортных задач.
В 1937 году Туполев был необоснованно репрессирован и вместе с другими известными авиаконструкторами работал в так называемой шарашке — ЦКБ-29 НКВД. Там он создает фронтовой бомбардировщик Ту-2. Этапными самолетами Туполева, в которых воплотились новейшие достижения науки и техники в предвоенный период, стали: Ту-2; пассажирский самолет АНТ‑20 «Максим Горький», самолет АНТ-25, на котором экипажи Чкалова и Громова, удивив весь мир, перелетели через Северный полюс в Америку.
В послевоенный период под руководством Туполева выпускается ряд военных и гражданских самолетов. Среди них стратегический бомбардировщик Ту-4, первый советский реактивный бомбардировщик Ту-12, турбовинтовой стратегический бомбардировщик Ту-95, бомбардировщик Ту-16, сверхзвуковой бомбардировщик Ту-22, Ту-160, пассажирские лайнеры Ту-104, Ту-114, Ту-124, Ту-134, сверхзвуковой Ту-144. С 1955 года велись работы по бомбардировщикам с ядерной силовой установкой. После полетов летающей лаборатории Ту-95 ЛАЛ намечалось создание экспериментального самолета Ту-119 с ядерной силовой установкой.
В 1956–1957 годах в КБ организуется новое подразделение, в задачи которого входила разработка беспилотных летательных аппаратов, крылатых ракет, беспилотных разведчиков. Велись работы по планирующему гиперзвуковому аппарату и ракетоплану.
Туполев воспитал целую плеяду видных авиационных конструкторов и ученых, позднее возглавивших самолетные ОКБ. В их числе В.М. Петляков, П.О. Сухой, В.М. Мясищев, А.И. Путилов, В.А. Чижевский, А.А. Архангельский, М.Л. Миль, А.П. Голубков, И.Ф. Незваль.
К сказанному следует добавить, что Андрей Николаевич Туполев в 1970 году стал почетным членом Королевского авиационного общества Великобритании и в 1971 году — членом Американского института аэронавтики и астронавтики.
Опередивший время. Владимир Михайлович Мясищев
Еще одним ярким конструктором, который многое сделал для развития современной Дальней авиации, стал ученик, а впоследствии и соперник Андрея Николаевича Туполева Владимир Михайлович Мясищев. Родился Мясищев 28 сентября 1902 года в городе Ефремов, который расположен на левом берегу Красивой Мечи. В 1920 году он поступает в МВТУ. Там он знакомится с Николаем Егоровичем Жуковским, Сергеем Алексеевичем Чаплыгиным и Андреем Николаевичем Туполевым. Темой диплома студента Мясищева стала конструкция цельнометаллического истребителя. Вскоре Туполев предлагает ему работу в ЦАГИ. Там Мясищев занимается работой над самолетами ТБ-1 и АНТ-6, планерами-«бесхвостками», самолетом АНТ-7, которых было изготовлено в морском варианте на поплавках около 400 штук.
Весной 1936 года в составе делегации авиационных специалистов Мясищев едет в США. Россия купила у фирмы «Дуглас» лицензию на производство двухмоторного самолета ДС-3. «Дуглас» был своего рода эталоном. Самолет, рассчитанный на перевозку 21 пассажира, мог сгодиться на многое. Первые работы по серийному выпуску в Советской России этого самолета начинались под руководством Роберта Бартини и Владимира Мясищева. Большой вклад в освоение ДС-3 внес главный инженер завода Борис Павлович Лисунов. Кстати, лицензию на производство ДС-3 закупили такие известные фирмы, как «Фоккер» и «Мицубиси». Однако они так и не освоили производствa этого самолета, стали собирать его из американских агрегатов. Вскоре Роберта Бартини и Мясищева арестовывают и вместе с другими конструкторами сажают в «шарашку». Начатую работу по серийному производству этого самолета доводит главный инженер ташкентского авиазавода № 84 Борис Лисунов.
Творческая переработка конструкции применительно к отечественной технологии и установка российских двигателей позволили создать аналог ДС-3 — Ли-2. Первая серийная машина была выпушена уже в 1939 году и называлась ПС-84. Чуть позже самолет назвали Ли-2 — по фамилии главного инженера ташкентского завода.
На этом самолете летали многие поколения советских авиаторов. Они всегда с любовью говорили об этой неприхотливой машине. Во время Великой Отечественной войны Ли-2 использовался не только как транспортный самолет, но и как дальний бомбардировщик. В нашей стране было выпущено около 6000 машин (в различных вариантах), прослуживших в авиации почти 40 лет.
24 марта 1951 года перед КБ Мясищева была поставлена задача создать стратегический реактивный самолет, характеристики которого превышали бы данные всех самолетов, имевшихся на вооружении. И Владимир Михайлович справился с этой задачей. Компоновка самолета (устремленный вперед фюзеляж, скошенные назад и слегка опущенные крылья) поражала своей новизной. Размещение турбореактивных двигателей на стыке крыла с фюзеляжем, непривычно большие размеры грузового отсека, шасси необычного (велосипедного) типа, большие герметические кабины и многое другое являлись новинкой в практике самолетостроения. 1 мая 1952 года последний чертеж был сдан в производство, а в начале 1953 года самолет совершил свой первый полет. Без преувеличения можно сказать, что работа КБ над созданием этого самолета в содружестве с крупнейшим авиационным заводом, а также научными институтами была выполнена в рекордно короткий срок, а первый испытательный полет рассеял все сомнения относительно реальности существования современного боевого тяжелого реактивного самолета.
Самолет был запущен в серийное производство и стал поступать в ВВС под названием М-4. Одновременно в КБ проводились работы, направленные на увеличение дальности полета этого самолета, для чего отрабатывались дозаправка топливом в полете, а также возможность использования его в транспортном и пассажирском вариантах. На авиационном параде в Тушине на нем впервые была продемонстрирована дозаправка топливом в полете. Присутствовавшие на параде военные атташе США, Великобритании и Франции выразили удивление в связи с появлением воздушных гигантов Мясищева. Печать всего мира опубликовала снимки новых самолетов и их предполагаемые летные данные. Но поначалу летчики были не в восторге от этой машины. Многочисленные аварии на взлете и особенно на посадке требовали конструктивных изменений. На М-4 было использовано шасси велосипедного типа. Рулить на нем по аэродрому было одно удовольствие. Самолет шел мягко, не замечая бетонных стыков, как на большом велосипеде. Но взлетал он неохотно, как мрачно шутили сами летчики, «за счет естественной кривизны земли». Для облегчения взлета на самолете конструкторами был придуман и смонтирован автомат вздыбливания. Еще одним из конструкторских недостатков было то, что на М-4 для устойчивости при рулении и взлете существовали подкрыльевые, убирающиеся после взлета стойки. А размах крыльев у этого гиганта был 55 метров. Если по какой-то причине М-4 садился на гражданский аэродром, то тот на несколько часов, а иногда и дней закрывался по технической причине. Не было на гражданских аэродромах таких широких рулежных дорожек, и поэтому почти все аэрофлотовские аэропорты отказывали воздушным гигантам в запасном. Но вскоре после доработок в небо поднимается самолет 3М, который за свои аэродинамические качества был прозван «Царь-самолетом». На нем Владимир Михайлович Мясищев постарался учесть недоработки М-4.
А в 1961 году на воздушном параде в Тушине состоялся первый показ нового самолета Мясищева — сверхзвукового ракетоносца М-50. Для постройки этого воздушного корабля потребовались не только широкие аэродинамические исследования, но и разработка конструкции планера из крупногабаритных прессованных панелей, исключающих трудоемкий процесс клепки. Кроме того, была освоена герметизация больших объемов крыла и фюзеляжа, которые использовались как емкости для топлива. Увидев этот самолет, западные военные специалисты заявили, что ничего подобного у них нет, и не предвидится в ближайшие годы. Оснащенная ракетами «пятидесятка» стала первым в СССР самолетом с полностью автоматизированной системой управления. Его пилотировали всего два человека. Еще будучи профессором, Мясищев высказывал мысль, что широко распространенное представление о том, что бомбардировщики неизбежно должны отставать от истребителей, неверно. И он создает самолет, который соединяет в себе скорость истребителя и дальность бомбардировщика. И даже сегодня, как утверждают специалисты, на Западе нет подобного самолета. Но Никита Сергеевич Хрущев уже сделал ставку на ракеты и уникальный самолет М-50 не пошел в серию. Сегодня его можно увидеть в музее авиации в Монине.
Параллельно в ОКБ Мясищева проводились работы по созданию экспериментального летательного аппарата с максимальной скоростью полета 3200 км/ч, в конструкции которого применялись новые материалы, в частности, нержавеющая сталь и титан. Кроме того, в ОКБ-23, которое возглавлял Мясищев, разрабатывались самолеты с ядерными силовыми установками. Если бы не закрытие ОКБ в 1960 году, отечественный сверхзвуковой пассажирский самолет поднялся бы в воздух на пять лет раньше «конкорда». Но история, как известно, не терпит сослагательного наклонения…
Воздушный парад, состоявшийся летом 1961 года, привлек внимание авиационных специалистов всего мира. Это был действительно настоящий парад, продемонстрировавший успехи, достигнутые и в спортивной, и в гражданской, и в военной авиации страны.
Благодаря инициативам Мясищева началась разработка экранопланов под руководством Роберта Бартини, а в Нижнем Новгороде под — руководством Ростислава Алексеева. Последней работой Мясищева стало создание высотного самолета М-17.
ИСТОРИЯ ЛЕТАТЕЛЬНЫХ АППАРАТОВ
«Илья Муромец»
В Первую мировую войну самый мощный по тем временам самолет Игоря Сикорского «Илья Муромец» применялся в качестве воздушного разведчика и бомбардировщика. Первые же полеты по боевому применению сделали этот воздушный корабль известным всему миру. Он отличался огромной по тем временам грузоподъемностью, живучестью и мог садиться на самые неприхотливые полевые аэродромы. В процессе модернизации на борту «Ильи Муромца» были установлены восемь пулеметов и одна пушка, что обеспечивало ему круговую оборону. Он мог нести до 500 кг бомб и развивал скорость до 120 км/ в час. Только в 1916 году немцам удалось сбить один-единственный самолет «Илья Муромец». За хорошую защищенность немцы прозвали «муромцев» «ежами». О живучести бомбовозов ходили легенды.
Первым командующим воздушной эскадры тяжелых бомбардировщиков «Илья Муромец» стал Михаил Владимирович Шидловский, который много сделал для того, чтобы не только организовать такую эскадру, но и применить ее на деле.
Главным оружием «Ильи Муромца» были, конечно, бомбы. Их размещали в фюзеляже на внутренней подвеске, что в отличие от внешней подвески не ухудшало аэродинамики самолета. В начале февраля 1915 года первый «муромец» был готов к ведению боевых действий.
Вот как описывают первый боевой вылет «Ильи Муромца» современники:
«14 февраля 1915 года после взлета с полной боевой нагрузкой “Илья Муромец”, или, как еще его называли, “Киевский”, медленно набрал высоту и взял курс на Восточную Пруссию. Пилотировал самолет экипаж штабс-капитана Григория Горшкова. Было облачно, но тихо. Прошли две станции, сфотографировали поезд, но конечного пункта маршрута — Вилленберга — не нашли, заблудились в облаках. Не удовлетворенный результатом, Горшков решил повторить вылет на следующий день. Уже по знакомому маршруту точно вышли на Вилленберг и сделали три захода — на первом пристрелка, на втором сбросили серию из пяти бомб, на третьем сфотографировали станцию, уже окутанную дымом. Попадания были точными, прямо среди подвижного состава. Этими двумя полетами и началась боевая работа Эскадры, а Горшков стал первым военным летчиком в Дальней авиации, кто совершил боевой вылет. За первым полетом последовали новые».
Вскоре Горшков, Башко и Наумов были награждены Георгиевским оружием. Осенью 1915 года на «муромце» впервые в мире была поднята и сброшена 25‑пудовая учебная бомба. В качестве прицела вначале использовались простейшие визирные устройства. Летчиками и артиллерийскими офицерами Эскадры воздушных кораблей под руководством подполковника Наумова и капитана Журавченко были тщательно проработаны тактика и стратегия применения тяжелых бомбардировщиков, методика бомбометания, поражения точечных и площадных мишеней, узловых тыловых и фронтовых объектов противника. Для проведения аэрофотосъемки на «муромцах» устанавливались фотоаппараты системы Поте. Надо отметить, что командующий Эскадрой Михаил Шидловский собрал к себе самых талантливых и технически грамотных людей, которые в боевой обстановке применяли и усовершенствовали свои наработки.
Первое время на борт «муромца» брали один-два пулемета. Потом, с появлением в небе войны немецких истребителей, число пулеметов на борту возросло. На первых «муромцах» испытывались 37‑мм корабельные пушки и опытная 75‑мм безоткатная пушка, но они не нашли применения из-за громоздкости и малой точности. Во второй половине 1917 года разрабатывалась «воздушная торпеда» — подвешиваемый под фюзеляжем ди-станционно управляемый микросамолет с боевым зарядом. В качестве индивидуальной защиты членов экипажа на «муромцах» использовались бронированные сиденья, бронежилеты и каски. В Эскадре имелись в ограниченном количестве ранцевые парашюты Котельникова.
Успешные действия Эскадры заставили высшее командование русской армии уже в конце зимы 1915 года пересмотреть отношение к «муромцам». В телеграмме начальника штаба Верховного главнокомандования от 14 апреля 1915 года сообщалось: «Верховный главнокомандующий приказал: просить Вас в связи с выяснившимся применением Эскадры воздушных кораблей восстановить действие контракта с Русско-Балтийским вагонным заводом на постройку “муромцев”, приостановленного на время испытания их боевых свойств, и оказать заводу всякое содействие для скорейшего выполнения этого заказа…».
Штаб Верховного главнокомандующего просил военного министра ускорить комплектование Эскадры до штатного состава и принять самые энергичные меры к постройке новых кораблей.
Русско-Балтийский вагонный завод к концу года завершил постройку заказанных тридцати двух воздушных кораблей, и 16 декабря 1915 года ГВТУ заключило с акционерным обществом контракт на следующие тридцать «муромцев».
В ответ на успешные действия «муромцев» немцы совершили в апреле 1915 года налет на Яблонну, где базировалась Эскадра. Командование Эскадры решило установить около самолетных стоянок самодельные зенитные пулеметные установки, а затем и «воздухобойную» батарею орудий.
Немцы поспешно усилили свою истребительную авиацию. С Западного фронта прибыло несколько отрядов самолетов «фоккер» и «бранденбург», которые начали охоту на «муромцев».
5 июля 1915 года экипаж командира корабля Башко вылетел на бомбежку железнодорожных станций. Отбомбившись, корабль лег на обратный курс и в 40 км от линии фронта на высоте 3,5 тыс. м был атакован истребителями «бранденбург». Истребитель дал очередь из пулемета по левому борту «муромца». Командир был ранен в голову и ногу. Были пробиты оба верхних бака и оба бензопровода левой группы моторов. Теперь работали только правые двигатели. Башко, превозмогая боль, удержал самолет на курсе. Тем временем истребитель вновь вышел в атаку. Наумов первым открыл огонь из пулемета. Истребитель вздрогнул и пошел на снижение. В атаку перешел второй неприятельский аэроплан. Его удалось отогнать стрельбой из карабина. При подходе к линии фронта самолет был обстрелян с большого удаления третьим истребителем. На высоте 700 м остановились и правые двигатели. Командир, несмотря на ранение, удачно посадил израненную машину на болотистом лугу в тылу русских войск. Командование по достоинству оценило мужество пилотов, и весь экипаж был награжден. Башко получил орден Святого Георгия IV степени, первую столь высокую награду в Эскадре!
Учитывая большую боевую эффективность «муромцев», штаб Верховного главнокомандующего 21 ноября 1915 года увеличил штат Эскадры до 20 боевых кораблей и трех боевых отрядов. Слава «муромцев» гремела по всей русской армии.
В соответствии с новым штатом в составе Эскадры увеличивалось и количество легких самолетов. Помимо двенадцати учебных машин эскадренной школы, предлагалось ввести в состав каждого боевого отряда еще по 14 легких аппаратов: по 4 истребителя, 4 истребителя-разведчика и 6 тренировочных самолетов. Проектированием и строительством таких машин занялись инженеры РБВЗ во главе с Сикорским. Они спроектировали целый ряд одно-, двух и трехмоторных самолетов, основным назначением которых были защита аэродромов базирования воздушных кораблей «Илья Муромец», а также поддержка их при выполнении операций за линией фронта.
Летчики Эскадры, как это ни парадоксально, были в числе первых разработчиков тактики применения истребительной авиации в интересах Дальней авиации. Выпущенные на РБВЗ первые серийные истребители С-16 поступили весной 1916 года не только в состав Эскадры, но и в первые русские фронтовые истребительные отряды. Так «тяжелая» авиация поспособствовала становлению нового рода авиации «легкой».
Весной 1916 года 1‑й отряд пополнился новыми экипажами. Кроме бомбардировок они выполняли не менее важные задания. За несколько боевых вылетов были «по ниточке» засняты на фотопленку все три линии неприятельских укреплений. Размноженные схемы разослали по участкам фронта, чем сильно способствовали успеху Брусиловского прорыва в Галицию.
Не менее успешно действовали на Северном фронте и корабли 2‑го боевого отряда лейтенанта Лаврова. Правда, здесь большие поправки в боевое расписание вносила капризная северная погода. Сильные ветры и обильные осадки выводили из строя деревянные корабли с полотняной обшивкой. Обнаружив, что немцы, опасаясь дневных бомбардировок, скрытно перебрасывают войска по ночам, командир зегевольдского отряда Лавров в феврале 1916 года первым освоил ночные боевые вылеты.
2‑й отряд взаимодействовал не только с наземными войсками. В августе 1916‑го Лавров получил телеграмму от командира дивизиона эсминцев, охранявших вход в Рижский залив, с просьбой воздействовать на немецкую базу гидросамолетов, располагавшуюся на озере Ангерн. 23 августа четыре воздушных корабля строем ушли на задание, состоялся первый в истории групповой налет тяжелых бомбардировщиков. Во время бомбежки корабли подвергались безуспешным атакам немецких истребителей. В результате налета и воздушного боя «муромцы» уничтожили семь вражеских самолетов и поразили все наземные цели. Противнику понадобилось несколько недель на восстановление базы.
Для решения оперативных задач командование фронта решило провести массированный налет на штаб немецкой армии в Борунах. Для этого привлекался 3‑й отряд «муромцев», а также свыше дюжины самолетов «легкой» фронтовой авиации. В расчете на прикрытие истребителями экипажи кораблей не взяли на борт оборонительного оружия. Налет состоялся 12 сентября 1916 года. Из полета не вернулся воздушный корабль поручика Макшеева. Из-за плохой организации взаимодействия между отрядами «тяжелой» и «легкой» авиации он оказался без должного прикрытия и стал добычей немецких истребителей. Экипаж мужественно сопротивлялся, сбил несколько вражеских самолетов, но на борту быстро кончились патроны. Подожженный самолет рухнул на землю. Отдавая должное храбрым летчикам, немцы похоронили сбитый экипаж с воинскими почестями. Это был первый и последний «муромец», потерянный в бою.
Гибель экипажа Макшеева послужила поводом для проведения среди командиров российской боевой авиации довольно резкой дискуссии о тактике применения самолетов различных типов. Великий князь Александр Михайлович, создав специальную комиссию, вновь попытался соединить тяжелую авиацию для выполнения совместных задач с фронтовой авиацией. Он получил жесткую отповедь Михаила Шидловского.
Героические действия «муромцев» освещались в прессе и стали широко известны не только в России, но и за ее пределами. За опытом боевого применения в Эскадру приезжали представители союзников. Им было чему поучиться в «отсталой» России. У союзников только в 1916 году начали формироваться соединения тяжелых бомбардировщиков. Тогда же состоялось формирование эскадры тяжелых бомбардировщиков и в немецкой армии, причем, противник бросил ее в бой именно на Русском фронте под Ригой.
Учитывая большую мощь тяжелых воздушных кораблей, Верховное командование русской армии распорядилось в конце лета 1916 года увеличить ее численность до тридцати боевых кораблей и четырех отрядов. Четвертый отряд под командованием Нижевского предназначался для действий на Румынском фронте.
К осени 1916 года Эскадра достигла вершины своей мощи. Единственное, что создавало проблемы в ее применении, это зависимость боевой подготовки летчиков от капризов погоды. Шидловский признал расположение базы Эскадры в северном Пскове ошибочным. Требовалось найти место где-нибудь на юге. Выбор пал на Винницу. Там погода была лучше. Передислокация базы на новое место произошла в октябре — ноябре 1916 года. Осенью 1916 года в цехах авиазавода РБВЗ родилась модификация Г-2. Появление ее явилось результатом ликвидации в России пресловутого «моторного голода» — отсутствия двигателей в необходимом количестве, которым страдала русская авиапромышленность в начале войны. В 1916 году вошли в строй новые отечественные авиамоторные заводы.
Другой причиной переноса активности Эскадры в полосу действия Юго-Западного фронта были стратегические замыслы Верховного командования. Именно здесь намечались основные операции 1917 года. Генерал Брусилов готовил новое решительное наступление. Боевой генерал давно оценил возможности «муромцев» и хотел по максимуму использовать их в предстоящей грандиозной операции. Но этим планам было не суждено воплотиться. В России началась революция, развал армии, а затем позорный Брест-Литовский мирный договор. Оставшиеся на Украине «муромцы» попали в руки «самостийников». Гетман Скоропадский приказал реанимировать остатки Эскадры. Но из четырнадцати имеющихся кораблей большинство нуждалось в ремонте. В 1918 году был издан приказ о ликвидации Эскадры.
Говорят, история повторяется. В конце двадцатого века либералы, которых именовали «прорабами перестройки», развалили великую державу. И вновь самые лучшие и современные самолеты стратегической авиации остались на Украине. Не имея средств и возможностей их содержать, «самостийники» на деньги США начали уничтожать аэродромы и самолеты.
В 1984 году работники Центрального музея Военно-воздушных сил СССР обратились к рабочим Старорусского авиаремонтного завода с просьбой восстановить макет всемирно известного самолета «Илья Муромец». Выполнять ответственное поручение взялись пять авиаремонтников во главе с инженером-конструктором Анатолием Степановым. Все узлы самолета, как и во времена Сикорского, собирались вручную. Верхнее крыло делилось на шесть частей, которые крепились друг к другу при помощи шарниров. И вскоре самолет, поблескивая свежей краской, стоял уже в ангаре…
После революции «муромцы» Сикорского еще послужили Советской России, участвуя в боях с бароном Врангелем и на севере против английских интервентов. А позже они были использованы в гражданской авиации, перевозя грузы и пассажиров по трассе Москва — Харьков. Использовался он и как учебный самолет. Всего «муромцев» было построено более восьмидесяти машин.
В последующие двадцать лет в нашей стране было сконструировано немало первоклассных для своего времени тяжелых самолетов, на которых были установлены мировые рекорды. Но все достижения нашей авиации — идеи и мысли конструкторов, технологии, самолеты, мастерство летчиков — должны были провериться в боевых условиях, где самым строгим судьей уже был реальный противник. Активно модернизировали свои воздушные парки Германия, Япония, Италия, Франция, Соединенные Штаты Америки. На достижение первенства в авиации бросались огромные средства, привлекалась самая талантливая молодежь. В этой гонке американцам удалось вырваться вперед и стать законодателями моды не только военной, но и гражданской авиации.
«Максим Горький»
В 30‑е годы политическое руководство Советской России приняло решение по созданию мощной бомбардировочной авиации. Командование РККА и ВВС было знакомо с доктриной Дуэ и хотело в будущей войне иметь свою сверхмощную воздушную армию. Вся терминология для классификации воздушных кораблей была позаимствована у военных моряков. Так, например, когда вслед за двухмоторным самолетом конструкции Туполева ТБ-1 поступил на вооружение четырехмоторный ТБ-3, то его стали считать «линкором 2‑го класса», а чуть позже «крейсером». Возглавлять же армаду воздушных кораблей должен был четырехмоторный (на деле его выполнили шестимоторным) ТБ-4. Его окрестили «линкором 1‑го класса». «Дублером» ТБ-4 считался К-7, создававшийся в Харькове под руководством Константина Алексеевича Калинина. На следующей стадии ВВС предполагали получить огромные сверхтяжелые бомбардировщики. В качестве таковых рассматривались туполевский ТБ-6 либо конкурировавший с ним десятимоторный Д-1, разрабатывавшийся в Военно-воздушной академии. В конечном итоге на вооружении тяжелой авиации должны были находиться гиганты со взлетным весом 140–150 т, затем «средние» с весом 15–18 т и, наконец, «крейсера» для сопровождения «средних» машин.
Как видно, эволюция бомбардировочной авиации происходила, в основном, в росте размеров и веса самолетов. Они должны были нести все больше бомб, пушек и пулеметов. Экипажи становились все более многочисленными, напоминая по структуре команды боевых кораблей. При этом самолеты оставались сравнительно тихоходными, низковысотными и по мере роста размеров теряли в маневренности. Считалось, что лучшей защитой медленно летящей армады бомбовозов станут их пушки и пулеметы плюс огневая мощь «крейсеров». Одновременно отрабатывалась идея защиты строя тяжелых бомбардировщиков истребителями, базирующимися на «авиаматке» — тяжелом бомбардировщике-авианосце, летящем в одном строю с другими бомбовозами.
В паре с бомбардировщиком — «линкором» планировали создавать «крейсера» — неманевренные самолеты сопровождения. «Крейсера» должны были иметь мощное пулеметно-пушечное вооружение и минимальную бомбовую нагрузку. Такие машины хотели расположить по краям строя бомбардировщиков. Их назначение — создавать огневой заслон на пути атакующих истребителей противника. Самый маленький «крейсер» унифицировался с двухмоторным бомбардировщиком войсковой авиации.
Истребители из-за своего незначительного радиуса действия не могли сопровождать тяжелые бомбардировщики на всем протяжении боевого полета и отражать атаки вражеских истребителей в районе цели. Впервые возможность взлета истребителя с самолета-бомбардировщика была осуществлена 3 декабря 1931 года в программе «Звено-1» (проект B.C. Вахмистрова), где носителем двух истребителей И-4 выступал бомбардировщик ТБ-1.
Этим новшеством подтверждалась возможность прикрытия группы тяжелых бомбардировщиков за пределами радиуса действия истребителей того времени. Во время войсковых испытаний ТБ-1 совершил учебный налет на Киев. На подходе к городу он выпустил истребители сопровождения и под их прикрытием долетел до пригородного полигона, где произвел бомбометание. Планировалось сформировать в Забайкальском военном округе эскадрилью, вооруженную системой «Звено-1». В ее штат должны были войти шесть носителей и 12 истребителей И-4. Но техника развивалась быстро, ТБ-1 и И-4 стремительно устаревали, поэтому в дальнейшем эксперименты проводились с использованием ТБ-3 и истребителей новых конструкций.
Считалось, что для успешной атаки тяжелого бомбардировщика необходимо больше истребителей, чем у него имеется огневых точек. Но во главу угла ставился вес перевозимых самолетом бомб. В числе «главнейших идей» перспективного плана опытного самолетостроения на период до 1934 года был записан пункт, согласно которому требовалось резкое повышение тоннажа бомбардировщиков, доводя сбрасываемый бомбовый груз до 10, 15 и 25 тонн.
В соответствии с этим в технических заданиях на новые бомбардировщики требования по важности выстраивались следующим образом: грузоподъемность, дальность полета, вооружение, а уж потом скорость. При этом оговаривались небольшие дистанция разбега и посадочная скорость — в стране было немного аэродромов с хорошими взлетно-посадочными полосами. Попытки выполнить последнее требование при малой мощности двигателей того времени неизбежно приводили к увеличению количества моторов и наращиванию площади крыла.
Задачами тяжелой авиации тогда считались: разрушение крупных политических и военных объектов противника, бомбардировка его баз и флота в море и — в духе времени — «выполнение специальных политических заданий». Обязательной для всех типов тяжелых бомбардировщиков являлась возможность использования их для транспортных перевозок (в том числе для «доставки грузов в районы восстания в расположении противника») и высадки воздушных десантов! При этом предусматривалась наружная подвеска громоздкой техники, включая танки.
Создание армады тяжелых бомбардировщиков должно было также отчасти компенсировать слабость советского Военно-морского флота. Применение над морем «сухопутных гигантов» создавало эффект, который сейчас любят называть «асимметричным ответом».
Командование ВВС намеревалось заказать сотни огромных самолетов. Один за другим разрабатывались все более экзотические проекты. Например, ТБ-6 с шестью моторами М-44 (по 2000 л.с.) и максимальной бомбовой нагрузкой до 22 000 кг. При радиусе действия 2500 км эта машина, которую собирались строить по схеме летающего крыла, могла, взлетев из Крыма, обрушить тонны бомб на Мальту или Суэцкий канал.
Все эти планы писались «от желаемого». В задания вписывались несуществующие моторы, оборудование и вооружение. Так, например, после одного показа новейшей авиационной техники западные военные специалисты отметили, что на двигателях стоят уже давно не применяемые на Западе винты фиксированного шага.
ВВС рассчитывали с 1933 года получать серийные ТБ-4. Но постройка даже одной опытной машины затянулась, сроки постоянно сдвигались. В феврале 1933 года на Центральный аэродром начали вывозить готовые узлы гигантского бомбовоза. Цеха, где можно было бы собрать столь огромную машину, в Москве не нашлось. Ее собирали и регулировали прямо на летном поле, построив многоярусные леса. Процесс этот шел долго — вплоть до июля. Самолет так и не укомплектовали пушками и пулеметами. Даже при этом взлетный вес превышал расчетный примерно на две тонны и составлял 33 т.
3 июля 1933 года Михаил Громов впервые поднял в небо «летающий сарай». Это был огромный тихоходный гофрированный моноплан.
На акте утверждения отчета начальник ВВС РККА Я.И. Алк-снис начертал резолюцию: «Констатирую, что в представленном виде самолет ТБ-4 государственных испытаний не выдержал и к серийной постройке не может быть допущен».
Огромная машина оказалась сложной в управлении, а главное — ненадежной. Скорость, потолок и дальность полета были существенно ниже записанных в задании, а разбег — намного больше.
Тогда Алкснис решил сделать ставку на военный вариант самолета «Максим Горький». Опытный образец самолета в гражданском варианте уже строился для авиаэскадрильи имени Максима Горького (отсюда и собственное имя машины — «Максим Горький»). Параллельно дорабатывали чертежи бомбардировщика.
Агитсамолет был готов к 1 мая 1934 года. Увидев самолет в воздухе, восхищенный поэт написал такие строки:
Уж скоро полетят по небу
Воздушных поездов ряды,
Вагоны почты, ширпотреба,
Вагоны золотого хлеба,
Вагоны золотой руды.
Неизвестно, что там было с золотой рудой, но действительно самолет обошелся казне в сумасшедшие по тем временам деньги — шесть миллионов рублей. 17 июня машина совершила свой первый полет. Руководство авиационной промышленностью гордо доложило правительству: «Самолет-гигант по своим размерам превосходит все существующие в мире сухопутные самолеты. Аэродинамические качества поставили самолет в разряд лучших экземпляров мировой авиации».
Это действительно было так. На самолете установили фотолабораторию, киноустановку и даже помещение для типографии, способной за час полета выпустить 10 тысяч листовок. Максимальный вес «небесного агитатора» составлял 53 тонны, а размах крыльев — 63 метра, на 15 метров больше, чем у «летающей лодки» Дорнье, которая до этого возглавляла список самолетов гигантов. Во время одного из полетов на нем в качестве пассажира летал летчик и писатель Антуан де Сент-Экзюпери, который посетил Москву в составе французской военной делегации.
18 мая 1935 года во время очередного демонстрационного полета над Москвой сопровождающий «Максима Горького» истребитель И-5 под управлением летчика Благина начал делать в опасной близости от воздушного гиганта фигуру высшего пилотажа. Как выяснилось позже, сделал он это по устной договоренности с киносъемочной группой, которая тоже сопровождала «Максима Горького» на Р-5. Фигура у Благина почему-то не получилась, И-5 занесло, и он врезался в правое крыло «Максима Горького». Погибло 48 человек.
Под председательством Сталина было созвано экстренное совещание с руководителями строительства «Максима Горького». Не было только Андрея Туполева. Он в составе делегации советских авиаспециалистов находился в это время в командировке в США. Вместе с ним в той поездке были В. Мясищев, Б. Лисунов, М. Гуревич, С. Беляйкин, И. Толстых, А. Сеньков, П. Воронин, В. Журавлев, Н. Зак.
На авиационных заводах «Дугласа» наши конструкторы увидели, что американцы при изготовлении ДС-3 применяют плазово-шаблонный метод. Туполев мгновенно оценил эту технологическую новинку. Суть ее заключалась в следующем. Если прежде конструктор вычерчивал каждую деталь, чуть ли не каждую заклепку прорисовывал, то здесь ему нужно было дать на чертеже основные размеры. На склеенную и забранную в подрамник фанеру карандашом наносился чертеж. Карандашные линии прорезались, канавки заполнялись тушью. Так готовился плаз. Он строго соответствовал натуре. С плаза делали металлический шаблон. Затем готовилась нужная оснастка. И лишь после этого дело доходило до изготовления деталей с широким применением штамповки. Ценность такого метода заключался в унификации, высокой точности, полной взаимозаменяемости деталей. Если в отечественных самолетах нагрузка падала на лонжероны, то в американском самолете вместе с ними работали все элементы. Разрушение части крыла не влекло за собой нарушения целостности всей конструкции, называемой монококовой. Кроме того, была обеспечена стопроцентная взаимозаменяемость деталей, никакой подгонки с помощью молотка или кувалды. Для отечественного самолетостроения покупка лицензии на производство ДС-3 стала прорывом в технологии. Следующим большим шагом нашей авиационной промышленности, уже после войны, станет копирование американской сверхкрепости В-29, на базе которой будет построен самолет Ту-4…
Летающий сарай
Весной 1932 года советская авиация получила первые «настоящие» тяжелые бомбардировщики — четырехмоторные ТБ-3. Проектирование вели в ЦАГИ под руководством Туполева. Там самолет обозначали как АНТ-6, военные — ТБ-3.
Туполевцы создали очень большой по тем временам цельнометаллический моноплан. Первый полет состоялся 22 декабря 1930 года. Машиной управлял экипаж Михаила Громова.
Затем последовали доработки, замена моторов и винтов. С 29 апреля 1931 года машина испытывалась в НИИ ВВС. Уже 1 мая ее гордо продемонстрировали в воздухе над Красной площадью, а 22 мая состоялся официальный показ бомбардировщика членам правительства. Они осмотрели его на Центральном аэродроме, поглядели на короткий полет и остались довольны. Сталин хотел полетать на ТВ-3, но его отговорили.
Машины были очень «сырыми», и лишь благодаря отчаянным усилиям работников завода и НИИ ВВС их удалось вывести на парад. Экипажи состояли как из заводского персонала, так и из военных из НИИ. В фюзеляже каждого бомбардировщика сидели техники с бидонами воды, готовые долить текущие радиаторы. Однако цель была достигнута. Парадная девятка, которой командовал A. Юмашев, произвела неизгладимое впечатление на иностранных военных атташе.
Впрочем, еще перед парадом TБ-3 продемонстрировали итальянской делегации, перед которой испытатели показали такие трюки, как виражи с креном до 60–70 градусов и посадку с разворотом на двух моторах.
Огромный самолет с трудом осваивался в производстве, тем не менее из цехов выходили все новые машины. Одновременно шла передача принятых самолетов экипажам строевых частей. Правда, на машинах пока не хватало прицелов, радиостанций, бомбодержателей, пулеметов. Самолеты сдавали «условно», под гарантийные письма завода дослать все недостающее прямо в воинские части.
Много машин этого типа отправили на Дальний Восток и в Забайкалье, где вблизи наших границ стояла японская армия.
Спецификой Дальневосточного театра являлись зимние холода. Там бомбардировщики работали в условиях зимних полевых лагерей, при температуре до 50 градусов мороза. На морозе смазка загустевала и даже затвердевала. Это затрудняло запуск двигателей. Вода в сильные холода ухитрялась замерзать в системе охлаждения даже работающих моторов! Парадоксально, но двигатель при этом заклинивало из-за перегрева…
Перед запуском мотора в Чите при морозе градусов сорок приходилось четырежды проливать кипяток через систему охлаждения — это по тонне воды на каждый из четырех двигателей ТБ-3. Именно в Забайкалье начали эксплуатировать самолеты с антифризами — употребляли смеси воды с техническим спиртом, глицерином, а позднее с этиленгликолем. Карбюраторы грели горячим песком в мешочках, а сам песок — на печи в дежурке. В пусковых бачках бензин разбавляли эфиром. На радиаторы ставили самодельные съемные зимние жалюзи. Все это приносило свои плоды. На аэродроме Домна в порядке эксперимента запустили моторы ТБ-3, отстоявшего на летном поле более двух суток при 26 градусах мороза.
Поскольку самолеты прибывали в части по железной дороге разобранными, их приходилось собирать на месте. Делалось это достаточно примитивно: попросту копали огромную яму с профилированными откосами, укладывали туда секции и соединяли их болтами. Это было куда легче, чем изготовление сложной многоярусной системы «козел», предписанной регламентом.
К наземному обслуживанию ТБ-3 подошли серьезно. Для него разрабатывался целый набор специализированных автомашин и прицепов. За неимением трактора обходились 40–50 красноармейцами, толкавшими самолет под руководством старшего техника. При наличии трактора потребность в «живой силе» сокращалась до 10–12 человек.
На земле ТБ-3 обслуживали пять механиков, которым хватало работы. Заправка только одного бензобака (с применением пневматики) занимала три с половиной часа, а баков было четыре — самолет потреблял до 360 л топлива в час. В систему охлаждения каждого мотора надо было влить 10–12 ведер воды (зимой — горячей). Моторы по инструкции полагалось заводить сжатым воздухом от аэродромного баллона. А если его под рукой не имелось, обходились резиновой петлей на длинной палке, которую дергали человек пять. Иногда к такому приспособлению впрягали лошадь. Храповики для автостартеров на втулках винтов ввели значительно позже.
На Дальний Восток самолеты перегоняли по воздуху.
На одном из последних этапов маршрута, Домна — Хабаровск, произошло ЧП. Все началось с того, что командирский корабль увяз на взлете. Остальные бомбардировщики полчаса ходили кругами, ожидая, когда он поднимется в воздух. Не дождавшись, заместитель командира повел группу вперед. Командир взлетел только через полтора часа и отправился догонять своих. Тем временем пятнадцать ТБ-З шли над облаками на высоте 5600 м. Устав, экипажи спустились в облака. Вот тут все и началось. Как потом выяснилось, почти все командиры кораблей не умели летать вслепую. Группа разбрелась. Четыре самолета благополучно сели в Бочкареве, семь — в Хабаровске, причем один из последних — без двух членов экипажа. Молодой штурман на шестом часу полета в облаках не справился со своими нервами и выпрыгнул с парашютом. Вслед за ним последовал техник, решив, что самолет терпит аварию.
Тем не менее перегонку возобновили, и год спустя на Дальнем Востоке насчитывалось крупное соединение ТБ-З. И вскоре эти самолеты будут применены против японцев в боях у озера Хасан. Кроме того, ТБ-3 был применен и в войне с Финляндией.
Атомная крепость В-29
Начало войны в Европе послужило для политиков и генералов сигналом к необходимости обновить вооружение своих армий. Советский Союз к тому времени располагал многочисленным воздушным флотом, но опыт войны в Европе подсказывал, что военно-воздушным силам нужны новые, более современные воздушные машины. И такие машины создавались. Вопрос был лишь только во времени их появления. Не дремали и за океаном. Имея самую мощную в мире авиационную промышленность, американцы вели разработки новых самолетов. После поражения царской России в Русско-японской войне на Тихоокеанском театре у США появился серьезный соперник, который не скрывал своих намерений установить свое господство в этом регионе. Незадолго до войны было заключено политическое соглашение трех стран и возникла ось Берлин — Рим — Токио, которая была направлена в том числе и против США. Американские военные и политики это хорошо понимали. 10 ноября 1939 года генерал Арнольд обратился в Военный департамент войны за разрешением начать работу над созданием бомбардировщика в соответствии с требованиями времени.
В 20‑е годы прошлого века вслед за Дуэ бригадный генерал Уильям Митчелл провозгласил приоритет авиации над остальными родами войск. В 1917–1918 годах он служил в составе американского экспедиционного корпуса во Франции. Он считал, что военно-воздушные силы должны были стать основным средством в осуществлении оборонительной доктрины Соединенных Штатов. Для государства, отделенного от остального мира двумя океанами, применение военной силы означало переброску армии и флота на огромное расстояние. Митчелл считал, что вместо сухопутной армии и дорогих линкоров лучше использовать стратегические бомбардировщики. Флот стратегических бомбардировщиков мог бы не только сдерживать возможного агрессора, но и активно действовать в случае войны.
Летчики армии США доказали эффективность воздушных бомбардировок, уничтожая на учениях надводные цели — остатки Флота открытого моря (Hochseeflotte, основной военный флот германских Кайзеровских ВМС. — Примеч. ред.), конфискованного у Германии по условиям Версальского договора. Митчелл утверждал, что самолет — смертельный враг корабля. Его точка зрения шла вразрез с убеждениями американских адмиралов. Возник конфликт, который в 1925 году перерос в судебный процесс. Митчеллу пришлось защищаться от обвинений в дискредитации флота. Тяжбу он проиграл. В январе 1932 года в журнале «Либерти» Митчелл опубликовал статью «Готовы ли мы к войне с Японией?». В статье он доказывал, что успех в возможной войне с Империей восходящего солнца возможен только в том случае, если у Соединенных Штатов будут в распоряжении бомбардировщики, имеющие дальность полета 5000 миль (около 8000 км) и потолок — 35 000 футов (около 10 000 м), способные наносить удары по Японии с передовых баз на атолле Мидуэй и Аляске.
К тому времени идеи Митчелла уже нашли себе заметное число сторонников среди американского генералитета. В июле 1933 года в США впервые рассмотрели возможность создать бомбардировщик, способный доставить тонну бомб на расстояние 5000 миль. Весной 1934 года к работам над «проектом A» приступили фирмы «Боинг Эйроплейн компани» в Сиэтле, штат Вашингтон, и «Гленн Мартин компани» из Балтимора, штат Мэриленд. В июне 1934 года эскизы, подготовленные обеими фирмами, легли на стол генерала Пратта. Он остановил свой выбор на проекте «Боинга».
Как вскоре выяснилось, самолет не отвечал всем предъявляемым к нему требованиям. Причина того крылась в недостаточно мощных двигателях. Специалисты компании «Боинг» предложили новый проект, названный «Модель-299», получивший в военно-воздушном корпусе обозначение В-17. Новый самолет имел меньшие размеры. Хотя в его конструкции и использовались отдельные решения, разработанные для ХВ-15, в целом самолет больше тяготел к двухмоторному транспортному самолету «Боинг Модель 247». Самолет разрабатывался в соответствии с циркуляром 35‑26 и назывался «многомоторным». В-17 получил четыре новых двигателя и на сравнительных испытаниях обошел своих двухмоторных конкурентов: В-18 фирмы «Дуглас» и В-10В фирмы «Мартин». Во время публичного показа самолета один корреспондент назвал бомбардировщик «летающей крепостью». Действительно у самолета было довольно мощное пулеметное вооружение. Но самолет предназначался прежде всего для обороны американского побережья от враждебных флотов. В этом смысле бомбардировщик предназначался на роль «крепости».
21 сентября 1938 года в авиакатастрофе погиб командующий военно-воздушным корпусом генерал Уэстоувер, и эту должность занял генерал Арнольд — активный сторонник теорий Митчелла.
В те же дни в Мюнхене встретились Гитлер и Чемберлен. Над Европой сгущались тучи войны. В тот момент, когда генерал Арнольд возглавил военно-воздушный корпус армии США, в нем было всего 12 машин B-17. Но уже вовсю шла подготовка крупносерийного производства стратегических бомбардировщиков. Президент Франклин Рузвельт потребовал выпускать ежемесячно по 500 бомбардировщиков. К тому времени конструкторы разработали турбонаддув, который значительно улучшал характеристики двигателей на большой высоте. Появились и новые бомбардировочные прицелы Нордена.
В начале 1939 года Арнольд обратился в «Консолидейтед Эйркрафт компани» с задачей разработать новый четырехмоторный бомбардировщик, превосходящий по характеристикам имеющийся В-17. В рекордно короткие сроки построили и облетали прототип самолета, который под названием «В-24 Либерейтор» стал вторым основным четырехмоторным бомбардировщиком США. Но Арнольд хотел еще более крупный самолет.
Тем временем на «Боинге» приступили к работе над «моделью 341». Новый самолет проектировался с августа 1939 года. Машина, прозванная супербомбардировщиком, получила крылья размахом 37, 97 м и профилем «Боинг-115». Этот новейший профиль позволял почти вдвое повысить удельную нагрузку на крыло по сравнению с нагрузкой на крыло у В-17. Чтобы максимально облагородить аэродинамику, все наружные элементы конструкции, вплоть до антенн, навигационных огней и разбрызгивателей антиобледенителя, приспособили к форме планера. Обшивка самолета крепилась заклепками с плоскими головками. 5 декабря 1939 года начались работы над конструкторским макетом «модели 341».
«Дуглас Эйркрафт» представил на конкурс новую модель самолета. Отправной точкой проекта послужил транспортный DC-4. Хотя этот самолет перед войной не получил признания и даже был продан… в Японию, после начала боевых действий на его базе создали транспортный «С-54 Скаймастер».
Заметное влияние на проект оказал и гигантский прототип «Дуглас ХВ-19». Фюзеляж сигарообразной формы был очень тонкий относительно крыльев. Экипаж предполагалось разместить в гермокабинах. Сразу за ними находилось прикрытое прозрачным колпаком место стрелка, дистанционно управлявшего двумя пулеметными турелями. В каждой турели стояло по два 12,7‑мм пулемета. В хвостовой огневой точке планировалось установить спаренную 37‑мм пушку, также управляемую дистанционно. Бомбовая нагрузка составляла 11340 кг.
Следует заметить, что разработанная на заводах «Боинга» «модель 334» удивительно напоминала появившийся в начале 40‑х годов немецкий дальний бомбардировщик «Мессершмитт‑264». Облетанный в декабре 1942 года, Me‑264 предназначался для бомбардировки Нью-Йорка и других целей на восточном побережье США с баз в Западной Европе. До сих пор никому не известно, удалось ли немецкой разведке заполучить чертежи «модели 334». Но факт остается фактом: Me-264 имел аналогичный фюзеляж, шасси и хвостовое оперение, а размах крыльев немецкого самолета отличался от размаха крыльев «модели 334» всего на 2,5 см!
Американская летающая крепость была поднята в воздух и начала поступать в Военно-воздушные силы Соединенных Штатов. Программа создания самого мощного самолета Второй мировой войны — «Боинга В-29 Суперфортресс» увенчалась успехом. Впоследствии этот самолет примет участие во всех наступательных операциях Соединенных Штатов на Японию. Именно с него будут сброшены атомные бомбы на Хиросиму и Нагосаки. На «Суперфортрессе» во время конфликта на Корейском полуострове американцы будут совершать налеты на военные и промышленные объекты Северной Кореи.
Уже после войны точную копию этого самолета выпустят в Советском Союзе, который станет первым нашим ядерным носителем Ту-4. В самих Соединенных Штатах многие технологии В-29 будут использованы при разработке В-52, который и поныне стоит на вооружении ВВС США.
ЗАБЫТЫЕ СТРАНИЦЫ
Спасение челюскинцев
К сожалению, история не знает сослагательного наклонения. И всем, кто пытается заглянуть в прошлое, приходится воспринимать его таким, каким оно есть. Но в событиях обязательно присутствует причинно-следственная связь, когда одно событие вытекает из предыдущего, на первый взгляд с ним и не связанного, образуя тот поток, который мы называем историей. События, связанные со спасением парохода «Челюскин», несомненно, дали мощный толчок к развитию отечественной дальней и, в частности, полярной авиации. А скольких они позвали в небо? Молодые люди бредили авиацией и мечтали попасть в Арктику. Почти все, кто заканчивал летные училища, писали рапорта с просьбой отправить их в полярную авиацию. В Заполярье ехали радисты и метеорологи, связисты и геологи, строители и учителя. Там же возводились и устраивались лагеря для заключенных: Соловки, Норильск, Магадан. Но Заполярье — это не только сталинские лагеря, но и земля Санникова, отсвет экспедиций Седова, Русанова, Брусилова, Амундсена. Когда знакомишься литературой, дневниковыми записями поляpных исследователей, то открываются удивительные вещи, связанные с честолюбием первопроходцев, их упорством и волей в достижении цели, взаимовыручкой, желанием жертвовать своими жизнями для спасения попавших в беду людей. Оказывается, в составе экспедиции англичанина Роберта Скотта, шедшего к Южному полюсу, были и русские исследователи. А знаменитый девиз «Бороться и искать, найти и не сдаваться» Роберта Скотта Советская Россия узнала после выхода в свет книги Вениамина Каверина «Два капитана». И уже поколению советских летчиков было суждено вписать туда свои, не только героические, но и трагические страницы. Через десятилетия они обрастут легендами и, как это бывает, станут мифами новейшей истории.
Арктическая экспедиция на пароходе «Челюскин» стартовала в 1933 году. Возглавлял ее знаменитый полярник, академик Отто Шмидт. Перед участниками похода ставилась небывалая задача — за одну навигацию пройти на пароходе водоизмещением 7500 т, каковым являлся «Челюскин», из Мурманска во Владивосток. Тем самым советское правительство планировало доказать пригодность Северного морского пути для транспортировки грузов обычным, неледокольным транспортом. Осенью 1933 года «Челюскин» отправился в плавание. За ходом экспедиции следила вся страна.
Сначала экспедиция проходила успешно, корабль благополучно преодолел 7 тыс. километров. Однако в декабре 1933 года в Беринговом проливе «Челюскин», направлявшийся к острову Врангеля, был зажат дрейфующими льдами, которые потащили его обратно в Чукотское море. 13 февраля 1934 года раздавленный льдами пароход затонул между мысами Северный и Уэлен. Один участник экспедиции — завхоз «Челюскина» Б. Могилевич — погиб при катастрофе корабля, но 104 человека, в том числе 10 женщин и две маленькие девочки, родившиеся во время похода, сумели высадиться на льдину, где был разбит «лагерь Шмидта». Благодаря тому, что участники экспедиции вынесли с гибнущего корабля все необходимое, они сумели целый месяц продержаться на льдине и дождались-таки помощи. Для вызволения людей была создана правительственная комиссия под руководством заместителя Председателя Совнаркома В.В. Куйбышева. По ее поручению вопросами спасения непосредственно на Чукотском полуострове занималась чрезвычайная тройка во главе с начальником станции на мысе Северный (ныне мыс Шмидта) Г.Г. Петровым. Тройке вменялось мобилизовать собачьи и оленьи упряжки и привести в готовность самолеты, находившиеся в тот момент на Чукотке. Животные требовались для переброски горючего с баз на мысе Северный и полярной станции Уэлен в наиболее близко расположенный к лагерю Шмидта пункт Ванкарем.
«В соответствии с этим планом два легких самолета Ш-2 на пароходе “Сталинград” должны были начать плавание из Петропавловска; пять самолетов Р-5 и две машины У-2, пилотировать которые надлежало группе летчиков полка разведчиков Особой Краснознаменной Дальневосточной армии во главе с Каманиным, пароходом “Смоленск” намечалось переправить из Владивостока; из этого же порта, пароходом предполагалось перебазировать самолеты пилотов Болотова и Святогорова, — вспоминает о той героической эпопеи в своем очерке журналист Михаил Иванов. — Остальным машинам с самого начала предстояли тяжелейшие перелеты: трем самолетам (двум ПС-3 и одному Р-5), за штурвалами которых должны были находиться летчики Галышев, Доронин и Водопьянов, необходимо было преодолеть расстояние почти в 6000 км над неисследованными горными хребтами и тундрой, вылетев из Хабаровска. Самолеты для этой тройки были разобраны в Иркутске и направлены поездом в Хабаровск. Наконец, от резервной группы пилотов — Леваневского и Слепнева — требовалось пробиться в район спасательных работ с территории США, а именно — из Аляски. Таким образом, для эвакуации челюскинцев, помимо имевшихся в зоне бедствия четырех воздушных судов, были привлечены еще шестнадцать машин. Надо отметить, что это были внушительные силы. Были отобраны самые опытные пилоты. Кроме того, было решено задействовать и самый мощный на тот период времени ледокол “Красин”. Но на его подготовку было затрачено много времени и фактически ледокол не принял участия в спасении.
Для вызволения людей была создана правительственная комиссия под руководством заместителя Председателя Совнаркома В.В. Куйбышева. По ее поручению вопросами спасения непосредственно на Чукотском полуострове занималась чрезвычайная тройка во главе с начальником станции на мысе Северный (ныне мыс Шмидта) Г.Г. Петровым. Тройке вменялось мобилизовать собачьи и оленьи упряжки и привести в готовность самолеты, находившиеся в тот момент на Чукотке. Животные требовались для переброски горючего с баз на мысе Северный и полярной станции Уэлен в наиболее близко расположенный к лагерю Шмидта пункт Ванкарем. Самолеты предназначались для спасения людей.
В соответствии с этим планом два легких самолета Ш-2 на пароходе “Сталинград” должны были начать плавание из Петропавловска; пять самолетов Р-5 и две машины У-2, пилотировать которые надлежало группе летчиков полка разведчиков Особой Краснознаменной Дальневосточной армии во главе с Каманиным, пароходом “Смоленск” намечалось переправить из Владивостока; из этого же порта, но пароходом “Совет”, предполагалось перебазировать самолеты пилотов Болотова и Святогорова. Остальным машинам с самого начала предстояли тяжелейшие перелеты: трем самолетам (двум ПС-3 и одному Р-5), за штурвалами которых должны были находиться летчики Галышев, Доронин и Водопьянов, необходимо было преодолеть расстояние почти в 6000 км над неисследованными горными хребтами и тундрой, вылетев из Хабаровска. Наконец, от резервной группы пилотов — Леваневского и Слепнева — требовалось пробиться в район спасательных работ с территории США, а именно — из Аляски. Таким образом, для эвакуации челюскинцев помимо имевшихся в зоне бедствия четырех воздушных судов былo привлеченo еще шестнадцать машин. Кроме того, было решено задействовать и самый мощный на тот период времени ледокол “Красин”. Но на его подготовку было затрачено много времени, и фактически ледокол не принял участия в спасении. 5 марта 1934 года после 28 безуспешных попыток летчик Анатолий Ляпидевский нашел терпящих бедствие челюскинцев и на своем самолете АНТ-4 вывез на Большую землю женщин и детей. Эвакуация остальных 92 пассажиров и членов экипажа завершилась 13 апреля 1934 года.
В ночь на 16 февраля 1934 г. было принято правительственное решение о выезде в США летчиков Леваневского и Слепнева, а также известного полярного исследователя, впоследствии уполномоченного правительственной комиссии Г.А. Ушакова. Уже вечером 17 февраля оказавшись в Берлине, эта группа вылетела в Лондон, откуда на пароходе через Атлантику отправилась в Нью-Йорк».
Тем временем во Владивостоке начался сбор военных летчиков. Возглавить их было предложено Николаю Каманину. 22 февраля во Владивосток вместе с Каманиным прибыли военные пилоты Демиров и Бастанжиев с самолетами Р-5, а 23 февраля подоспела еще четверка военных летчиков — Пивенштейн, Горелов, Пиндюков, Тишков на самолетах Р-5 и У-2. В тот же день телеграммой был получен приказ Куйбышева о прикомандировании к отряду Каманина трех гражданских летчиков, прославленных полярных асов, Молокова, Фариха и Липпа. Поскольку эти пилоты прибыли без самолетов, то первым двум из них были отданы машины не искушенных в арктических полетах Бастанжиева и Горелова. Третья группа гражданских пилотов собралась в Хабаровске. Это были иркутские пилоты Виктор Галышев и Иван Доронин. К ним вскоре присоединился прибывший из Москвы Водопьянов. Подготовив к длительному перелету успевшие совершить железнодорожное путешествие самолеты, 17 марта 1934 г. это звено, старшим которого был назначен бывший офицер царской армии, закончивший до революции 2‑е Александровское училище, известный полярный летчик Виктор Галышев, стартовало в северном направлении.
К тому времени Леваневский, Слепнев и Ушаков в экспрессе пересекли США и пароходом отправились к Аляске. В США им стало известно, что еще 5 марта Анатолий Ляпидевский вместе со вторым пилотом, Е.М. Конкиным, летчиком-наблюдателем Л.В. Петровым и бортмехаником М.А. Руковским после неоднократных безуспешных попыток все-таки прорвались в лагерь Шмидта и вывезли оттуда в Уэлен всех женщин и детей. Однако во время следующего полета самолет Ляпидевского пропал. Позже выяснилось, что 14 марта, сделав вынужденную посадку в районе острова Колючин и повредив при этом самолет, экипаж не имел возможности сообщить о себе. Лишь 18 марта стало известно, что пропавшие летчики живы и заняты ремонтом самолета, который удалось починить только через 42 дня.
Ушаков со Слепневым и Леваневский благополучно достигли города Фербенкс в центральной части Аляски и оттуда на купленных по распоряжению советского посла в США Трояновского двух девятиместных самолетах «Консолидэйт Флейстер» 26 марта вылетели на северную Аляску. Перед вылетом оба пилота заменили американские надписи на фюзеляжах своих машин на аббревиатуру «СССР», пометив каждую из них и собственными инициалами. Интересно, что бортмеха-никами у советских летчиков были американцы: у Леваневского — Клайд Армстедт, а у Слепнева — Уильям Лавери. 19 марта шедший из Владивостока «Смоленск» достиг мыса Олюторский (находившийся примерно в 900 км от бухты Провидения), и встретился с первыми льдами, где его уже поджидал пароход «Сталинград». На состоявшемся в кают-компании «Смоленска» совместном собрании команд обоих судов и летчиков был поставлен вопрос о дальнейших действиях. В ответ на заявление капитана «Смоленска» В.А. Ваги о невозможности продвижения на север в связи с начавшейся полосой сплошного льда старпом «Сталинграда» сказал, что, если держаться американского берега, лед можно обойти. Последнего поддержали летчики. Но было принято решение разгружать самолеты, что обрекало пилотов начать перелет протяженностью более чем в 2800 км по неизведанному маршруту. Здесь же выяснилось, что Каманин потребовал от гражданских коллег безоговорочного подчинения, с чем те не соглашались. И уж совсем неприличная история произошла с Фабио Бруновичем Фарихом, самым опытным в отряде Каманина полярным летчиком. Обдумывая, каким образом можно взять на борт большее число попавших в ледовый плен пассажиров, он начал пристраивать над плоскостями парашютные ящики, в которых намеревался поднимать в воздух людей. Через несколько дней его придумкой воспользуются Каманин с Молоковым, вывезшие значительную часть пассажиров парахода «Челюскин» в таких ящиках. Позднее Молоков отнесет придумку Фариха на собственный счет. На совещании при обсуждении маршрута перелета Каманин, тогда еще не имевший представления о полетах на Севере, настоял на полете к Уэлену — через Анадырский залив. С этим маршрутом, пролегавшим практически по прямой, согласились почти все пилоты, за исключением Фариха. На предложение Каманина лететь строем Фарих заметил, что в условиях Арктики, где погода прeподносит разные сюрпризы в виде облачности и циклонов, лететь строем — безумие, и предложил, чтобы каждый из пилотов вибирал свой маршрут. Подобной крамолы Каманин не стерпел и отстранил самого опытного летчика от полета. Получалось, как в анекдоте: командир сказал — люминь, значит — люминь! Так волевым решением остался не у дел человек, который при ином раскладе, думается, принес бы большую пользу в перелете. Самолет Фариха вернули Бастанжиеву. Вообще дисциплина в отряде Каманина была суровой. О чем говорить, если уж Молоков, сам Молоков, обучавший и Куканова, и Конкина, и Ляпидевского, и Доронина, и Леваневского, боялся, как бы у него не отобрали машины. Видимо, поэтому он покорно согласился лететь через Анадырский залив и не вступился за Фариха.
21 марта пятерка летчиков — в составе Каманина, Бастанжиева, Демирова, Пивенштейна и Молокова — вылетела с мыса Олюторский на Майна-Пыльгин. С этого момента отряд Каманина стал по мере продвижения к цели терять летчиков и самолеты. В конечном итоге до конечной точки из военных летчиков доберется лишь один Каманин, да и то, поломав свой самолет, он сделает это на самолете своего подчиненного Пивенштейна. В действиях Каманина явно прослеживалась мысль добиться поставленной цели любой ценой.
Приземлившись после шестичасового перелета в намеченном пункте, спасатели узнали о переносе базы из Уэлена в Ванкарем. Для них это означало новое изменение маршрута, который теперь должен был пролегать через Анадырь, минуя злосчастный Анадырский залив. Однако из Майна-Пыльгина летчики вылетели уже вчетвером — Бастанжиев остался ремонтировать сломавшийся самолет. Дальше события развивались, как и предполагал Фарих: из-за сильнейшей облачности летевшие вслепую летчики, не видя друг друга, потеряли еще и Демирова. До Анадыря же к вечеру 22 марта удалось добраться всего лишь трем летчикам.
Разразившаяся почти сразу после их приземления пурга еще шесть дней не позволяла спасателям продолжить путь. Вылет стал возможен только 28 марта. Недостаток горючего, обнаружившийся на подлете к Ванкарему, принудил летчиков направить свои машины для заправки в бухту Провидения. И тут звено потеряло еще одного пилота.
Во время посадки Каманин повредил шасси своего самолета. Тогда он оставил возле своего сломанного самолета Пивенштейна, а сам пересел в машину своего подчиненного и вместе с Молоковым продолжил полет. Такое решение командира и сегодня вызывает много вопросов. Кстати, существует версия, будто бы Каманин вначале собирался реквизировать самолет Молокова, но последний якобы выхватил пистолет… Пивенштейн же вместе с механиком каманинской машины Анисимовым остался в местечке Валькальтен ремонтировать командирский Р-5. И, надо сказать, они отремонтировали шасси, использовав для этого неизвестно как оказавшуюся в яранге у чукчей железяку, прикрутив ее к сломанному шасси ремнями, затем взлетели и благополучно долетели до Анадыря. Но спасательная операция была к тому времени завершена. Каманин же с Молоковым без приключений добрались до Ванкарема, откуда с 7 по 13 апреля, совершив по 9 рейсов в лагерь Шмидта, вывезли, соответственно, 34 и 39 челюскинцев. Отметим, что Каманину, несмотря на его второй показатель среди летчиков по числу лично им спасенных, поступка с Пивенштейном авиационное братство не простило.
Отставшие Демиров и Бастанжиев из-за непогоды пять раз безуспешно пытались вылететь в Ванкарем. На шестой раз уже на подлете к закрытому туманом Анадырю оба пилота врезались в сопки. К счастью, несмотря на гибель самолетов, экипажам чудом удалось спастись. Аварии произошли в 15 и 50 км от Анадыря, до которого голодным, полузамерзшим летчикам пришлось трое суток добираться по тундре.
Если посмотреть на действия отряда Каманина с точки зрения организации полетов, то результат малоутешителен, из десяти пилотов, в том числе и прикомандированных, до конечной цели добрались и приняли участие в спасении только сам Каманин и Молоков. Остальные были потеряны в пути, в том числе и по вине командира. Но победителя не судят. Для Каманина челюскинская эпопея послужила хорошим уроком и трамплином в служебной карьере. Во время Великой Отечественной войны он будет командовать авиационной дивизией, а в шестидесятые годы ему будет доверена подготовка первых советских космонавтов.
Анадырь стал камнем преткновения не только для пилотов отряда Каманина. Звено Галышева, совершавшее беспримерный по тем временам зимний авиабросок без хороших карт, современных навигационных приборов и радиосвязи, по неизведанному северному маршруту, одну из последних перед Ванкаремом вынужденных посадок сделало как раз в Анадыре. 11 апреля, когда погода наконец прояснилась и пилоты приготовились к вылету, неожиданно отказал мотор на самолете Галышева. Экипажи Водопьянова и Доронина бросились помогать своему командиру ремонтировать машину, но все было тщетно. Первым решился улететь Водопьянов. Доронин еще какое-то время оставался с Галышевым, но Виктор Львович сам напутствовал своего подчиненного, не мешкая, продолжить полет. Не боясь ошибиться, можно предположить, что Галышеву даже в голову не пришло подобно Каманину воспользоваться правом старшего и, пересев в чужой самолет, самому устремиться навстречу трудностям, но также и славе. Последняя сполна выпала на долю его товарищей по звену, успевших 12 и 13 апреля принять участие в воздушной эвакуации. Водопьянов, осуществив три вылета к челюскинцам, вывез 10 человек, а Доронин за одну воздушную «ходку» спас двоих.
«Резервная группа спасателей, добравшись 28 марта до самой удобной точки для итогового броска через Берингов пролив — городка Ном в северной Аляске, далее разделилась, — пишет Иванов. — По распоряжению правительственной комиссии Леваневский с американцем механиком и Ушаковым 29 марта вылетел в Ванкарем, а Слепнев также с механиком-янки в целях страховки должен были оставаться в Номе. Не долетев из-за сильного обледенения около 30 миль до Ванкарема, “Консолидэйт Флейстер” Леваневского потерпел аварию. Сам пилот отделался незначительными повреждениями, сопровождавшие его не пострадали вовсе. Однако самолет был разбит. Добравшись со спутниками до Ванкарема, взявший на себя бразды правления Ушаков сумел связаться по радио со Шмидтом, а также передал указание Слепневу — как можно скорее вылетать.
7 апреля Слепнев вместе со встреченными им в Уэлене Каманиным и Молоковым перелетел в Ванкарем. В тот же день, взяв на борт Ушакова, но оставив на базе механика-американца, он совершил посадку на подготовленном челюскинцами ледовом аэродроме. 10 же апреля Слепнев вывез на Большую землю шесть человек, в том числе заместителя начальника экспедиции И.Л. Баевского. Больше на льдину Слепнев не летал.
В последние дни существования ледового лагеря у его начальника О.Ю. Шмидта началось воспаление легких. 11 апреля он был эвакуирован Молоковым в Ванкарем. Однако тяжелое состояние больного требовало немедленной квалифицированной медицинской помощи, рассчитывать на которую в тех условиях можно было только за границей, то есть в США. Получив соответствующее распоряжение правительственной комиссии, Ушаков вместе со Шмидтом и обоими американскими механиками на пилотируемом Слепневым самолете 12 апреля вылетел на Аляску».
Всех участников ледового дрейфа, а также Г.А. Ушакова и Г.Г. Петрова удостоили орденов Красной Звезды и полугодового жалованья. Семерку же пилотов, ставших первыми Героями Советского Союза (медаль Золотая Звезда появилась позже), наградили тогда орденами Ленина. Эти же ордена, но без присвоения званий Героев были вручены и членам их экипажей, включая упоминавшихся американских механиков. Кавалерами высшей награды страны стали тогда Л.В. Петров, М.А. Руковский, У. Лавери, П.А. Пелютов, И.Г. Девятников, М.П. Шелыганов, Г.В. Грибакин, К. Армстедт, В.А. Александров, М.Л. Ратушкин, А.К. Ра-зин и Я.Г. Савин. Кроме того, все названные авиаторы в отличие от челюскинцев получили премии в размере годового жалованья. Других пилотов, участвовавших в спасательной операции и также рисковавших своими жизнями, власть отметила скромнее.
Тем же постановлением ЦИК СССР, в соответствии с которым были награждены Г.А. Ушаков и Г.Г. Петров, ордена «Красной звезды» и шестимесячного жалованья были удостоены В.Л. Галышев, Б.А. Пивенштейн, Б.В. Бастанжиев и И.М. Демиров. Отметим, что эти летчики, по разным причинам остановленные буквально в шаге от ледового лагеря, сделали ничуть не меньше, чем, например, Леваневский, тоже не прорвавшийся к челюскинцам и не вывезший со льдины ни одного человека, но тем не менее ставший Героем. По официальной версии считается, что высокое звание Сигизмунд Александрович получил за переброску в Ванкарем Ушакова, по неофициальной — за то, что вовремя дал радиограмму И.В. Сталину с изъявлением готовности выполнить дальнейшие задания правительства.
Приобретенный опыт полетов в северных широтах не пропал даром. Все летчики, которые участвовали в последующих экспедициях в Арктике, а потом и в Антарктиде, уже хорошо представляли, что такое «белое безмолвие» и полеты над ним в пургу и жестокие морозы.
Полеты через Северный полюс
Первые по-настоящему серьезные навыки дальних перелетов над безориентирной местностью, в сложных метеоусловиях, на мало приспособленной для таких полетов авиационной технике закладывались в тридцатые годы. Этот бесценный опыт будет использован для дальних полетов в Великой Отечественной войне. Сегодня, когда бываешь в музеях отечественной авиационной техники, то смотришь на эти исторические ископаемые машины не только с удивлением, но и с почтительным трепетом. В неотапливаемых кабинах, где не то что сидеть, повернуться невозможно, наши первопроходцы-летчики преодолевали такие расстояния, что только диву даешься. Почти нет никаких приборов, отсутствие радиосвязи, отсутствие противообледенительных устройств, отсутствие автопилота, весь полет, а он иногда продолжался десятки часов, пилотировать «летающий сарай» приходилось вручную. И все же они садились в кабины этих самолетов, укутанные в меха, прикрыв глаза очками, поднимали машины в воздух и ставили мировые рекорды. Честь им и слава на все времена!
Можно предположить, что участие в драматических событиях по спасению пассажиров парахода «Челюскин» натолкнули Сигизмунда Леваневского на мысль совершить полет через Северный полюс в Америку. Это был опытный летчик, который начинал свою летную деятельность в Севастополе, затем он стал начальником школы летчиков в Николаеве и Всеукраинской авиашколы Осоавиахима в Полтаве, позже осваивал воздушные трассы Сибири и Дальнего Востока. Несколько раз бывал в Соединенных Штатах Америки, спасал американских полярных летчиков. За участие в спасении челюскинцев в 1934‑м получил звание Героя Советского Союза в первой семерке Героев (Звезда № 2).
Но первым через полюс в Соединенные Штаты Америки пролетел экипаж, возглавляемый Валерием Чкаловым. Через несколько лет летчики, имеющие опыт дальних перелетов, в том числе и в условиях высоких широт, Водопьянов, Пусэп, Молоков, Асямов, Голованов, Громов, Ляпидевский, Мазурук, Гризодубова, возглавят авиационные полки и дивизии вновь созданной АДТ, руководство которой Сталин поручит бывшему начальнику Восточно-Сибирского управления ГВФ Александру Евгеньевичу Голованову. Как руководитель государства, Сталин понимал значение летательных аппаратов и своими, подчас жесткими, а порою и жестокими методами выстраивал стратегию развития отечественной авиации. Да, в новом деле были сбои и катастрофы, но мерно и последовательно страна наращивала усилия в авиационной промышленности. Сверхдальние полеты нужны были, чтобы показать всему миру и собственному народу, что и у нас в авиации есть успехи и достижения. Сегодня, оглядываясь назад, можно сказать, что решение «махнуть» через Северный полюс было дерзновенным. Но кроме смелости было и извечное русское «авось», когда блестяще задуманное дело могло погубить одно неосторожное или неправильное решение и тех, кто готовил самолет, и тех, кто выполнял перелет. Вот как вспоминает о том перелете генерал-полковник авиации, Герой Советского Союза Георгий Филиппович Байдуков: «Уже в декабре 1931 года Совет труда и обороны СССР решил создать самолет РД («Рекорд дальности») и поручил это Центральному аэрогидродинамическому институту, руководимому Андреем Николаевичем Туполевым. Туполев доверил решение исключительно сложной задачи пятой конструкторской бригаде, возглавляемой Павлом Осиповичем Сухим, человеком очень скромным, но весьма талантливым. Сухой понимал, что для РД нужен мотор отечественного производства, имеющий большую мощность, экономичный и весьма надежный. Остановили свой выбор на моторе АМ-34Р мощностью 900 л.с., сконструированном Александром Александровичем Микулиным.
Осенью 1934 года в ходе последних испытаний самолета АНТ‑25 известный летчик Михаил Громов совместно с инженером-летчиком Филиным и штурманом Спириным за 75 часов непрерывного полета покрыл по замкнутому маршруту 12 411 км пути, установив новый мировой рекорд дальности. За это членов экипажа наградили орденами Ленина, а командиру самолета было присвоено почетное звание Героя Советского Союза.
В начале 1935 года Сигизмунд Александрович Леваневский получил согласие правительства переделать самолет АНТ-25 в арктический вариант для совершения трансполярного перелета и включил меня в состав экипажа. Леваневский рассказал мне, что он мечтает установить постоянную воздушную линию между Москвой и США по кратчайшему расстоянию.
— В применении к Сан-Франциско, — говорил Сигизмунд Александрович, — кратчайший путь равен 9605 км, но проходит через Северный полюс. Если же лететь через Европу и Атлантический океан, расстояние увеличится до 12 тыс. км, полет же через Дальний Восток и Тихий океан потребует преодоления 18 тыс. км. Затем Леваневский познакомил меня с членом экипажа, штурманом Виктором Ивановичем Левченко. Его дублером был Александр Васильевич Беляков, одновременно отвечавший за штурманскую подготовку экипажа Леваневского к перелету. Меня дублировал командир ленинградской штурмовой эскадрильи летчик Михаил Васильевич Гуревич.
Крыло АНТ-25 покрывалось гофрированными дюралевыми листами по всей площади. При испытании самолета Громов выявил, что гофр крыла создает высокий уровень сопротивления, отчего дальность полета резко снижалась. Чтобы избавиться от этого, металлическое крыло обтянули перкалем, покрасили и отполировали его.
Для астрономической ориентировки имелись секстант и точнейший морской хронометр, а над фюзеляжем возвышался прозрачный колпак, в котором был размещен солнечный указатель курса (СУК) с довольно сложной оптической системой и надежным высокоточным часовым механизмом. СУК должен был сыграть важную роль в выполнении полета по прямой, где магнитный Северный полюс оказывает сильное воздействие на привычные магнитные авиационные компасы. А для летчиков перед стеклом передней пилотской кабины, на капоте, укреплен штырь, тень от которого падала на тот или иной участок белого круга, разбитого на 24 части, изображающий циферблат солнечных часов. Такой примитивный прибор позволял летчику держать курс вдоль заданного меридиана на север при полете к полюсу и на юг, конечно, при корректировке его штурманом.
На случай вынужденной посадки ночью вне аэродрома в консольной части левого крыла АНТ-25 были установлены две осветительные ракеты, обеспечивающие 2 млн свечей при температуре горения более 2000°. Доска пилота на переднем сиденье оборудовалась приборами, необходимыми для управления самолетом в любых условиях днем и ночью, а также для контроля работы двигателя и всех обеспечивающих его систем. Важным прибором был радиополукомпас, позволявший штурману и летчику вести самолет на работающую радиостанцию, стоящую на маршруте.
Одновременно и в США к перелету по маршруту Аляска — Северный полюс — устье Оби (или Енисея) готовился известный американский пилот Вилли Пост, которому советское правительство предоставило возможность совершить посадку на территории СССР и обещало оказать содействие. Но американский летчик, национальный герой США, пилот с мировым именем, погиб в одном из тренировочных полетов, врезавшись на четырехмоторном гидроплане в крутой берег реки Юкон.
В США мы стартовали 3 августа 1935 года. Леваневский поднял в воздух перегруженный АНТ-25 и лег курсом на Северный полюс. Мы уже прошли Баренцево море, когда начало интенсивно выбивать масло. Учитывая его резервное количество, может быть, мы смогли бы достичь северного побережья Канады, но имелись строгие указания Серго Орджоникидзе: “При первой появившейся неисправности материальной части — немедленно возвращаться домой”.
Посадку производили ночью на аэродром, расположенный между Ленинградом и Москвой. Леваневский сказал мне: “Я давно не летал ночью…” Я сел за штурвал и вспомнил, что АНТ‑25 нельзя сажать с весом более 7,6 т, а мы израсходовали еще мало бензина, излишки его следовало слить в полете, для чего в центропланных отсеках крыла были устроены две горловины с соответствующими разрывными устройствами. Ни Громов, ни Леваневский не испытали действия аварийного слива, а с согласия КБ ЦАГИ проводился слив воды вместо бензина. Видимо, все боялись, что выхлопные газы АМ-34Р могут поджечь бензин и самолет сразу взорвется.
Но выхода не было. Я попросил командира экипажа и штурмана разорвать горловины аварийного слива горючего. Мы были удивлены, что выливавшийся бензин проделывал невероятный путь. Левченко с помощью штурманского оптического навигационного прицела увидел, что горючее, выходя из горловин, не отстает от самолета, а скользит тонким слоем по нижней поверхности крыла и, достигнув его кромки, “перелезает” на верхнюю поверхность крыла и мчится вперед, невзирая на встречный воздушный поток. Только дойдя до верхней части дужки крыла, бензин отрывался и в вихрях встречного воздуха отставал от самолета. Такой путь сливаемого бензина для нас был неожиданностью, мы понимали всю опасность этого явления — перкалевое покрытие пропитывалось горючим, и его пары проходили близко от выхлопных труб двигателя, а внутри самолета набралось так много паров бензина, что мы выключили все источники тока, за исключением освещения поста штурмана и навигационных огней, так как наступала ночь. Открыв форточки и люки самолета, мы пытались снизить концентрацию отравляющих нас испарений. Посадка прошла благополучно, но через 20 минут при выключении аэронавигационных огней произошел взрыв осветительных ракет в консоли левого крыла, которые, разгоревшись до высокой температуры, прожгли все преграды и упали под крылом, пропитанным бензином. Начался пожар. Леваневский, Левченко и я в отчаянии пытались сбить пламя куртками, но наше летное обмундирование тоже загорелось. Выручила аварийная команда аэродрома: красноармейцы быстро окутали крылья большими брезентами, и пожар был потушен.
После таких происшествий Леваневский заявил, что одномоторный АНТ-25 ненадежен и он летать на нем отказывается.
Леваневский так и не осознал, что у него был и оставался шанс покорить Северный полюс на все том же АНТ-25. Но он стал искать другой самолет и другой экипаж.
Сталин предложил Леваневскому, Левченко и Байдукову вы-ехать в США и купить там более надежный самолет для перелета в Америку через полюс. Байдуков отказался и продолжил доработку АНТ-25. Вскоре Байдуков пошел к Я.И. Алкснису и доложил, что самолет готов. Тот очень обрадовался: «Молодцы! Значит, в полет!»
Байдуков заметил, что лично ему, как бывшему члену экипажа Леваневского, никто из руководства партии и государства после первого неудачного полета не разрешит полета на АНТ-25.
— Вот если бы ко мне и к Белякову подобрать третьего, очень авторитетного летчика, которому такой полет доверит Иосиф Виссарионович, — сказал он.
— Третьего ищите сами, как невесту, чтобы прожить вместе всю жизнь, — ответил Алкснис.
И тогда Байдуков пошел к Валерию Чкалову и рассказал ему откровенно, в каком затруднительном положении оказался.
— По всем данным, я не гожусь вам в партнеры — не умею летать вслепую, как ты, не знаю ни астрономической, ни радиотехнической навигации, а уж как говорить по азбуке Морзе на радиостанции, понятия не имею, — ответил Чкалов. — Ты меня знаешь — не привык я кататься на плечах подчиненных.
Сегодня некоторые дoвольно известные в стране летчики, выстраивая для себя по номерам героев Советского Союза, как бы в отместку за невероятную популярность Валерия Чкалова говорят, что они-то считают летчиком номер один не Чкалова, а Громова, поскольку, по их мнению, Чкалов Северный полюс проспал и далее отсиделся за спиной Байдукова. Как нам в свое время в летных училищах наши инструктора советовали чаще читать первоисточники, то и здесь неплохо бы посмотреть, что рассказывал о знаменитом перелете сам Байдуков. А он пишет:
“Пришлось еще раз повторить Валерию: ”Мы с Беляковым желаем, чтобы ты стал командиром экипажа и выполнил две задачи — добиться разрешения на полет в Америку через полюс на самолете АНТ-25 и благополучно произвести взлет перегруженной машины”. Чкалов посмотрел с насмешкой.
— Значит, решил друга прокатить через Арктику, заставив его спать 60 или 70 часов, чтобы свеженьким мог побегать по городам Америки. Ведь я “чистый” истребитель.
— А ты забыл рекордный полет твоего учителя Громова? Он тоже “чистый” истребитель.
Чкалов помрачнел. Я понял, что нужно сделать паузу, чтобы он мог подумать.
И все же зимой 1935/36 года мне удалось завлечь Чкалова на самолет АНТ-25. От полета он был в таком восторге:
— В компанию вашу вступаю, но верховодить не берусь.
Мы пошли к начальнику штаба дальних перелетов Василию Ивановичу Чекалову. Василий Иванович спросил:
— Ну, как тебе, Валерий Павлович, понравилась наша старушенция?
— Не гневи бога, Василий Иванович, самолет АНТ-25 — чудо!
И мы написали письмо в ЦК ВКП(б). Валерий передал его члену Политбюро, наркому тяжелой промышленности, председателю Правительственного комитета по дальним перелетам Г.К. Орджоникидзе, который очень любил Чкалова. Но И.В. Сталин, не отрицая важности полета через полюс в Америку, неожиданно сказал:
— Сегодня нам нужен беспосадочный полет из Москвы в Петропавловск-на-Камчатке.
В связи с тем, что до Камчатки дальность значительно меньше, чем может пролететь АНТ-25, мы убедили правительство утвердить нам маршрут: Москва — о. Виктория — Земля Франца-Иосифа — Северная Земля — бухта Тикси — Петропавловск-на-Камчатке — Охотское море — о. Сахалин — Николаевск-на-Амуре, с посадкой в Хабаровске или Чите.
Много трудностей преодолели в полете 20–22 июля 1936 г. АНТ‑25 и его экипаж, но, перевыполнив правительственное задание, мы все же не смогли преодолеть сильное обледенение, которому подвергся наш самолет в мощном и обширном циклоне над Охотским морем. Чкалов сумел посадить воздушный корабль на клочке земли, по размерам значительно меньше, чем требуется для нормального приземления АНТ-25. Мы сели на гравийную косу в заливе Счастья, на о. Удд, вблизи г. Николаевска-на-Амуре.
С острова самолет взлететь не мог из-за крупных валунов, гальки и сырого песка, в которых колеса шасси утопали. По предложению Маршала Советского Союза Блюхера было решено построить при содействии горкома партии и исполкома Николаевска-на-Амуре деревянную полосу для взлета АНТ-25. Полуось левой стойки с оторванным колесом отремонтировали, и впоследствии оно служило нам верой и правдой.
2 августа 1936 года Чкалов произвел взлет с деревянной полосы и посадку в Хабаровске. Затем для встречи с советскими людьми мы садились в Чите, Красноярске, Омске. Везде нас принимали радостно и восторженно. За совершение полета всех членов экипажа АНТ-25 наградили орденами Ленина, почетными званиями Героев Советского Союза и крупными денежными премиями.
В сентябре по совету М.И. Калинина и А.А. Жданова мы побывали на юге, чтобы встретиться с И.В. Сталиным, находившимся в Сочи. Встреча была теплая, но при обсуждении вопроса о полете в США через Северный полюс он сказал, что для этого необходимо иметь долгосрочный прогноз погоды, а без знания погоды на полюсе нельзя лететь.
Вскоре закончилась перестройка в северном варианте четырехмоторных бомбардировщиков АНТ-6 с надписями “Авиаарктика”. Их приняли известные летчики Молоков, Алексеев, Бабушкин, Водопьянов, Мазурук. 23 марта 1937 года они стартовали на Север. Они были предназначены для экспедиции Шмидта-Водопьянова, перед которой стояла задача высадить на Северном полюсе Папанина, Кренкеля, Федорова и Ширшова.
19 апреля все самолеты достигли о. Рудольфа. 3 мая 1937 года экипаж летчика Головина на АНТ-7 произвел разведку района полюса. Таким образом, первыми русскими летчиками, пролетевшими над Северным полюсом, можно считать экипаж Головина. 21 мая четырехмоторные воздушные корабли АНТ-6 Водопьянова, Молокова, Алексеева и Мазурука успешно высадили папанинцев и выгрузили их имущество. Станция СП-1 начала действовать.
А 25 мая Чкалова, Белякова и меня вызвали в Кремль, к Сталину, где было решено, что наш экипаж на самолете АНТ-25 летит первым через Северный полюс и после посадки в Канаде или в США передает на Родину сведения об особенностях перелета и рекомендации, которые можно будет учесть при подготовке к полету экипажа Громова на таком же самолете и по такому же маршруту.
Но, как и в 1936 году, нас не миновала и в 1937 году предстартовая беда. 7 июня мы наметили полет для проверки вновь установленных пилотажных приборов. Самолет наш стоял в начале взлетной полосы, которую построили в 1934 году специально для АНТ-25.
Валерий Павлович при подходе к самолету тронул меня за плечо и крикнул: “Да куда же несет его нечистая сила? Смотри, Егор, сейчас И-5 врежется в АНТ-25!” Он был прав. Через три секунды планирующий истребитель стукнул колесами по металлическому крылу АНТ-25 и, сделав в воздухе сальто, упал вверх колесами на бетонную полосу. Мы бросились спасать летчика. Вскоре примчались аварийная команда, санитарные и пожарные машины. Пострадавшего умчала “скорая помощь”, а мы с Валерием забрались на правое покалеченное крыло. Около огромной дыры в консольной части крыла уже лежали ведущий инженер Евгений Карлович Стоман и бортмеханик Василий Иванович Бердник.
— Какая-то дьявольщина происходит с этой машиной, — заметил Чкалов. — В прошлом году какой-то разгильдяй после ремонта забыл сверло в шестернях лебедки, и при уборке шасси оборвались троса подъема и выпуска шасси. Садились на левую стойку, повредили узел крепления правой стойки шасси и помяли консоль правого крыла. При посадке на о. Удд оторвалось левое колесо на левой стойке. А сегодня эта растяпа, хотя и большой начальник, вон как разворотил правое крыло.
— Как он, бедняга, не убился, не понимаю… — сказал Стоман, слезая с крыла АНТ-25.
— А таким бедолагам всегда везет, и грехи им частенько прощают… — резко ответил Чкалов.
Пока мы охали да ахали и критиковали виновника происшествия, из Москвы прикатили Туполев и Сухой. Павел Осипович Сухой лег на крыло и долго осматривал и ощупывал поврежденные места правого крыла. Андрей Николаевич сначала сидел на корточках, потом стал на колени, оценивая степень повреждений.
— Павел! Я думаю, кости у самолета целы.
— Мне тоже, Андрей Николаевич, кажется, что истребитель не повредил ланжеронов.
— Не смог потому, что ты сделал крепкие ланжероны…
А.Н. Туполев заключил:
— Хотя пробоина на вид страшна, завтра, Павел Осипович, и ты, Евгений Карлович, организуйте ремонт на месте за двое суток. Заводу я необходимые указания дам.
И, обращаясь к нам, добавил:
— Ну, летчики-перелетчики, вас 9 июня устраивает?
— А мы уж думали — конец, — улыбаясь ответил Чкалов.
Туполев обнял нас:
— Не горюйте, ребята! Сделайте к 15 июня последний контрольный и ловите погоду. Американцы уже вас ждут…
Действительно, АНТ-25 к 15 июня был отремонтирован. На следующий день мы подняли его в последний проверочный полет. Все работало нормально».
Здесь хотелось бы сделать небольшое отступление. Авиационная техника становилась все сложнее, теперь пилотировали самолеты не одиночки, а экипаж. То есть несколько человек с разной подготовкой, уровнем знаний, опыта. Остро встал вопрос о психологической совместимости членов экипажа, взаимозаменяемости в полете, умении быстро и оперативно работать на командира корабля. Для этого нужны были слетанность экипажа, распределение обязанностей в полете. После неудачного полета с Леваневским Байдуков пригласил Чкалова. Конечно, по своей природе Чкалов был лидером, но не подавлял других, а, наоборот, старался, чтобы каждый член экипажа мог раскрыть свои способности в полной мере. Чувство доверия, доброе, но профессиональное отношениe к тем, кто будет сидеть с тобой в одной кабине, и порождают то слитное чувство экипажа, которое в экстремальных случаях способствует успешному завершению полета. Вот за это летчики, да и не только они, любили и боготворили Валерия Павловича Чкалова.
На рассвете 18 июня экипаж Чкалова провожали А.Н. Туполев, Я.И. Алкснис, А.А. Микулин, М.М. Громов и многие друзья и знакомые. В 1 час 05 минут по Гринвичу Чкалов совершил довольно сложный взлет.
Самолет пролетел над поваленным специально для этого случая забором, Байдуков убирал шасси. Перелет начался.
Чкалов, чувствуя, что я еще не ушел на пост штурмана, обернулся и с улыбкой говорит:
— Ну вот, Егорушка, и полетели… Теперь все от нас зависит. — И, помолчав, крикнул: — Слышишь симфонию Александра Микулина?
Байдуков кивнул головой в знак согласия, понимая, что речь идет об исправной работе двигателя АМ-34Р.
«На месте штурмана и радиста я делаю запись в бортовой журнал: “Г. Череповец, высота 1200 метров”, — и слышу свист командира. Прерываю штурманскую работу и пробираюсь к Чкалову.
Валерий говорит мне в левое ухо:
— Лечу, Егор, а сам думаю, почему же нам никто не рассказал, как нужно себя вести среди американцев, что говорить, как держаться?
— Да кто тебя должен учить? — успокаиваю я друга. — Ты же коммунист… Представитель советского народа.
— Это все верно. А вот наркоминдел мог бы посоветовать…
— Сам разберешься не хуже Литвинова. Важно, Валерий, долететь, а там видно будет.
Записав последние измерения в бортовой журнал, я разбудил Белякова и передал ему вахту штурмана-радиста, а сам улегся за спиной Чкалова на шкурах, расстеленных на баке резервного масла.
Командир набрал высоту 2 тыс. м. Вскоре появилась предсказанная Альтовским облачность. Валерий Павлович позвал меня. Я начинаю управлять самолетом, влетаю в облачность с очень скверной температурой — минус 4°. Сразу началось обледенение. Забелели лобовое стекло кабины пилота и передние кромки крыльев. Вскоре началась тряска от разновесности обледеневших лопастей воздушного винта. Бужу командира: “Давай скорей давление на антиобледенитель”.
Чкалов качает насос, я открываю капельник, удары утихают, но хвостовое оперение дает о себе знать — обледеневая, оно раскачивает весь самолет.
Решаем пробиваться вверх. Но еще очень перегруженный корабль с трудом завоевывает каждый метр. На высоте 2500 м показалось тусклое солнце, а еще через 5 минут добрались до “его сиятельства”, лучи которого были приятны не только для членов экипажа, но и для самого АНТ-25.
Солнце и воздушный поток освобождали самолет от ледяных наростов, тряска прекратилась, самолет продолжал свой полет на север.
А впереди уже виднелся циклон. Командир решил заранее набрать высоту 4 тыс. м. Вскоре он передал мне управление самолетом, и я тут же врезался в облака, надеясь, что при температуре наружного воздуха минус 24° обледенения не будет. Однако надежды наши не оправдались. Через полчаса началась сильная тряска, все выступающие части самолета покрылись белесым льдом. Чкалов крикнул мне: “Давай антиобледенитель на винт!”
Я открыл капельник до отказа, в кабине появился запах спирта, и передняя часть самолета перестала трястись. Значит, винт очищен от льда. Мы стали медленно набирать высоту.
Однако хвостовое оперение, где многочисленные стальные расчалки стабилизатора и киля обросли льдом, ходило ходуном, что чувствовалось по ударам и рывкам, передававшимся через штурвал и ножное управление АНТ-25. Мы с Чкаловым думали: подниматься выше или спускаться к земле?
— Нет! Только вверх! Набирай высоту, царапайся, но лезь выше! — кричал командир над самым моим ухом.
Самолет, еще очень перегруженный, одолевал каждый метр высоты с большим трудом, а обледеневший хвост начал раскачивать и трясти весь АНТ-25. 20 минут набирали 150 метров! И в результате вповь видим солнце.
— Вот это да! — восторженно кричит Чкалов и обнимает меня, обхватив сзади руками.
Уже 18 часов летит на север АНТ-25. Много солнца, Беляков часто измеряет его высоту и вращает рамку радиокомпаса, пытаясь поймать сигнал радиомаяка Рудольфа, где сидит на четырехмоторном АНТ-6 Мазурук и несет вахту караульного папанинского лагеря.
В самолете прохладно — минус 6°. В 20.00 (по Гринвичу) я в спальном мешке слышу громкий голос Чкалова:
Торопясь, я запутался в спальных устройствах и, еле освободившись, трогаю за плечо командира. Чкалов доволен.
— Смотри, Егор, прошлогодние знакомцы со своими ледяными колпаками, которые здорово маскируют острова.
Я взглянул на высотомер. 4310 м.
— Зачем, Валерий, держишь такую высоту вместо 3000 метров, как требует график?
— Еще бы повыше следовало забраться, чтобы увидеть раз в жизни такую панораму природной суровой красоты.
Я направился менять Чкалова на вахте. Валерий Павлович пожаловался на боль в сломанной в детстве ноге и ушел к штурману. Командир любил смотреть на его работу и поболтать с ним о жизни.
Между тем погода резко изменилась, нигде ни облачка. Вверху солнце, обрамленное концентрическими кругами спектра. Внизу — величественная картина бесконечного ледяного поля с длинными каналами-трещинами. По поведению компасов стало очевидно, что наш АНТ-25 входил в самый сложный район перелета, где господином положения является Северный полюс. Наступило 19 июня. Летим только сутки, а устали основательно. Кажется, что мы в полете более месяца. Может, эта усталость из-за отсутствия аппетита и кислородного голодания?
С наступлением нового дня я сдал вахту командиру, попил холодной воды и подсел к штурману.
— Как, Саша, полюс скоро?
— Сильные встречные ветры. Над полюсом будем не ранее пяти-шести часов, — ответил Беляков и уткнулся в кислородную маску.
Меня позвал Чкалов и попросил подкачать масло в рабочий бак мотора. На высоте 4200 м эта физическая нагрузка становится чувствительной, поэтому после конца работы я вынужден был подышать кислородом. Между тем Чкалов заметил справа очередной циклон и стал уклоняться от него влево.
А у Белякова в это время что-то случилось с радиостанцией. По всем приборам она исправна, но приема нет. Он сменил все лампы, но радиостанция ничего не принимает. Пока я дремал, Валерий Павлович, обойдя циклон, взял курс к полюсу, ведя самолет по СУК-4, как мы для солидности назвали примитивные солнечные часы.
Обходом циклона командир сохранил небольшие остатки антиобледенительной жидкости на винт, которые, возможно, потребуются в критические минуты перелета.
В 3 часа 25 минут 19 июня Чкалов попросил меня сменить его. Заглянув к Белякову, узнал, что до полюса остается совсем немного. Валерий Павлович предупредил: “Компасные стрелки качаются, вертятся, танцуют и дрожат. Это просто какие-то алкоголики, абсолютно не способные держать себя солидно”.
— Теперь, Валериан, мы познаем чудеса мира, называемого Центральным арктическим районом. Магнитные компаса не работают, верхняя кромка облачности значительно превышает три‑пять километров, это больше, чем предполагали. И я уверен, что мы дурака сваляли, взяв мало кислорода.
— Нужно об этом сказать Громову, чтобы им было легче.
Чкалов уснул, а я взялся за пилотирование АНТ-25. Северный полюс прошли в 4 часа на высоте 4150 м. Стрелка магнитного компаса дрожит, то мечется из стороны в сторону, то крутится, словно исполняя вальс.
Судя по тому, как крепко спит командир, можно было сказать, что организм человека вблизи полюса не испытывает никаких изменений. Валерий даже не шевельнулся. От этого его безразличия и у меня стало пропадать ощущение торжественности, и я, грешным делом, без восторга стал думать об исследователях этого злосчастного полюса, которые за последние два столетия внушали нам столько страхов. Взглянув вниз, мы с Сашей с большой теплотой вспоминали четырех советских полярников, которые трудились на благо Родины и мировой науки на станции СП-1.
Штурман передал по радио Папанину, Кренкелю, Федорову и Ширшову наш привет, низкий поклон и огромное спасибо за те сообщения с полюса, которые позволили Центру разрешить нашей тройке полет. АНТ-25 приближался к магнитному Северному полюсу. Впервые в истории мы должны были перелететь через этот “полюс недоступности”. Теперь самый примитивный СУК-4 с его штырем, похожим на обычный гвоздь, становился “гвоздем” всего полета на самом трудном его участке.
Штурману полюс доставил много хлопот. 40 минут потребовалось на перевод СУК на 123‑й меридиан, ведущий к западному побережью США. Штурман потребовал от меня самого серьезного отношения к тому самому штырю, тень от которого может указать нам путь.
Справа вижу циклон. В 6 часов бужу Чкалова. Встав, он идет к штурману. Беляков сообщил, что полюс “проехали” два часа назад. Валерий рад, смеется.
— Что же вы, черти, не разбудили?
— Пожалели… чего там было смотреть.
— Нужно, Егор, дать телеграмму о проходе пупа Земли.
— А ты напиши текст и прикажи передать его, — посоветовал я другу.
Чкалов ушел к Белякову, взял у штурмана блокнот и стал быстро писать. Много раз мял в комки свое творчество, наконец передал Белякову две страницы текста.
Тот невозмутимо прочитал и все восторги Чкалова превратил в краткое донесение, записав его в радиожурнал:
“Москва, Кремль. Сталину. Полюс позади. Идем над полюсом недоступности. Полны желания выполнить Ваше задание. Экипаж чувствует себя хорошо. Привет,
Чкалов, Байдуков, Беляков”.
Уже меняя меня на пилотском кресле, командир пожаловался: “Сухарь твой Сашка. Выбросил всю лирику человеческой души. С нашими фамилиями 22 слова пропустил профессор”.
В 9.40, преодолевая навалившуюся усталость, я полез в первую кабину сменить Чкалова, у которого от высоты, длительной работы и кислородного голодания так сводит ногу, что он не может больше усидеть на пилотском месте. А это означает, что rpафик вахт на корабле сломан окончательно и штурману Белякову придется еще долго работать без отдыха, учитывая, что мы преодолеваем самый сложный участок намеченного маршрута.
Смена летчиков происходит с затруднениями — уж слишком тесна кабина, — и поэтому на высоте после полутора суток непрерывного полета напряжение настолько большое, что сердце стучит и подсказывает: “Подыши кислородом!” Я натягиваю маску и откручиваю вентиль кислородного прибора. Сразу становится легче, пульс уменьшается.
Командир после смены подкачал масло, но у него закружилась голова, он бросился к кислородной маске и, словно провинившийся, бросал взгляд то на Сашу, то на меня. В 10 часов 45 минут потребовалось переключить питание бензином на крыльевые отсеки. Эта операция была настолько тяжела, что даже Чкалов выбрался из крыла бледный, как полотно. Я ему крикнул:
— Дыши кислородом! — и протянул свою маску.
Валерий, сделав несколько глубоких вдохов, сказал: “Еще неизвестно, как придется над Кордильерами ночью, дорогуша… Там кислород обязательно понадобится”.
Я хотел было тоже отключить кран, но Чкалов сурово отрезал:
— Вот этого уже не допущу! — и, открыв вентиль до отказа, пристроил на моем лице маску. — А Сашка держится! — крикнул он мне в ухо.
— Но вижу, что Чапаю приходится туговато. — Белякова мы называли Чапаем в связи с его службой в Чапаевской дивизии.
Чкалов прилег. Беляков прислал записку: “Идем с попутным ветром, скорость 200 километров в час”. Приятные сведения. Может быть, быстрее проскочим циклон.
Беляков разбудил командира, и они вдвоем, забравшись на резервный маслобак, переглядываясь через мое сиденье — один слева, другой справа, — стали думать, какой дать мне совет.
— Иди, Егор, прямо в пекло, тебе не привыкать! А что надули нас некоторые наши ученые, мол, верхняя кромка облаков в Арктике не превышает 3–5 километров, так мы же еще в 1936 году почувствовали, как неверно такое представление.
Беляков уточнил курс, и мы врезались в темные шевелящиеся пары жидкости с температурой минус 30°. Наш АНТ-25, вздрагивая от сильных восходящих и нисходящих потоков циклонической массы, стал терять высоту.
Чкалов и Беляков, по очереди пользуясь одной кислородной маской, не отходили от меня, понимая, что от этого “слепого” полета зависит многое. Мы боялись, конечно, обледенения и напряженно глядели на кромки крыльев, ожидая очередного приступа слепой стихии. Самолет швыряло, словно щепку, я еле справлялся с полетом вслепую, покрылся потом от физической нагрузки.
Через некоторое время, разбирая трагический полет Леваневского, Байдуков не раз вспомнит эти минуты, когда минуты для экипажа кажутся часами. Уж он-то знал, что многие катастрофы происходили из-за обледенения самолета, когда машина становилась куском льда и, бывало, разламывалась в воздухе на части.
— Нельзя дальше так лететь, — с трудом прокричал мне Чкалов. Я и сам видел, что за час полета образовался толстый слой льда, который ухудшает профиль крыла и сильно перегружает самолет.
— Пойдем вниз! — крикнул я друзьям и решительно убавил мощность мотору. Ничего не поделаешь, обледенение заставило уходить вниз с высоты 5750 м еще и потому, что антиобледенительная жидкость для винта была вся израсходована. Я сбавил обороты до минимума и перевел АНТ-25 в крутое планирование, не подозревая, что делаю грубую ошибку, последствия которой чуть не оказались роковыми для всего экипажа. Я думал, что при этом режиме работы двигателя будет достаточно тепла выхлопных газов для подогрева конца дренажа водяной системы охлаждения мотора.
На самом деле конец пароотводной трубки прихватил мороз, и система водяного охлаждения превратилась в замкнутый контур. На высоте 3150 м я выскочил из облаков и, увеличив обороты мотору, перевел АНТ-25 в горизонтальный режим, надеясь, что при нолевой температуре самолет быстро освободится от опасного льда. Но эти надежды мгновенно улетучились. Обледеневшее стекло кабины летчика вдруг обдало большим количеством воды, которая быстро превратилась в лед. Но откуда вода? Что показывает водомер? Неужели лопнул расширительный бачок системы водяного охлаждения?
Я закричал во всю мочь, чтобы мне дали финку. Командир подскочил и подал охотничий нож. Через боковую форточку я очистил небольшой кусочек поверхности лобового стекла кабины пилота и, к своему ужасу, увидел, что водомерный штырь (“чертик”) скрылся. А это означает, что головки цилиндров мотора частично оголены и двигатель может заклинить в ближайшее время, если не выключить зажигание.
Я, сбавив обороты мотора, стал бешено работать ручным насосом, чтобы заполнить водяную систему. Но помпа не качала. Воды в резервном водяном бачке, очевидно, не было. Беляков встал со своего места, открутил винт бачка запасной воды и обнаружил, что он уже пуст. Чкалов кинулся к баулам с пресной водой, но они промерзли, и только небольшое количество жидкости оказалось в середине сосудов. Эти незамерзшие остатки слили в бачок, помпа по-прежнему не работала, хотя я качал интенсивно и резко.
Вдруг мне пришла в голову мысль использовать резиновые шары-пилоты, куда каждый из троих сливал свою мочу. Это требовал наш милый доктор Калмыков, утверждая, что ее нужно сберечь для анализов после полета. Я крикнул командиру, и он вместе с Сашей привнесли эти шары-пилоты и все слили в бак. Ручной насос стал туго закачивать жидкость.
Самолет постепенно планировал в зоне “полюса неприступности”, освобождаясь от льда. На высоте 1500 м я увидел красный “чертик”, что говорило о полностью заполненной системе охлаждения жидкостью.
Беляков сообщил мне, что кислорода осталось в запасе на 1 час. Что делать? Зову командира и штурмана. Обсуждаем дальнейшие действия. Беляков принес карту со вторым вариантом маршрута, который был разработан нами до вылета. Согласно этому варианту, следовало немедленно повернуть вправо, лететь поперек Скалистых гор, чтобы достичь Тихого океана до наступления ночи.
— Только так, Егор! — говорит бледный, усталый Валерий.
— А мы с Сашей ляжем, чтобы все остатки кислорода тебе… Понял?
— Да вытерпите вы? Может, сядем в Канаде?
— Ты за нас не беспокойся! Давай разворачивай к Тихому…
Вспоминаем слова Сталина: “Не гоняйтесь за рекордами! Важно пройти всю Арктику через полюс и спокойно сесть, если возможно, в США или Канаде”».
Они сели в Америке на военном аэродроме Портленда, и с этого момента их имена стали рядом с именами Нансена, Амундсена, Стефансона, Линдберга, Берга, Поста, Хэтти, Вилкинса, Кларенса, Чемберлина, Амалии Эрхард и других.
Тайна гибели экипажа Леваневского
Вслед за экипажем Чкалова через несколько дней в Америку полетел экипаж Громова. Как и первый полет, он завершился блестяще, весь мир рукоплескал русским летчикам. Эти успехи не давали покоя автору идеи полетов через Северный полюс Леваневскому. У него оставался шанс доказать всем, что кратчайший путь через Северный полюс возможен не только для спортивных рекордов, но и для коммерческих полетов. К его голосу прислушивались, он был не только Героем Советского Союза, но и Героем Америки (в 1933 году Леваневский спас американского летчика Джимми Маттерна, потерпевшего аварию на Чукотке при совершении кругосветного перелета. А в 1936 году он вместе сo штурманом Виктором Левченко совершил на американском самолете перелет Лос-Анджелес — Москва). Сама идея Сталину понравилась. Во-первых, такой полет показал бы миру возможности советской авиации и продемонстрировал возрастающий оборонный потенциал Советской России. По сути, мотивы этого перелета очень напоминали мотивы, которыми руководствовалось cоветское правительство давая добро на плавание «Челюскина»: Северный полюс покорен и теперь через него можно летать в Америку, как на Нижегородскую ярмарку.
Когда Чкалова спросили о том, как он решился лететь на одном двигателе, то он ответил:
— Риск такого полета составлял 100 процентов, но на четырех двигателях он будет составлять 400 процентов.
Несмотря на заключение О.Ю. Шмидта о вероятности удачи перелета через полюс, на сухопутном четырехдвигательном самолете, равной половине, и возможности оказания помощи экипажу в случае аварии, близкой к нулю, подготовка к перелету продолжалась.
Лететь через полюс на купленнoм в Америке гидросамолете «Уолти-1‑А», который Леваневский только что перегнал через Аляску и Сибирь в Москву, не представлялось возможным, и он выбрал четырехмоторный дальний бомбардировщик ДБ-А конструкции В. Болховитинова с моторами А. Микулина М-34РНБ мощностью 850 л.с. Первый полет этого самолета состоялся 2 мая 1935 года. На летных испытаниях было выявлено немало недостатков, и запланированную на 1936 год головную серию по выпуску этих бомбардировщиков заморозили. Вот как восстанавливает хронику событий тех лет, саму подготовку и полет один из составителей книги о Леваневском Евгений Костарев.
«В первых числах июня 1937 года по дороге на завод Байдуков, посоветовавшись с Чкаловым, пригласил Леваневского лететь с ним на АНТ-25 командиром. Самолета у него нет, а он автор идеи перелета через полюс. Но Сигизмунд Александрович, будучи человеком твердым, повторил, что своего решения об отказе от одномоторного самолета он не изменил…
Когда на заводе ему открыли ангар и Сигизмунд увидел самолет, он им залюбовался. Байдуков попросил приехать Болховитинова, сказал, что на машину нашелся “покупатель”.
— В чем дело? — спросил Болховитинов сразу по приезду.
— Дело пустяк, — попросил отшутиться Байдуков. — Герой Советского Союза Леваневский хочет лететь на вашей машине через полюс. Ну, в Америку сразу, наверное, не получится, а на Аляску — точно. А потом через Канаду можно уже и в Штаты.
Болховитинов (да и Байдуков тоже) резко отрицательно отнесся к идее использования единственного ДБ-А, проходящего летные испытания, для трансполярного полета. Это был экспериментальный военный бомбардировщик, совершенно не приспособленный к полетам на Севере. Но Байдуков, помня приказ Ворошилова, тут же позвонил наркому авиационной промышленности М. Кагановичу, обрисовал ситуацию, сказал, что конструктор категорически против. Нарком потребовал к телефону Болховитинова и устроил ему форменный разнос. Стало ясно, что решение наверху уже принято и обратного хода нет. А самолет‑то был экспериментальный. На ДБ-А многое делалось впервые, поэтому и мороки хватало. Трясло все — и крыло, и центроплан, и оперение. Много хлопот доставалось из-за флетнера (пластина на задней кромке руля, помогающая снять нагрузки со штурвала). Крепление двигателей не заладилось из-за слишком жестких моторам. Из-за этого вечно лопались какие-то трубки, текли радиаторы, и механикам частенько приходилось ремонтировать двигатели в полете. А как только двигатели перегревались, отказывали свечи, и летчикам приходилось лететь на трех моторах, попеременно давая отдохнуть четвертому. В ходе летных испытаний не раз возникали аварийные ситуации. Так, 11 марта 1936 г. на высоте 2000 метров из-за прекращения подачи горючего отключились все четыре мотора, и только самообладание и хорошая реакция летчиков, переведших самолет из набора высоты в горизонтальный полет, позволили избежать аварии. 21 мая 1936‑го на 67‑й посадке из-за производственного дефекта подломилась стойка шасси. Эти и другие дефекты оперативно устранялись заводской бригадой. Перечень недостатков ДБ-А состоял из 38 пунктов. Здесь же у ангара Байдуков познакомил Леваневского с ведущим заводским летчиком-испытателем этой машины Кастанаемым, который согласился тут же показать машину в полете. Одетый с иголочки, с внимательным и пристальным взглядом, Леваневский производил впечатление хорошо воспитанного аристократа. Пока шла подготовка к полету, он был очень сдержан и молчалив. Видимо, позиция Болховитинова и Байдукова его огорчала. Кастанаев поднял самолет, набрал высоту, потом спикировал для набора скорости и над аэродромом на небольшой высоте заложил очень крутой вираж — крылья поставил почти перпендикулярно к земле, под углом 90 градусов. Оглушив аэродромный персонал ревом четырех форсированных моторов, он круто пошел вверх. Самолет был пустой, заправленный только для демонстрации. Кастанаеву легко удавались эффективные фигуры, не свойственные для тяжелого бомбардировщика. Наблюдая за полетом, Леваневский преобразился. Никто не ожидал от молчаливого гостя столь бурной реакции. Самолет еще не приземлился, а Леваневский сиял, излучая восторг, и буквально бросился к Болховитинову. “Дайте, дайте мне эту машину! Такое показать американцам! Им это не снилось!” Действительно, машин такого класса у американцев не было. Они еще только начали создавать первую “летающею крепость” — “Боинг-17”. Леваневский знал американскую технику того времени и, когда увидел такой тяжелый и элегантный самолет в воздухе, понял, что этой “новинкой” можно удивить кого угодно. Такой машины, несмотря на ее недостатки, еще не было ни в одной стране. ДБ-А по своим характеристикам, полученным во время заводских испытаний, значительно превосходит ТБ-3 и наиболее близкий к нему зарубежный четырехмоторный бомбардировщик “Фарман-222”.
На следующий день Леваневский был в Кремле. Затем туда вызвали и Болховитинова. Было объявлено, что правительство удовлетворило просьбу Леваневского и разрешило совершить на ДБ-А перелет по маршруту Москва — Северный полюс — Аляска. Самолету присвоили индекс полярной авиации Н-209 и позывной “РЛ” (Реле, т. е. Радио Леваневского)…»
Страна Советов одной из первых в мире начала создавать тяжелые транспортные самолеты. В начале 30‑х гг. ХХ века в небо поднялся четырехмоторный бомбардировщик А.Н. Туполева ТБ-3 (АНТ-6). Цельнометаллический гигант был сделан по передовой для того времени технологии — с обшивкой из гофрированного алюминия, прочность и жесткость которого существенно выше, чем у гладких листов. Но такая обшивка имела существенный недостаток: она резко увеличивала сопротивление за счет большой площади так называемой «смачиваемой» поверхности. «Гофры» значительно снижали дальность и скорость полета. Поэтому с появлением прочного и жесткого дюралюминия представилась возможность создавать тяжелые самолеты нового поколения — с гладкой обшивкой. Одной из первых таких машин стал дальний бомбардировщик, спроектированный конструкторской группой (около 20 человек) Военно-воздушной академии имени Н.Е. Жуковского. Возглавлял этот коллектив талантливый конструктор, начальник кафедры дипломного проектирования, инженер В.Ф. Болховитинов. Сотрудники КБ и заводские летчики знали о подготовке чкаловским и громовским экипажами перелетов на двух туполевских самолетах АНТ-25 через Северный полюс в США. Но это были полеты на завоевания абсолютного рекорда дальности. В КБ Болховитинова возникала идея свершить такой же межконтинентальный перелет на ДБ-А, но уже с коммерческой целью, т. е. с грузом. Во время испытательных полетов удалось установить 4 мировых рекорда. Именно рекорды привлекли к ДБ-А внимание Леваневского. Этот самолет мог стать этапным — вслед за АНТ-25.
Один из руководителей Главсевморпути Н.М. Янсон перед новым, третьим по счету (после триумфа Чкалова и Громова) перелетом через Северный полюс Леваневского написал письмо Сталину с просьбой принять летчика для обстоятельного разговора о будущем полете. В своем письме Янсон дал Сталину развернутую и откровенную характеристику личности Леваневского. Он отметил его высокую профессиональную культуру, осмотрительность, исполнительность, храбрость, силу воли, но подчеркнул и отрицательные качества Леваневского: чрезмерное упрямство, импульсивность, огромное самолюбие — черта, опасная для летчика, особенно полярного. В своей профессии Леваневский был незаурядным, активным, решительным и не склонным к сантиментам летчиком, всегда находившим выход из любого положения. Ему принадлежала идея всего предприятия. Полет через полюс стал для него делом чести, смыслом жизни, и он решил добиться его любыми способами. Когда в 1935 г. не получился первый разрекламированный перелет через полюс на АНТ-25, он, видимо, сумел убедить Сталина, что второй будет успешным наверняка. Сталин, как политик, отлично понимал, что герои цветут, питаясь кислородом популярности и всенародной любви. Неудачу и опалу они переносят крайне мучительно. Леваневский долго казнил себя за поспешное решение повернуть назад в 1935 г. Исхудал, глаза ввалились. Щадя самолюбие Леваневского, Сталин разрешил ему повторить перелет через полюс на другом самолете. Сталин ему симпатизировал — Леваневский был его любимым летчиком. Поэтому Сталин опять всячески способствовал Леваневскому, хотя поначалу и возражал против нового перелета в 1937 году — по мнению вождя, не следовало показывать американцам новый советский бомбардировщик. Возможно, Сталин отдавал должное былым заслугам Леваневского во время Гражданской войны и разрешил потом ему взять любой самолет. Пилоту пообещали, что он полетит третьим после Чкалова и Громова. С 1933 г. по август 1937 г. Леваневский совершил больше всех межконтинентальных перелетов. Четыре раза летал между Чукоткой и Аляской — над Беринговым морем — удачно, один — через полюс — неудачно. Теперь ему предстояло лететь через полюс второй раз. Он приземлялся и взлетал в необитаемых местах Аляски, Канадской Арктики, советского арктического побережья. Он, кстати, стал прототипом героя романа В. Каверина «Два капитана» — Сани Григорьева. Кроме авиации Леваневский любил езду на мотоцикле, охоту, кинооператорство, рыбную ловлю, книги и музыку. Вторым пилотом был назначен майор Н.Г. Кастанаев, в недавнем прошлом летчик-испытатель НИИ ВВС РККА. Кастанаев мечтал совершить на ДБ-А перелет по маршруту Москва — Хабаровск без посадки. Но Леваневский опередил его, предложив полететь через Северный полюс на Аляску. Кастанаев сразу же согласился и ради этого даже смирился с имевшимися дефектами конструкции самолета ДБ-А, старался не замечать их. Видимо, это и послужило причиной того, что Кастанаев в отчете по заводским испытаниям основным недостатком выделил плохой обзор из кабины летчиков. Николай Кастанаев был невероятно силен, любой скульптор с удовольствием взялся бы лепить с него Геркулеса: ему не пришлось бы использовать силу воображения, а оставалось просто копировать. Между тем, по словам самого Николая, он никогда не занимался физкультурой и спортом. Но после первого полета в Мелитополь Леваневский изменил свое отношение к Кастанаеву.
— Он боится летать в облaках, — говорил он о своем втором пилоте. — Старательно обходит каждое облако. Нет, это не то. Но другого нет, кто лучше его знает этот самолет.
Штурманом был назначен известный полярник, флаг-штурман авиации Балтфлота и верный друг Леваневского — В.И. Левченко. Он оказал наибольшую помощь конструкторам самолета ДБ-А в установке навигационного оборудования. Был он крепкого сложения, общительный и веселого нрава, любил играть на гитаре и петь украинские песни, которых знал бесчисленное множество.
Кандидатуру бортмеханика Н.Н. Годовикова предложил Кастанаев. Он сказал Болховитинову, что это единственный человек среди заводских работников, который в этой машине изучил все, прекрасно чувствует моторы, мгновенно разбирается в капризных маслосистемах, бензобаках и, если надо, доползет в самое недоступное место. Годовиков же лететь не хотел категорически. Он не стремился ни к славе, ни к орденам. Они у него уже были, да и в США он уже побывал вместе с конструктором Горбуновым в 1934 г. — знакомились с американскими авиазаводами. Но самое главное — он любил свою семью, в которой было 7 детей, по другим данным — 10 детей. Однако отказаться Годовиков не мог — он понимал, что в экипаже будет единственным, кто знает все механизмы самолета и способен выполнить обязанности бортинженера. Что же еще заставило его принять предложение Кастанаева? Все, кто хорошо знал Николая Николаевича, считали, что согласился он только из-за своей скромности и застенчивости. У него не хватило мужества отказаться. Верх взяли ложные опасения: как бы не посчитали за труса.
Вторым бортмехаником был назначен опытный полярник Г.Т. Побежимов. В 30‑х гг. в Арктике он летал с такими летчиками, как В.С. Молоков, М.И. Козлов, А.Д. Алексеев. В июле 1936 г. В.С. Молоков и Г.Т. Побежимов на гидросамолете «Дорнье-Валь» с индексом полярной авиации Н-2 совершили исторический 26 000-километровый перелет по маршруту: Красноярск — Якутск — Охотск — о. Врангеля — Москва — Красноярск. В том же году Побежимов, Леваневский и Чечин — другой авиамеханик — выезжали в США для закупки гидросамолетов. После этого Григория Трофимовича включили в экипаж Н-209. Побежимов — человек, удивительно преданный делу, увлеченный им. Никогда не унывающий, общительный, он располагал к себе открытым, добрым характером. Был он простым и скромным человеком.
Радистом — испытатель радиоаппаратуры для самолетов АНТ‑25 и Н‑209 Л.Л. Кербер. В процессе подготовки вместо Кербера в экипаж позже других был включен один из лучших радистов ВВС инженер НИИ ВВС, воентехник 1‑го ранга Н.Я. Галковский — давний знакомый Леваневского и Левченко по севастопольской школе морских летчиков. Уговаривал Леваневский лететь радистом Кренкеля:
— Чего тебе сидеть с Папаниным на льдине? Тут одни сутки — и сверли дырку в пиджаке для Золотой Звезды.
Вот в этом и проявилось та легкость и пренебрежение к предстоящему полету Леваневского. Подумаешь, двое уже слетали, и трасса не сложнее, чем перелет Москва — Ленинград. Но Кренкель отказался. После того как было принято решение о трансполярном беспосадочном межконтинентальном перелете, началась подготовка самолета и его экипажа. Ответственность за организацию перелета возлагалaсь на наркома оборонной промышленности М.Л. Рухимовича, М.М. Кагановича, Алксниса и Янсона. Рухимович был назначен представителем правительственной комиссии по организации перелета СССР — США. В первой декаде июня он выпустил постановление, в котором говорилось следущее: «Перелет через Северный полюс на самолете конструкции тов. БОЛХОВИТИНОВА совершать на первом экземпляре, как имеющем около 200 часов налета». Было рекомендовано до вылета самолета по маршруту через Северный полюс провести тренировочные полеты внутри Союза. Дефекты, замеченные во время полетов, исправлялись ночью. Такая спешка объяснялась коротким сроком, отведенным на всю подготовку, — 1,5–2 месяца.
Военный бомбардировщик предстояло подготовить для полетов в высоких широтах. Главные разработчики всех заводов получили указания считать задания группы Болховитинова самыми первоочередными. К группе Болховитинова были прикомандированы уполномоченные Глававиапрома и ВВС. С Н-209 сняли стрелковые установки, изменили остекление носовой кабины, в которой размещались штурман и радист, над пилотской кабиной установили астролюк для солнечного указателя курса в виде стеклянной полусферы. Сняли кабину кормового стрелка. В большом бомболюке установили дополнительный бак, вмещающий 2 т горючего, и коммерческий груз. Приборы и радиооборудование на самолете компоновали Черток, Чижов и инженеры Горьковского и Московского радиозаводов. В кабине штурмана освободилось место от прицелов, бомбосбрасывателей, пулемета и переднего стрелка. Было решено, что бортрадист будет находиться здесь вместе со штурманом. Инженеры установили в кабине штурмана вторую радиостанцию, облегченную, без диапазона длинных волн, и оборудовали место радиста. Новая мощная радиостанция «Онега» (по другим данным, «Омега») разместилась в хвостовой части, в специально утепленной и шумозащищенной кабине радиста. Самолет оснастили новыми форсированными двигателями с турбокомпрессами (с наддувом) АМ-34ФРН по 900 л.с., прошедшими двухсотчасовые стендовые испытания.
Вспоминает бывший заместитель А. Туполева, лауреат Ленинской премии, доктор технических наук Леонид Львович Кербер: «…особенно яркая барская натура Сигизмунда Александровича раскрылась в таком эпизоде. Когда мы в Монине занимались подготовкой, возник на первый взгляд простой вопрос: в какие цвета красить самолет? Леваневского с нами еще не было, и его запросили через комиссию по дальним перелетам. Пришел ответ: “В мои цвета”. И все. Без каких-либо разъяснений, как будто всем это было известно. Начались поиски ответа на “архиважный” для дела вопрос, что это за “его цвета”. Через родственников удалось выяснить, что у него есть фамильный герб из двух цветов — красного и синего. Я помню, с какой обстоятельностью и скрупулезностью готовились машины для Чкалова и Громова, какая борьба шла за сокращение веса. А здесь пришлось перекрашивать весь самолет. Причем красный и синий цвета легли на старую краску военного образца — сдирать ее не было времени. Только эти “малярные” работы дали двести лишних киллограмов…»
Но, по воспоминаниям Героя Советского Союза генерал — полковника авиации Г.Ф. Байдукова, Николай Кастанаев совершенно не умел летать «вслепую». В грозовых фронтах и плотной облачности он пилотировал очень неважно. Но ведь скоро Кастанаев полетит через Северный полюс в Америку, и на этом пути ясного неба не будет…
Леваневский долго вырабатывал маршрут полета. Остановился на следующем варианте: Щелково — Архангельск — Баренцево море. Рудольфа (Земля Франца-Иосифа) — географический полюс — вдоль 148‑го меридиана пролететь над районом полюса относительной недоступности — Фербэнкс (Аляска, США). В Фербенксе машина должна была дозаправиться и следовать далее в Эдмонотон (Канада) — Чикаго — Нью-Йорк с посадками в Эдмонтоне, Чикаго, и Нью-Йорке. Решение о продолжении полета будет принято после перелета в Фербэнкс. Допускалась и посадка в Торонто.
Испытатели надеялись воспользоваться преимуществом этого самолета в скорости, которое он получил благодаря мощи четырех моторов. К концу испытаний скорость самолета Н-209 в полтора раза превышала скорость АНТ-25, значит, межконтинентальную трассу можно преодолеть быстрее чкаловского и громовского экипажей. Болховитинов высказывал свои соображения по организации будущих коммерческих полетов: «Сократив маршрут на 1000 километров, сделав, например, промежуточную посадку в Архангельске или Амдерме, наш самолет смог бы взять на борт 25 пассажиров за счет части запасов горючего. Значит, недалеко то время, когда начнутся регулярные трансарктические рейсы и первые пассажиры, которые вечером сядут в самолет, через 30 часов опустятся на аэродроме Фербэнкса…”
Конструктор предполагал после перелета улучшить машину: изменив винтомоторную группу, увеличить дальность полета. 31 июля 1937 года было принято очередное постановление Политбюро о перелете экипажа Леваневского на самолете ДБ-А по маршруту Москва — Северный полюс — США. В постановлении говорилось о получении Наркоматом иностранных дел разрешения для полета над странами в соответствии с намеченным маршрутом, об отпуске средств в размере 2 500 000 рублей и иностранной валюте —75 000 долларов.
Аккуратов со всем экипажем самолета Н-169, дежурившим на о. Рудольфа, где была полярная база для охраны дрейфа станции СП-1 и попутно для «охраны» перелета Леваневского, узнали это и сразу дали в Москву радиограмму о том, что полет совершать поздно — время для старта самолета Н-209 выбрано неудачно. Но их не послушали… Слава к тому времени сильно испортила характер Леваневского, он стал нетерпим к чужому мнению. Техсостав на аэродроме его не любил и сторонился. Что делать… Несомненно, Сигизмунд Леваневский был отличным летчиком и опытным полярником, но, по мнению многих «стариков», ему не хватало педантичности, интуиции и летного мастерства Громова. Леваневский это знал, хотя из-за надменного самолюбия не желал в этом признаваться даже самому себе, а своим коллегам говорил, что Громов из той породы людей, которым «всегда везет». Аэродром Леваневский посещает чрезвычайно редко, со всеми участниками будущего перелета держится как бы отчужденно и даже свысока… Во всяком случае, спайка, так необходимая в экипаже вообще, а при выполнении такого ответственного задания особенно, по мнению Годовикова, отсутствовала. Если в чкаловском и громовском самолетах экипажи были дружными, то спаянности экипажа Леваневского во многом мешала высокомерность самого командира. Между Леваневским и экипажем всегда существовала определенная дистанция. Например, во время обеда Леваневский со своим верным штурманом Виктором Левченко всегда сидели за одним столиком, остальные — за другим. За руку он здоровался только со вторым пилотом и тем же штурманом. Детали мелкие, но достаточно красноречивые. Накануне перелета Леваневский был в гостях у Леонида Утесова, и перед уходом они вместе спели популярную в те годы песню:
Лейся, песня, на просторе,
Не скучай, не плачь, жена,
Штурмовать далеко море
Посылает нас страна…
Перед вылетом Леваневский, Кастанаев и Левченко были в ЦК, и там их спрашивали: есть ли какие-нибудь сомнения, все ли готово? Командир доложил, что самолет и экипаж готовы к старту. В Фербэнксе ждали Н-209 с нетерпением. Губернатор Аляски приказал заготовить для советского самолета 10 тонн бензина и горячую встречу. Все население Фербэнкса собиралось прийти на аэродром встречать русских летчиков. Экипаж Леваневского явился на аэродром празднично одетым — Леваневский и Годовиков в галстуках. Сам Леваневский был в черном модном костюме, белой накрахмаленной рубашке в тонкую полоску, на ногах хромовые черные полуботинки. Высокий, голубоглазый, большелобый, красивый и немногословный человек, который очень нравился женщинам… Меховая одежда была погружена про запас. Еще в 1935 году изготовили и испытали несколько вариантов теплого летного обмундирования. Выбирали такое, чтобы в нем не замерзать в Арктике, чтобы оно легко снималось, было удобно в работе и одновременно элегантно. Остановились на таком комплекте: комбинированный кожаный костюм — брюки и куртка из тонкой кожи коричневого цвета с шелковой подкладкой, а для утепления между подкладкой и кожей имелась прокладка из гагачьего пуха; кожаный шлем с наушниками, с тонким слоем меха, под который надевался тонкий шелковый подшлемник; две пары перчаток — обычные шерстяные и кожаные меховые с крагами. Под кожаный костюм вместо военного обмундирования предусмотрели штатские костюмы, на ноги — коричневые или черные полуботинки, заказанные в ГУМе, а поверх них — кожаные боты с цигейковым мехом и с застежкой на молнии (унты).
Такой комплект был сравнительно легким и очень теплым. Он не стеснял движений, а если становилось жарко, летчик мог легко снять куртку, кожаные брюки и кожаные, с мехом, боты. Молодые девушки преподнесли летчикам цветы. Коммерческий груз состоял из дорогой сибирской пушнины. Он был упакован в мешки из прорезиненной ткани и нестандартные герметические банки. Никаких ящиков с выжженными надписями и бочек с бензином на борту не было. Много груза взял Леваневский не для коммерческих целей, а для раздачи американскому народу в виде подарков и сувениров русских умельцев, которые американцы, как знал Леваневский, обожают. Туда входили: деревянная лаковая посуда, ковши, шкатулки, бочонок с черной осетровой икрой, почта — около 200 писем с прекрасными марками, комплекты московских газет. Погрузили в самолет и чемоданчики с личными вещами, документами и деньгами. Также считают, что на борту самолета находилcя секретный государственный груз — золото, которое предназначалось для продажи в Америке, и 7 почтовых марок — каждая из которых сегодня оценивается в 1 миллион долларов США. На сегодня таковых осталось всего 3 экземпляра в мире. Предполагается, что в личных вещах Леваневского могли находиться первые почтовые марки с изображением первых Героев Советского Союза. На одной из них — изображение самого Леваневского, участвовавшего в спасении экспедиции челюскинцев.
Члены экипажа Н-209 еще раз придирчиво осмотрели самолет, снаряжение и грузы с целью отказаться от всего лишнего, чтобы иметь возможность заправить больше горючего. Сократили даже аварийный запас продовольствия с 60 дней до 45 (30 мешков по 6 кг), взяли только четыре меховых спальных мешка, хотя должны были шесть, но заправили лишнюю сотню литров горючего. Видимо, Леваневский надеялся не на спасателей, а на себя. На случай аварийной посадки в океане в фюзеляж поместили надуваемые воздухом матерчатые мешки. Самолет накатывали на весы-динанометры: экипаж со всем снаряжением тянул на полторы тонны, а взлетный вес самолета переваливал за допустимый предел — 35 тонн.
За два часа до отлета к Леваневскому подошел молодой чекист с письменным приказом наркома внутренних дел СССР Н.И. Ежова передать жене президента США Ф. Рузвельта, Элеоноре, подарок И.В. Сталина — две шубы и банку черной икры. Гостинцы были упакованы в большую опечатанную картонную коробку, которую принял и погрузил в кабину самолета штурман Виктор Левченко.
Перед стартом Леваневский сказал друзьям, что в этом перелете возвращаться назад не будет, как это было в 1935 году, а пойдет до конца. Внешне он выглядел совершенно спокойным, смеялся, улыбался, шутил, крепко жал всем руки, от души обнимался, был в прекрасном настроении, что с ним случалось редко. Только близко знавшие его люди видели, каких усилий ему стоило внешнее спокойствие. В настроении же членов экипажа чувствовались какая-то подавленность и тревога, какая-то обреченность. Почти у всех были невеселые лица. Кастанаев примерял новые ботинки и приговаривал: «Будет, в чем по льду от медведей бегать!» Он прекрасно знал обо всех изъянах конструкции самолета: его неустойчивость, моторы, на которые нельзя положиться…
— Прощай, Егор, — сказал Виктор Левченко, протягивая руку Байдукову. — Прощай навсегда. Вот если бы ты с нами был, тогда бы еще…
Николай Кастанаев — то же самое:
— Знаешь, если честно — уверенности никакой нет. Мало тренировались.
— Вы все варианты отрабатывали с моторами на случай отказа? — спросил его Байдуков.
— А как же Леваневский?
— Да мы его почти не видели. Он в последний момент появился. Дам ему провозной до Америки…
Николай Николаевич Годовиков — старейший и опытный механик авиационного завода имени Горбунова, где строился ДБ-А, — обнял Байдукова и поцеловал в щеку:
— Прощай, Егор, наверное, больше не увидимся…
— Да ты что?! — пытается его подбодрить Байдуков.
— Столько детей наделал, а теперь чушь порешь!
Курганову же Леваневский, прощаясь, тихо сказал:
— Вот вместо вас летит таинственная коробка, — напоминая о посылке энкавэдешника.
А бортрадист Галковский своим знакомым сказал, что летит на смерть…
У всех летчиков сильно развита интуиция. Экипаж чувствовал предполетную гонку, недостаточную подготовку к трудному перелету и понимал весь риск этого предприятия. Знал ли экипаж о предстоящих трудностях? Несомненно. Из шести участников перелета — четверо были ветеранами Арктики. «Шарика была, шарика нету», — сказал свою любимую поговорку Годовиков и, пожав руку Чертоку, стал подниматься в самолет. «До свидания, счастливо Николай Николаевич!» крикнул Черток. Но Годовиков махнул рукой, отвернулся и исчез в фюзеляже. Потом неожиданно появился в темном проеме входного люка и, крикнув: «Прощай, Борис, шарика нету!» и скрылся окончательно. Он был, по-видимому, убежден в неудачном исходе перелета. Он знал, что самолет экспериментальный и с ним были совершенно не знакомы четверо из шести членов экипажа. Более того, Леваневский появился только под занавес тренировочных полетов. В своих редких полетах на Н-209 Леваневский ни разу не взлетал с полным весом. Тренировочный полет он совершил к… Азовскому морю. Не в Архангельск, не к Новой Земле, а… на юг. Н-209 он знал плохо, у него не было необходимого опыта пилотирования таких тяжелых аппаратов. На что он надеялся? Видимо, на свое бесспорное мастерство, ведь для летчика любой полет связан с риском — это его работа, поэтому и не вникал в премудрости подготовки. А она была стремительной, непродуманной, бессистемной, очень похожей на штурмовщину. Сам Леваневский был очень недоволен ходом подготовки. Все ему не нравилось. Да и впрямь что-то не ладилось. Шалили моторы, летели патрубки. Он приезжал, жаловался Мехлису, ругал на все корки Туполева… Что же касается бортмеханика Григория Трофимовича Побежимова, несмотря на его опыт и профессионализм, он никогда не имел дела с моторами АМ-34ФРН, которые стояли на самолете Н-209. Кастанаев не умел пилотировать в облаках и в дальних перелетах ранее участия никогда не принимал, у Левченко с Галковским что-то не заладилось с методикой ориентации… А лететь-то предстояло тысячи километров над безлюдным, почти не исследованным пространством и на экспериментальном самолете. Когда В.П. Чкалов уже после аварии Н-209 узнал о настроении экипажа перед стартом, он рассвирепел и набросился на Байдукова за то, что тот не позвонил Сталину и не настоял на отмене полета…
А пока все ждут старта самолета. Возбужденный и счастливый Леваневский прощается с Байдуковым, Самойловичем и последним по приставной металлической лесенке поднимается в самолет. Но, заняв свое место за штурвалом, мрачнеет и вздыхает. Захлопывается входной люк. Болховитинов договорился заранее с летчиками, что поднимать и вести самолет первые часы будет второй пилот Кастанаев, поэтому за штурвал на командирское место сел он. Рядом с ним на правом сиденье — Леваневский. Все правильно: Кастанаев лучше знал машину, а удачный старт — половина успеха. В момент взлета Н-209 непосредственные участники его подготовки воентехник А. Торубанов и Б. Черток вдруг ясно увидели, как правый мотор самолета задымил.
Н-209 шел вверх над лесом, оставляя дымный след правого крайнего мотора. Медленно набирая высоту, тяжело нагруженная машина взяла курс на север и вскоре скрылась за горизонтом. Так начался третий (после экипажей В. Чкалова и М. Громова) межконтинентальный трансарктический перелет из СССР в США через Северный полюс. Только теперь самолету Н-209 предстояло впервые в истории доставить за океан коммерческий груз. Весь полет был затеян для проверки возможности воздушного международного сообщения через полюс, т. к. это самая кратчайшая трасса между СССР и США. К тому же, это показало бы всему миру, что Северный полюс освоен советскими летчиками на любом типе самолета.
12 августа в районе Северного полюса дул сильный ветер и шел мокрый снег. В.И. Аккуратов, находившийся в то время на острове Рудольфа Земли Франца-Иосифа с экипажем четырехмоторного самолета АНТ-6 «Авиаарктика» (Н-169), свидетельствует:
«К вечеру 12 августа сильно запуржило. Потоки колючего снега с диким, выматывающим душу воем обрушились на остров Рудольфа. Все утонуло в белой мгле, яростном свисте и грохоте ломающихся льдин. Стены полуразрушенной радиорубки, где мы находились, вздрагивали и стонали. Боялись, что они не выдержат бешеного напора ветра и вот-вот рухнут. Стало ясно, что командир Мазурук прилететь к нам не сможет…» Это надвигался мощнейший циклон, зародившийся над Гренландией. По вертикали его плотная облачность, до предела насыщенная кристаллами снега, зарядами электричества и потоками ураганного ветра, достигала высоты 7000 метров и превышала потолок Н-209. Этот циклон выскочил неожиданно, а с Гренландии метеосводок советские полярники, находившиеся на о. Рудольфа, не получали. Циклон следовало обойти стороной, но в этих широтах плохо работают компаса, картушки вращаются и курс можно выдержать только по солнцу, которое, увы, было скрыто непроницаемой облачностью. Леваневский принял решение забраться выше облачности, вывел моторы на полную мощность и перевел самолет в набор высоты, но, жалея моторы, набирал высоту постепенно. Моторы ревут вовсю, но облачность все не кончается. Высота растет с каждой минутой. 3000… 3500…. Становится еще холодней. На высоте около 4500 метров экипаж надел кислородные маски. Это затрудняет движения, и нарастает усталость. Реже стали и радиограммы Галковского. Двигаться и говорить не хотелось. Из-за опасности кислородного голодания командир самолета ведет постоянную проверку и опрос своего экипажа о его самочувствии. Маски, надеваемые всеми членами экипажа, были в те годы далеки от совершенства. От них шли гибкие резиновые трубки к баллону, и стоило согнуть эту трубочку, а тем паче сложить пополам, как в маску переставал поступать кислород. Если человек начинал дремать и это случалось с ним во сне, то через 15–20 минут могла наступить смерть. Поэтому через каждые четверть часа проводился опрос всех членов экипажа. Переносное же кислородное оборудование на борту отсутствовало. Его просто не взяли…
За скупыми строчками радиограмм с борта Н-209 скрывалась напряженная борьба шести человек с пространством и стихией…
«03:16. Метео принял. Ждите 40 минут. Все в порядке».
«03:42. Все в порядке. Ждите».
«04:35. 3 часа 50 минут, долгота 44 градуса 20 минут, широта 74 градуса 50 минут. Слышим оба маяка хорошо. Однако к Рудольфу по маяку идти нельзя. Высокая облачность к востоку от 50‑го меридиана. Идем к земле Александры. Все в порядке. Самочувствие хорошее. Левченко, Галковский».
«04:58. 4 часа 43 минуты, широта 76 градусов 52 минуты, долгота 44 градуса 50 минут. Все в порядке. Левченко, Галковский».
«Я-РЛ. 5 часов 43 минуты. Высота 6000 метров. Температура воздуха –27 градусов (от холода лопается целлулоид). Все в порядке. Левченко».
Работая на полную мощность, моторы вытянули самолет на предельную для него высоту, и Н-209 снова выходит к солнцу. Таким маневром самолет ушел от обледенения, но условия работы экипажа ухудшились — усилился холод. За бортом –27 градусов, внутри самолета — чуть теплее. На этой высоте возрастает нагрузка и на моторы.
«06:44. 6часов 20 минут, широта 79 градусов 13 минут, долгота 51 градус 42 минуты. Перевалили фронт. Идем к Рудольфу по маякам. Как слышите? Все в порядке. Самочувствие хорошее. Левченко, Галковский».
Предполагалось, что о. Рудольфа Н-209 пройдет примерно в 08:00 московского времени, но самолета не было, он запаздывал. На о. Рудольфа непрерывно работал надежный радиомаяк, который можно было найти в любую погоду.
«08:30. Рудольф, я — РЛ. Дайте зону радиомаяка на Север».
«09:15. Идем по маяку. Все в порядке. Самочувствие экипажа хорошее. Галковский».
Эти две радиограммы были приняты на о. Рудольфа радистами Николаем Стромиловым и Борисом Ануфриевым. На о. Рудольфа расположена самая северная полярная станция в мире из находящихся на суше. Эту станцию освоили советские люди летом 1936 года. Земля Франца-Иосифа состоит из более чем 180 островов. Гористый и высокий остров Рудольфа — самый северный остров архипелага и самая северная точка суши СССР (теперь России). До Северного полюса от о. Рудольфа — 900 километров. Год на острове разделяется на 4 своеобразных сезона. С февраля по апрель и с августа по октябрь день и ночь чередуются так же, как и всюду. С мая по июль солнечный диск не опускается за линию горизонта, а с октября по февраль здесь властвует непроглядная тьма. Полярная ночь приносит свирепые бури и метели, длящиеся неделями. Сейчас о. Рудольфа охраняют российские пограничники ФПС при ФСБ РФ.
Полет над маяком экипаж Н-209 определил по изменению слышимости радиосигналов, но из-за воя ветра и пурги на о. Рудольфа полярники не слышали шума моторов Н-209 и не видели самолета. По-видимому, он прошел мимо Рудольфа, где-то стороной. Н-209 отклонился от намеченного курса. После прохождения 82‑го градуса северной широты у самолета стали ненадежно работать магнитный и гиромагнитный компасы. Как только появляется возможность опуститься ниже, экипаж тут же ее использует.
«11 часов 50 минут. По пути к полюсу в зоне маяка. Высота полета 5400 метров. Материальная часть работает отлично. Температура воздуха -28 градусов. Все в порядке. Самочувствие экипажа хорошее. Как меня слышите? Галковский».
Позади Земля Франца-Иосифа. Впереди Северный полюс. Их непрерывно слушают радисты полярных станций советской Арктики, ледоколов и уже начали принимать на Аляске. Но облачность повышается, и самолет через 42 минуты вновь поднимается на предельную высоту.
«12:32. Я — РЛ. Широта 87 градусов 55 минут, долгота 58 градусов 00 минут. Идем за облаками, пересекаем фронты. Высота 6000 метров, имеем встречные ветры. Все в порядке. Материальная часть работает отлично. Самочувствие хорошее. 12 часов 32 минуты. Левченко, Галковский».
Получив эту радиограмму, Болховитинов разбудил дремавшего в штабе перелета Тайца, и они вместе, достав линейки, начали считать, сколько будет израсходовано горючего, если весь путь пойдет на высоте 6000 метров при встречном ветре. На высоте 6000 метров очень холодно, температура за бортом около –40 градусов. Кабина самолета быстро промерзает. Руки на штурвале даже в меховых перчатках коченеют. Стекла покрываются толстым слоем инея, в палец толщиной. Делается очень темно, и летчикам трудно определить пространственное положение. Все внимание приборам. Встречный ветер усилился и перешел в ураганный. Один за другим, как морские волны, набегают на самолет атмосферные фронты. Путевая скорость падает с каждым часом полета. По мере приближения Н-209 к вершине планеты путевая скорость уменьшилась из-за нарастания встречных ветров с 220 до 175 км/час. Скорость ветра на высотах 4–6 километров составляла почти 90 км/час (примерно 25 метров в секунду). Севернее о. Рудольфа стрелки компасов «гуляли» по шкале, отклоняясь на 60–90 градусов. Левченко ведет самолет по солнечному указателю курса. При подходе самолета к Северному полюсу слышимость радиостанции Москвы резко упала. С трудом прослушивались сигналы этой радиостанции. 12–13 августа 1937 года вся центральная часть Арктики была охвачена очень мощным циклоном, центр которого находился примерно в 300 километрах от полюса. Бортмеханики Н-209 следят за режимом работы моторов и снимают показания бензиномеров. Задача у них не легкая: получить, возможно, большую мощность при возможно меньшем расходе горючего. До полюса Н-209 оставалось 223 километра. Леваневский летит очень медленно. Встречный ветер гасит скорость. Но вот радист Галковский передает через 19 часов 25 минут после вылета радиограмму № 18:
«13 часов 40 минут. Пролетаем полюс. Достался он нам трудно. Начиная от середины Баренцева моря, все время мощная облачность. Высота 6000 метров, температура –35 градусов. Стекла кабины покрыты изморозью. Сильный встречный ветер. Сообщите погоду по ту сторону полюса. Все в порядке» (подписал весь экипаж.)
Текст той же радиограммы:
«Пролетаем полюс. От середины Баренцева моря все время сплошная облачность. Высота 6100 метров, температура –35 градусов. Стекла кабины покрыты изморозью. Ветер местами 100 км/час. Сообщите погоду в США. Все в порядке».
Кренкель зафиксировал прохождение полюса самолетом Н-209, и все папанинцы, находившиеся в то время на дрейфующей льдине в районе Северного полюса, слышали звук его моторов, но сам самолет не видели.
«Идут! Молодцы, идут вперед!» — с чувством глубокой радости и веры в благополучный исход говорили полярники острова Рудольфа…
А в штабе перелета, получив эту радиограмму, горячо зааплодировали. Находившийся в штабе перелета Б. Черток, когда услышал о минус тридцати пяти градусах, поежился и начал советоваться с товарищами о возможном отказе приборов и охлаждении аккумуляторов. Семен Чижиков и Альшванг подтвердили его опасения. По их мнению, в трубках масломеров, высотомеров, указателей скорости, бензомеров могли образоваться ледяные пробки.
4000 километров Н-209 преодолел за 19 часов 25 минут. Моторы самолета сожгли 10 тонн бензина, на 25 % превысив расчетную норму. Расход топлива составлял 2 кг/км. От полюса до побережья Аляски почти 2100 километров. При благоприятных условиях самолет Н-209 преодолел бы это расстояние примерно за 8 часов. Но ветер вдоль всего запланированного маршрута оказался встречным. Он значительно снизил скорость самолета. Миновав Северный полюс, Леваневский направил машину вдоль 148‑й параллели, в направлении г. Фербэнкса на Аляске. Если до полюса курс Н-209 лежал вверх, на север, то теперь самолет спускался вниз, на юг. Если до этого склонение составляло 25–30 градусов со знаком минус, то за полюсом оно стало равным плюс 150 градусов. Погода на Аляске, как считали синоптики, должна была быть лучше. Но тяжелый самолет попал в жестокий и глубокий циклон. Он летел в очень сложных атмосферных условиях в околополюсном пространстве, над верхним краем высокой сплошной облачности. Но в штабе перелета царило спокойствие, настроение у всех было приподнятым, ведь радиосвязь между командным пунктом и воздушным кораблем сохранялась устойчивой и проводилaсь в соответствии с заранее оговоренным планом. Настораживало лишь то, что, начиная от середины Баренцева моря, самолет шел в условиях сплошной облачности. И вдруг, как гром среди ясного неба, прозвучала радиограмма Галковского, переданная им по микрофону голосом, русской речью, через 52 минуты после прохождения Н-209 полюса (за это время Н-209 преодолел примерно 120–200 километров):
«Аварийная. Высота 6200, отказал правый крайний мотор, снижаемся, входим в облачность, обледеневаем…»
Эту радиограмму приняли только в СССР, американцы и канадцы могли не понять русскую речь. Советские радиопеленгаторы перестали получать сигнал с самолета, когда он был уже за полюсом, примерно на 120–200 километров ближе к Аляске. В штабе перелета все тревожно переглянулись.
Вспоминает генерал-лейтенант в отставке Н.П.Шелинов. Тогда он был помощником начальника связи ВВС и отвечал за радиосвязь в этом перелете:
«Эта радиограмма меня потрясла: гибли люди, мои товарищи. Дежурства я не снимал, продолжал слушать эфир, но ничего достоверного принято не было».
Затем в 14 часов 32 минуты, через 20 часов 17 минут с момента вылета Н-209, с самолета передали, теперь уже ключом (морзянкой), вторую аварийную радиограмму, под номером 19:
«Отказал правый крайний из-за маслосистемы. Высота полета 4600 метров. Идем в сплошных облаках. Очень тяжело. РЛ. Ждите».
Даже на современных самолетах, когда при отказе двигателя флюгируются винты и тем самым уменьшается лобовое сопротивление, полет в облачности в условиях обледенения — непростая задача для экипажа, и сколько было случаев, когда с этой задачей не справлялись. Экипаж Леваневского не имел опыта полетов в таких условиях, более тогo, как мы помним, даже не провел необходимых тренировок при отказе одного или двух двигателей. В полете Звезда Героя — не более, чем значок, тут весь экипаж должен работать как единый организм, когда один устает, другой тут же заменяет его. Было ли это в том полете?
В штабе перелета в Москве тревожная радиограмма была принята так:
«РЛ. 14 часов 32 минуты. Отказал правый крайний мотор из-за неисправности маслосистемы. Идем на трех моторах. Высота полета 4600 метров при сплошной облачности. Галковский».
В Тикси (Якутия) аварийную радиограмму приняли по-другому:
«Отказал правый крайний мотор из-за неисправности маслосистемы. Идем на трех моторах. Очень тяжело. Идем в сплошной облачности. Высота 4600 метров».
На Аляске (начальником радиостанции на мысе Барроу тогда был мистер Морган) аварийная радиограмма с борта Н-209 была принята так:
«…Отказал правый крайний мотор, идем на трех, очень тяжело, сплошные облака. Высота 4600. Снижаемся до 3400. Леваневский».
А на о. Рудольфа радисты Борис Ануфриев и Николай Стромилов приняли ее иначе:
«Я — РЛ, 14 часов 32 минуты. Крайний правый мотор выбыл из строя из-за порчи маслопровода. Высота 4600. Идем в сплошной облачности. Как меня слышите? Ждите. Леваневский».
Условия приема аварийной радиограммы в разных пунктах оказались неодинаковыми: в Арктике радиоволны проходят не так, как в средних широтах. Произошло это и по другим причинам: полученные радиограммы радисты, приняв на слух, записывали карандашом на бумагу по памяти. Кто-то мог что-то не расслышать, не разобрать, перепутать, подзабыть и тому подобное. Либо аварийную радиограмму Галковский передал несколько раз, так как не слышал подтверждений о ее приеме. Но в целом смысл был почти один и тот же. Надо заметить, что без разрешения командира на борту самолета никто из экипажа не имел права передавать в эфир какие-либо радиограммы. Решение о том, что передавать в эфир, а что нет, принимал только командир экипажа — Леваневский.
Как и в полете 1935 годa, Леваневскому опять не везет с масляной системой. Поскольку на ДБ-А стояли весьма надежные двигатели АМ-34ФРН, отлично показавшие себя как на АНТ-6, так и на АНТ-25, то вряд ли дымление, происходящeе на взлете, могло быть вызвано неисправностью поршневой группы: перед стартом все 4 двигателя Н-209, кстати, только что прошедшие обкатку, были проверены, и данные компрессионных замеров показали, что с кольцами и клапанной группой у них все в порядке. Значит, дым мог быть вызван, скорее всего, какой-то иной причиной. Вероятно, трещиной в маслопроводе, в результате чего масло могло попадать на выхлопные патрубки, что и явилось причиной дыма. Это предположение — единственное, которое увязывается с сообщением Леваневского об отказе мотора из-за порчи маслопровода: из-за течи рабочий уровень масла в двигателе непрестанно понижался, что в конце концов привело к заклиниванию двигателя. Существенными дефектами самолета, очевидно, сыгравшими свою роковую роль во время перелета экипажа Леваневского через Северный полюс, были невозможность дозаправки маслобаков в полете изнутри крыла, и то, что при остатке в крайних баках по 60 кг масла оно в моторы не поступало. К тому же маслопроводы боятся вибрации, которая вызывает трещины и течь масла. А потеря масла для самолета — это отказ мотора, ибо без смазки мотор, все его трущиеся детали немедленно выходят из строя. Судя по всему, отказ двигателя № 4 произошел между 14 ч. 20 мин. и 14 ч. 25 мин., а если принять во внимание то, что правый крайний мотор дымил еще при взлете, то получается, что роковая неисправность таилась еще на земле, перед вылетом. Спустился же самолет не по желанию экипажа, а вследствие потери 25 % проектной мощности. От о. Рудольфа, где имелся отличный аэродром и непрерывно работал надежный радиомаяк, Н-209 находился на удалении 1080 км, от Аляски — на удалении 1950 км, от Фербэнкса — на удалении 2250 км. Дальность же полета Н-209 после отказа мотора не могла превысить 2200 км. Тщательно выполненные расчеты показали, что при условии безаварийного полета на трех моторах имелась возможность достичь ближайшего побережья Аляски или Сибири.
По воспоминаниям Байдукова, после прохода полюса было получено странное сообщение: “Невозможно работать в передней кабине. Переходим назад. Левченко, Галковский”. Были эти сообщения или нет, сейчас уже установить невозможно, поскольку архив штаба перелетов был утрачен в 1941 году при эвакуации Наркомата авиационной промышленности в Куйбышев. Что в это время происходило в кабине пилотов?
Современные исследователи прямо говорят о нарушении Леваневским инструкции подачи аварийных радиограмм, что привело к ошибке определения района поиска. И еще, обычно летчики в аварийных ситуациях при полетах над морем или Арктикой, как правило, выбирают место для посадки на своей земле. Непонятно, какая ситуация могла заставить Леваневского поступить иначе. Почему он после отказа мотора не повернул на остров Рудольфа? Там стоял радиомаяк — они нашли бы его в любую погоду. И пусть даже поломали машину, но были бы живы. Но где гарантия, что после посадки на остров Рудольфа и ремонта неисправного двигателя экипажу дадут «добро» на возобновление перелета? А так какая-то, пусть призрачная, но надежда завершить полет в Фербэнксе, была. Поэтому на остров Рудольфа Леваневский не повернул, к тому же, ведь тогда бы он возвращался, а не шел до конца. Упрямство командира увлекло в неизвестность, как самого его, так и пятерых членов его экипажа. Леваневский просто не мог возвращаться, ибо тогда возвращение было бы расценено, в лучшем случае, как трусость и легло бы несмываемым позором, в худшем же случае — невыполнением важного правительственного задания».
Как было сказано выше, экипаж был не слетан, Кастанаев не любил и не умел летать в облаках. В свою очередь, Леваневский мало чем мог помочь ему и, думается, своими действиями вносил в работу экипажа дополнительную нервозность. Почему Галковский и Левченко ушли из кабины пилотов? Это означало, что в экстремальной ситуации Леваневский оставил Кастанаева одного бороться не только со стихией, но и удерживать в полете ставшую после отказа двигателя непослушную машину. В условиях обледенения и полета по приборам это было сделать, ой, как непросто. В любой момент самолет мог завалиться, Кaстaнаев мог потерять пространственное положение. Да мало ли что могло произойти в аварийной ситуации. Здесь оба пилота должны были работать как единое целое, но такого, по всей вероятности, не произошло… Наверняка о ненормальной работе крайнего двигателя экипаж знал еще до пролета полюса. Двигатель перегревался, но Леваневский, боясь, что из штаба перелета могут развернуть самолет, не сообщал об этом. Он помнил о первом неудачном полете, и это обстоятельство не давало принять ему правильное, грамотное решение — прекратить полет. Остальные члены экипажа стали заложниками командира. Все летчики знают, что психологическая совместимость в экипаже — однa из необходимых, а в аварийной ситуации главная состaвляющая благополучного завершения полета. А была ли она в экипаже Леваневского? Одного полета на слетанность, конечно, было мало, чтобы узнать слабые стороны не только машины, но и членов экипажа. Летчики хорошо знают, при благоприятных условиях можно летать месяцами, но так и не узнать, кто сидит с тобой рядом. Лишь экстремальная ситуация может в полной мере раскрыть личные и профессиональные качества членов экипажа. О том, что в экипаже Леваневского было не все в порядке, говорят многие близко знавшие участников перелета. Но на это не обращали внимания, действовали гипноз имени командира и грандиозность предстоящего испытания. Но никто не предполагал, каким оно будет на самом деле.
Участник тех событий Б. Черток вспоминает только об одной (девятнадцатой) радиограмме, после которой Болховитинов согласился на снижение до двух тысяч, поскольку высота 4600 м была предельной для полета на трех моторах. А на двух тысячах полет был возможен даже на двух двигателях. Принял эту радиограмму Галковский или нет — неизвестно, поскольку связь с экипажем прервалась. В дальнейшем принимались отрывочные сообщения, которые никакой ясности не внесли.
Самолет на Аляску не прилетел. На связь тоже не выходил. Советские и американские радисты круглосуточно прослушивали эфир, изредка принимая бессвязные обрывки каких-то радиограмм. Трагедия была очевидной, и первыми на нее отреагировали американцы. Уже 14 августа на поиски Н-209 из Фербэнкса стартовали три самолета. Все они возвратились ни с чем.
В тот же день на севере Канады на арендованном советским полпредством небольшом самолете Р. Рэндалл совершил полет в районе устья реки Маккензи. Местные жители рассказали, что 13 августа слышали звук моторов летевшего за облаками самолета. Он доносился со стороны моря и затих в глубине суши. Возвратившись через несколько дней, Рэндалл пролетел в глубь материка, но ничего не обнаружил. Сразу же после этого Д. Кроссон, пользуясь его сведениями, совершил полет над горным массивом. Также впустую. 23 августа к поискам подключился известный полярный исследователь X. Улкинс. Он прекрасно знал, что продолжительный полет с асимметричной тягой в условиях обледенения невозможен, и считал, что Н-209 следует искать в океане. Почти за семь месяцев в условиях полярной ночи он с экипажем летающей лодки «Соnsolidated», пилотируемой полярным летчиком Кэнноном, налетал 10 000 миль. Безрезультатно.
Заслуженный штурман СССР В. Аккуратов назвал поиски самолета Леваневского «историей о катастрофически потерянном времени». АНТ-6 «Авиаарктика» И. Мазурука, штурманом экипажа которого он был, находился ближе всех к терпящему бедствие самолету Леваневского, поскольку был оставлен на о. Рудольфа для «охраны дрейфа научной станции “Северный полюс-1”». Члены его экипажа заодно являлись спортивными комиссарами по контролю за пролетом экипажей Чкалова, Громова и Леваневского. Получив тревожное сообщение от последнего, они тут же отправили руководству Главсевморпути радиограмму о готовности немедленно вылететь на поиски экипажа самолета Н-209. Но ответ начальника Управления полярной авиации М. Шевелева гласил: «Вылет запрещаем. Ваша задача — обеспечение дрейфа папанинцев».
Отряд Шевелева прибыл на о. Рудольфа 13 сентября — спустя месяц после исчезновения Н-209. Все это время поиски велись лишь американцами, Задковым, Грацианским и легкими самолетами с ледокола «Красин». А Водопьянов смог пролететь по маршруту Леваневского в район его предполагаемой аварии лишь 7 сентября. Но полярная ночь и сложные метеоусловия сделали этот полет безрезультатным. Другая группа самолетов АНТ-6 для ведения поиска в ночных условиях была оборудована прожекторами. Возглавил ее Б. Чухновский, а командирами кораблей, помимо него, были М. Бабушкин, Я. Мошковский и Ф. Фарих. Группу Чухновского постоянно преследовали неудачи. Сам он разбил свой самолет, а на о. Гукера потерпел аварию Бабушкин, получив перелом обеих ног. И лишь весной следующего, 1938 года Мошковский смог совершить полет на Север вдоль нулевого меридиана, но ничего не нашел.
Помимо тяжелых самолетов, на Земле Франца-Иосифа находились два биплана П-5. На них Б. Бицкий и И. Котов совершили два полета на Север, абсолютно бесполезных с поисковой точки зрения. Вскоре Москва поняла бесперспективность дальнейших поисков и отозвала самолеты. На обратном пути под Архангельском самолет Я. Мошковского потерпел катастрофу, в которой погибли командир авиаотряда М. Бабушкин, бортинженер И. Жутовский, механик К. Гурский и врач Е. Россельс. Таким образом, группа Чухновского, совершив лишь три полета, потеряла три машины из четырех. К этим потерям следует добавить раздавленные льдами у побережья Аляски самолеты Задкова и Котюхова. Таковы были результаты поисков, официально прекращенных 13 августа 1938 года.
Впрочем, продолжаются они и сегодня, в том числе и американцами, которые серьезно разрабатывают «аляскинскую» версию. У нас же предпринимались экспедиции в район озера Себян-Кюэль для проверки «якутской» версии, но все пока безрезультатно. Возвращаясь с Себян-Кюэля в августе 1986‑го, на окраине Якутска поисковики разыскали домик бывшего начальника якутской радиостанции Ф.М. Пилясова. Он сообщил, что 13 августа 1937 года принял радиограмму «РЛ»: «Иду на двух, пришлось снизиться, впереди вижу ледяные горы». Почему-то она не вошла в официальные сообщения. Эта радиограмма и координата «83‑й градус», принятая дважды (14 августа 1937‑го радистом Соловьем в Якутске и 30 сентября 1937‑го на пароходе «Батум» в Охотском море), — ключи к разгадке тайны исчезновения самолета Леваневского. Покрытые ледниками горы высотой до 2600 м на широте 83 градуса есть только на острове Элсмир, самом северном из Канадского арктического архипелага.
Экипаж самолета Н-209, судя по его сообщениям, принял единственно возможное в сложившейся ситуации решение: повернуть к ближайшей суше — Канадскому архипелагу — и продолжать полет над островами с возможностью именно приземления (не на лед или на воду), когда кончится топливо или откажут моторы. Составляющая ветра становилась попутной. Второй раз пути назад у Леваневского не было. Ледяные горы оказались препятствием для самолета Леваневского, идущего на двух моторах на «потолке» 2000 м, и он совершил вынужденную посадку на острове Элсмир Канадского архипелага. Посадка самолета Н-209 (посадочная скорость 80 км/ч) там возможна на берегу одного из заливов в северной части острова, скорее всего, самого крупного — залива Мак-Клинток (длина 50 км, ширина 5–6 км), со льда на берег в местах впадения в залив речек или ручьев. Вероятнее, в северной части залива, где дольше держится лед, в районе с координатами 83 градуса СШ, 76 градусов ЗД. Горы Челленжера — безжизненные места.
От Северного полюса до побережья Аляски более двух тысяч километров. До острова Элсмир в Канадском архипелаге — примерно 760 километров, а до ближайшей суши, до самой северной точки Гренландии, мыса Моррис-Джесеп еще меньше — чуть более 720 километров. И этот мыс находится именно на 34‑м градусе западной долготы — может быть, как раз тут и находится загадка цифр радиограммы, услышанных на Аляске. Но, во-первых, такое предположение оценили как почти невероятное еще тогда же, в конце 30‑х годов. Во-вторых, в этом районе уже много лет действует натовская авиабаза Алерт. Надо полагать, что если бы Н-209 совершил вынужденную посадку в указанном районе, то несколько поколений пилотов, летавших над островами Канадского арктического архипелага, в летнее время могли бы заметить с воздуха неизвестный тяжелый самолет, напоминающий «летающую крепость» Б-29 времен Второй мировой войны, и, как заметил в одной из своих статей В.И. Аккуратов, непременно зафиксировали бы свой приоритет в обнаружении исчезнувшего самолета Леваневского. Версия, согласно которой самолет Н-209 не долетел до побережья Аляски считаные мили и упал в море в районе островов Тетис и Спай, выглядит очень правдоподобной, ведь местные жители — эскимосы рассказывали об этом как очевидцы. Но она не согласуется с тем, что после исчезновения самолета Н-209 на его радиоволнах прослушивались неразборчивые сигналы. Мы знаем, что такие же сигналы подавал и потерпевший аварию в Норвежском море в 1928 году гидросамолет «Латам» Руала Амундсена, они тоже были едва слышны, и экипажу «Латама» никто ничем не смог помочь. Многие считают, что сигналы плохой слышимости или работа неисправной рации на волне Н-209 — это свидетельство вынужденной посадки на лед. Вместе с тем в материалах, посвященных поискам самолета Н-209 и его экипажа, имеется масса сведений, исключающих друг друга по достоверности и противоречащих друг другу, — это может отметить каждый. Уверенность в том, что командир экипажа Леваневский вел самолет после прохождения Северного полюса строго по намеченному курсу, слова эскимосов, видевших самолет над морем вблизи аляскинского побережья, и таинственные радиосигналы после исчезновения самолета. Если провести прямую линию от Северного полюса вдоль 148‑го меридиана по намеченному курсу самолета Леваневского, эта линия выйдет на побережье Аляски в районе нынешнего поселка Прадхо-Бэй, вблизи небольшого острова Бартера, получившего известность благодаря статьям о поисках Н-209 в этом районе. А если ее продолжить — вот тут вспоминаются слова полярного летчика И.П. Мазурука о том, что исчезнувшие самолеты всегда обнаруживаются не там, где их разыскивали. Напомним, что самолет Н-209 искали у побережья Аляски, искали в районе предполагаемой посадки на дрейфующих льдах в высоких широтах, искали в Якутии, на Чукотке… Если можно верить словам очевидцев, доходящих до нас в переводе с эскимосского языка на английский и с английского на русский, то мы имеем право предположить, что местные жители окрестностей острова Бартера видели над побережьем самолет, летевший со стороны моря, или, как говорил участник поисков Леваневского, канадский летчик Р. Рэндалл, слышали шум мотора — об упавшем в море самолете эскимосы стали говорить тогда, когда стало ясно, что именно его ищут в этом районе. И теперь посмотрим еще раз на карту Аляски — там поперек курса Н-209 лежит горный хребет Брукс, достигающий в отдельных местах высот почти в 2700 метров. Заметим — трасса самолета Чкалова пролегала в стороне, к востоку от этих гор, над канадской тундрой. Причем как раз по 148‑му меридиану, то есть по известному нам курсу самолета Леваневского, в направлении с юга на север вытянулись долины, образуемые отрогами этого хребта. Такие долины, упирающиеся в горный хребет, в сложных погодных условиях, при тумане и низкой облачности должны были образовать настоящую ловушку для самолета — тем более для самолета с неисправным двигателем, с горючим на пределе, с уставшим экипажем. Тем более, нам известно, что погода на Аляске в день 13 августа 1937 года была исключительно плохая. Без сомнения, для восстановления полной картины можно обратиться к данным американских синоптиков, однако и без них ясно, что плохая погода в этом районе Арктики — это туман и низкая облачность. Вполне могло случиться так, что самолет Н-209, следуя строго по заранее намеченному курсу, мог совершить посадку в горном районе Аляски — там, где его никому не приходило в голову искать. Можно предположить, что минимум полтора месяца экипаж Н-209 ожидал помощи, но там их не искали. Вероятно, с приближением полярной зимы и гибели от холода и голода экипаж предпринял попытку запуска двигателей и взлета, починив маслопровод и устранив возможные повреждения, полученные при посадке. Но на суше самолета Н-209 нет: Арктика хорошо отснята с воздуха и спутников. Вблизи Гренландии в 1946 году найдены доски с выжженной по-русски надписью: «Август 1937 г.». Но, как известно, бочек или других деревянных досок на борту самолета Леваневского не было. На берегу залива Мак-Клинток на месте стоянки Н-209 должно оставаться под снегом или льдом «железо», снятое с борта для облегчения перед взлетом. Возможен какой-то знак. Версию поворота к Канадскому архипелагу и посадки самолета Леваневского на одном из его островов также выдвигали журналист из Магадана Михаил Ильвес и Рональд Ширдаун, полярный летчик из Анкориджа, член клуба исследователей (США). Р. Ширдаун, летая на Ан-2 с Аляски на Шпицберген через остров Элсмир с посадкой на Северном полюсе, считает, что посадка Н-209 на Мак-Клинтоке была возможна. Хотя отсутствие результатов все-таки свидетельствует в пользу третьей версии — о гибели экипажа Н‑209 в дрейфующих льдах. Сторонниками ее являлись X. Уилкинс, М. Громов и В. Аккуратов. Косвенное, но весьма существенное подтверждение тому привел инженер Н. Якубович. Его расчеты показали, что при повышенном расходе масла, которое на четвертом двигателе гнало через кольца цилиндров «в выхлоп», его запаса должно было хватить часов на двадцать полета.
Своими героическими перелетами экипажи Чкалова, Громова и Леваневского доказали, что полеты по наикратчайшему расстоянию через Северный полюс в Америку возможны, что в дальнейшем с развитием авиационной техники и было подтверждено.
Продолжение сверхдальних полетов над Арктикой на какое-то время было прервано войной. Но с началом войны нашим летчикам пришлось уже в боевых условиях летать над «белым безмолвием», отыскивая немецкие подводные лодки, бомбить секретные немецкие метерологические базы, которые они устанавливали в Заполярье, отслеживать и пытаться потопить тяжелый немецкий крейсер «Адмирал Шпеер». Кроме того, наши летчики участвовали в охране арктических конвоев, которые шли из Англии, поставляя нам военную технику, многие из полярных летчиков принимали участие в перегонке американских самолетов, поставляемых по ленд-лизу.
Командир полка АДТ Валентина Гризодубова
Последним из нашумевших довоенных сверхдальних перелетов станет полет женского экипажа самолета «Родина», который, как и случае с челюскинцами и самолетом Леваневского, придется искать и спасать. В тридцатые годы прошлого столетия разыскивать и спасать стало одним из любимых занятий в нашей стране. В этом перелете спасать пришлось женщин. Тут уж, как говорится, мы за ценой не постоим. За тот перелет Валентина Степановна Гризодубова — первая из женщин — была удостоена звания Героя Советского Союза. Вместе с ней этого же звания были удостоены Марина Раскова и Полина Осипенко. А вот тех, кто летел им на помощь и погиб, страна попросту забыла. Так уж устроен мир, люди смотрят и подражают героям. И Советская Россия получила своих героинь, которые заслужили быть ими по праву. Позже, в дни великих испытаний эти женщины организуют и возглавят авиационные полки и в суровом небе войны своими делами докажут, что русская женщина может все: совершать дальние перелеты, стоять у станка, летать в тыл врага, бомбить вражеские позиции. И растить новых героев. Чем-то подобным не может похвастаться ни одна страна в мире. В свою очередь, мы можем не только гордиться нашими женщинами, но стыдливо признаться, что нам не пристало хвалиться тем, чего надобно стесняться. Женщина и война — понятия несовместимыe.
Валентина Гризодубова родилась в ночь с 31 декабря на 1 января 1910 года. Ее отец, Степан Васильевич Гризодубов, авиаконструктор, изобретатель, летчик, стоял у истоков авиастроения в России. Он создал несколько типов летательных аппаратов. Он их конструировал, строил своими руками и сам испытывал. Это было не только его хобби, но в этом он видел смысл всей своей жизни.
В два с половиной года, привязанная к отцу ремнями, Валя Гризодубова впервые поднялась в небо на отцовском аэропла-не с харьковского ипподрома. Отец дал посмотреть девочке на землю сверху, и она так же, как и ее отец, заболела небом.
Затем она окончила школу ОСОВИАХИМа, стала летчиком-инструктором, далее летала в агитэскадрильe имени Максима Горького, была организатором и руководителем знаменитого беспосадочного перелета Москва — Дальний Восток, установившего мировой рекорд дальности, за что и была удостоена звания Героя Советского Союза. Накануне войны она была начальником Управления международных воздушных линий СССР, в войну — командир 101‑го гвардейского авиационного бомбардировочного полка дальнего действия, первый председатель Антифашистского комитета советских женщин, гвардии полковник. Маршал Новиков после войны предлагал ей взять дивизию — она отказалась. Вместо этого она добилась создания уникального научно-исследовательского летно-испытательного центра, где разрабатывалась и испытывалась новейшая авиационная электроника — по сути, закладывалась основа нашей всепогодной ракетоносной реактивной авиации. Но слава Гризодубовой связана, в основном, с легендарным беспосадочным перелетом Москва — Дальний Восток. Экипаж в составе Валентины Гризодубовой (командир), капитана Полины Осипенко и старшего лейтенанта Марины Расковой (штурман) пересек воздушное пространство страны «от Москвы до самых до окраин» за 26 часов 29 минут, установив мировой рекорд дальности — 6450 километров. Перелет состоялся 24–25 сентября 1938 года. Тренировки проходили на Ходынском поле, напротив которого сейчас расположен дом Гризодубовой. Летели на самолете конструкции Павла Осиповича Сухого — АНТ-37 «Родина». Это был самолет типа ДБ — дальний бомбардировщик, модернизированный, с автоматической уборкой шасси, имеющий еще ряд усовершенствований, которых не было на серийных машинах. Надо сказать, после трагедии экипажа Леваневского было опасение, что полет может не удаться, кроме того, существовал определенный настрой против самой идеи женского экипажа. Самолет «Родина» начали именовать не иначе как «дамский бомбардировщик». Но руководство страной размышляло иначе. В случае с благоприятным исходом полета можно было вновь заявить всему миру, что наши женщины могут не только распоряжаться на кухне и стоять у станка. Этими же доводами воспользуется Хрущев, посылая Валентину Терешкову в космос. Надежды и расчеты руководителей страны были отчасти оправданны. После полета экипажа Гризодубовой тысячи и тысячи молодых девушек вступят в кружки ОСОАВИАХИМа и начнут осваивать летное дело, а во время войны Гризодубова и Раскова выступят с инициативой создания женских авиационных полков…
Как это часто бывает, в подготовке экипажа самолета «Родина» были допущены существенные просчеты, а тут еще, как назло, с подозрением на аппендицит попала в больницу Раскова. График подготовки экипажа был нарушен. Оценивая действия каждого члена экипажа, исследователи исходили прежде всего из постулата, что победителей не судят, женщины блестяще справились с выпавшими на их долю препятствиями. Да, все это так, но просчеты были, и об этом позже вспоминала и сама Валентина Гризодубова.
В свой сверхдальний перелет экипаж Гризодубовой вылетел утром 24 сентября, в 8 часов 12 минут, со Щелковского аэродрома. Над Уралом отказала радиосвязь. Валентина Степановна позже говорила, что это было не случайно: им неправильно дали частоты, на которых связь должна была вестись. А вскоре произошла беда, у Марины Расковой в астролюк вытянуло полетные карты. В те времена да и в малой авиации сегодня самолетовождение осуществляется по принципу сличения полетной карты с пролетаемой местностью. Если полетных карт нет, то штурман превращается в пассажира; под самолетом незнакомая местность, радиомаяки не работают, да и оборудование тех самолетов не позволяло точно вести самолет по курсу. Единственно надежным прибором на самолете «Родина» оставался магнитный компас. Казалось, полет обречен на провал, при отсутствии связи и без полетных карт полет можно было прекращать. Повторялась ситуация с полетом Леваневского. А будет ли еще шанс повторить перелет? Известно, что наши женщины не менее упрямы, чем мужчины. Гризодубова приняла верное решение — взяла магнитный курс 90 и старалась, не отклоняясь, выдерживать его. Раскова пыталась определить местоположение самолета по астронавигации, но для этого нужен был опыт, которого у нее, к сожалению, было немного. Поскольку Гризодубова подняла самолет на высоту более 7000 метров, то Раскова, открывая астролюк, чуть было не обморозилась, на этой высоте была минусовая температура. Шли в облачности, снос определить не могли — тогдашние навигационные приборы не позволяли этого. После пролета Байкала они вышли на границу с Китаем, каким-то особым летным чутьем Гризодубова не допустила пересечения границы и провела самолет вдоль Амура, как по ниточке. Вышли в район Шантарских островов, а не Хабаровска, как предполагалось (сегодня бы сказали: экипаж потерял ориентировку) и только над океаном визуально определились, что суша закончилась, — мировой рекорд дальности установлен. Гризодубова повернула самолет на 180 градусов, пересекла линию побережья и летела до полной выработки топлива. Когда загорелась красная лампочка (осталось 30 минут полета), Гризодубова присмотрела место для вынужденной посадки — происходило это в районе Амуро-Амгуньского междуречья. Так как Марина Раскова сидела в застекленной кабине в носовой части самолета, которая при посадке могла разбиться, Гризодубова приказала ей прыгать. Та с неохотой, но прыгнула. Когда открылся парашют, то у нее сорвало один унт. Но на этом ее приключения не закончились. После приземления она умудрилась потерять ориентировку уже на земле, пошла от севшего неподалеку самолета совсем в другую сторону. С запасом шоколада и с пистолетом она шла, пока не застала ее ночь. Заночевала, утром снова пошла. Затем у нее произошла встреча с медведем, но, к счастью, хозяин тайги не тронул ее. На десятые сутки она настолько обессилела, что нашедшие ее поисковики вынесли к самолету на носилках. Гризодубова с Осипенко совершили блестящую посадку на поверхность замерзшего озера, так называемую гать, без шасси, практически не повредив самолетa (были только слегка погнуты законцовки винтов), так что позже муж Гризодубовой, летчик-испытатель Соколов Виктор Александрович, перегнал самолет в Москву. 10 дней поисков, за которыми следил весь мир, ознаменовались драматическими событиями. На поиски женского экипажа было привлечено более 50 самолетов Особой Дальневосточной армии. Искать женский экипаж на ТБ-3 вылетели командир авиационной дивизии Сорокин и комбриг Бряндинский, бывший штурман Коккинаки. Экипаж Бряндинского при подлете к месту посадки самолета «Родина» не заметил сближения с другим, летящим рядом самолетом Сорокина и обрубил пропеллером ему хвост. Оба самолета упали на землю и разбились. Погибли 16 человек. Об этой катастрофе долгие годы ничего не сообщалось, из тайги даже не вывезли тел погибших. Катастрофа произошла на глазах у летчиц, и, естественно, она омрачила радость спасения женского экипажа. О спасении летчиц центральная печать дала сообщение только 4 октября. Возвращение героинь в Москву было триумфальным.
Сегодня находятся люди, которые пытаются дискредитировать великое достижение отечественной авиации, обвинить Гризодубову в трагическом исходе экспедиции по спасению экипажа «Родины», хотя она к этой трагедии не имела ни малейшего отношения.
Во время войны Гризодубова командовала полком дальней бомбардировочной авиации. Мы знаем, что было три женских полка: «Ночные ведьмы» — 46‑й полк на Пo-2, полк истребителей майора Казариновой и полк, летавший на «пешках». Но Гризодубова командовала полком, где летчиками были одни мужчины. По постановлению Центрального штаба партизанского движения полк осуществлял обеспечение партизанских отрядов Ковпака, Федорова, Бегмы. В частности, на Большую землю было вывезены более 4000 детей. Сталин назначил командиром 101‑го авиаполка Гризодубову, дав ей звание подполковника, потом полковника. С ней летали руководители партизанского движения и комсомола Белоруссии — Машеров, Зимянин и другие. Радистом у нее некоторое время летал Шауро, впоследствии заведующий отделом культуры ЦК КПСС…
Рассказывают: Валентина Степановна не терпела, когда мужчины при ней позволяли себе вольности. Однажды они ехали в ее машине по Садовому кольцу — Гризодубова, Спирин, тоже Герой Советского Союза, и Чкалов, который стал рассказывать анекдоты весьма рискованного содержания. Гризодубова их предупредила — Чкалов продолжал. Тогда она остановила машину (у нее был «опель-кадет»), сказала шоферу, что дальше они никуда не поедут (она говорила «шофэр»), ключ положила в карман, а Чкалова и Спирина попросила выйти. Они пустились в извинения, но Гризодубова была непреклонна. Пришлось им под проливным дождем возвращаться домой.
В двадцатых годах в Коктебеле Гризодубова познакомилась с Сергеем Павловичем Королевым. Гризодубова ездила туда с отцом, в то время председателем секции планеризма Украины. Потом еще несколько раз они встречались. В 30‑х годах Королев был одним из руководителей кружка ОСОAВИАХИМа на Ходынском поле. Речь шла о приеме в кружок Гризодубовой, и Королев, выступая, сказал нечто вроде «Баб нам не нужно». Через много-много лет Гризодубова спасла ему жизнь, вступившись за него, отправленного в 1939 году в лагерь на прииске Мальдяк, под Магаданом. Именно Гризодубова и М.М. Громов спасли Королева. К ней пришла его мать, промокшая насквозь, просить за сына и прожила на квартире у Гризодубовой полтора месяца, пока та воевала с высокими инстанциями. После ее и Громова хлопот Королева перевели в ЦКБ-29 НКВД, в туполевскую бригаду, затем в Казань на должность главного конструктора по летным испытаниям, а 24 июля 1944 года он был досрочно освобожден. По некоторым данным, Королева вывезли с прииска Мальдяк буквально за несколько часов до неминуемой гибели…Виновником тогдашних злоупотреблений властью она считала Берию. Сталин к ней относился хорошо, однако, борясь за своих летчиков, Гризодубова, по ее словам, никогда прямо к нему не обращалась. Был случай, когда она пригрозила Берии, что обратится к Сталину, если он не выпустит ее летчика из тюрьмы: «Пока я из вашего окна не увижу, как он садится в мою машину, — не уйду…» И угроза обратиться к Сталину подействовала…
ИСПЫТАНИЯ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
Битва за Англию
Несомненно, что взгляды Дуэ повлияли на умы военачальников всех стран и многие его идеи начали осуществляться. Следует отметить, что свою теорию ведения воздушных войн в 1916 году опубликовал начальник штаба 12‑й армии, русский генерал Головин в своей работе «Воздушная армия», где обосновывалось создание в России мощных воздушных соединений. Мысли Джулио Дуэ впоследствии были развиты и дополнены американским генералом Ульямом Митчеллом и нашим соотечественником, летчиком и конструктором Прокофьевым-Северским.
Но на практике теории победоносных воздушных войн давали сбои. Вспомним хотя бы битву за Англию, когда в силу ряда причин немцы не смогли осуществить вторжение на Британские острова (операция под кодовым названием «Морской лев»). Им то мешала погода, то они боялись сильного английского флота. Были и другие причины. Гитлер ставил перед командующим военно-воздушными силами Третьего рейха Германом Герингом задачу принудить англичан к капитуляции или хотя бы создать реальную предпосылку победы люфтваффе в воздушной войне.
С 1 июля по 6 октября 1940 года немцы осуществили 9700 дневных и 7150 ночных вылетов бомбардировщиков. Только в одном налете на Ковентри 14 ноября участвовало 437 бомбардировщиков, сбросивших 394 тонны фугасных и 56 тонн зажигательных авиабомб. Однако в полном противоречии с доктриной Дуэ англичане смогли дать немцам достойный отпор. В воздушных боях потеряв 507 самолетов днем и 36 ночью, немцы были вынуждены отказаться от своей затеи. Из этого следует, что английское командование сумело найти достойные аргументы, опровергающие доктрину генерала Дуэ.
Вторично, хотя и в ограниченных масштабах, немцы пытались в соответствии с идеями Дуэ разбомбить Москву в 1941 году. И снова, напоровшись на мощную зенитную артиллерию, аэростаты заграждения и истребительную авиацию, немцы прекратили массированные налеты.
Но, может быть, причина неуспеха немцев была в том, что они не создали мощной стратегической авиации и пытались добиться победы недостаточными авиационными силами? Дуэ ведь писал о том, что воздушный флот должен быть сверхмощным.
Мощные по количеству самолетов и массе сброшенных бомб налеты английской и американской авиации на Германию, когда по тысяче и более самолетов в течение ночи бомбили один город, также опровергли теорию Дуэ. Были полностью разрушены Гамбург, Лейпциг, Киль. За одну ночную бомбардировку в Дрездене погибли десятки тысяч немцев. Сломало ли это моральный дух немцев? Объем военного производства в Германии возрастал вплоть до января 1945 года. То же самое наблюдалось и в ходе заключительного этапа войны против Японии и воздушной войны в Корее, где авиация США в начальном этапе войны имела подавляющее господство в воздухе, которое вскоре было сведено на нет истребительной авиацией.
Еще одной крупной попыткой решить исход войны силами авиации стали бомбежки Северного Вьетнама в конце 60–70‑х годов. Однако вьетнамцы при помощи Советского Союза создали мощнейшую систему противовоздушной обороны, и американцы, потеряв более трех тысяч самолетов, после десяти лет упорной воздушной и наземной войны были вынуждены заключить перемирие.
Казалось бы, события 40–70‑х годов окончательно не оставили камня на камне от всей теории Дуэ.
Однако все оказалось не так просто. Операция «Буря в пустыне», вернее, война тридцати двух десятков стран во главе с США против Ирака, в 1991 году была выиграна фактически только авиацией. Имея подавляющее господство в воздухе и уничтожив противовоздушную оборону Ирака, коалиционным силам из тридцати двух государств удалось навязать свою волю иракской армии и ее руководству. На юге Ирака был высажен воздушный десант, а следом было заключено выгодное для американцев и их союзников перемирие. В еще более близком к идеям Дуэ духе была выдержана агрессия США и НATO против Югославии в марте — июне 1999 года. Ударами крылатых ракет и самолетов при отсутствии помощи, а по сути, предательства со стороны России эта страна была принуждена к капитуляции. Не понадобилась даже оккупация страны сухопутными войсками агрессоров.
Заметим, что в обоих последних примерах в соответствии с доктриной Дуэ действовали обе стороны — одна решала главные задачи с помощью авиации, другая, не имея сильной ПВО, пыталась противостоять во много раз более сильным противникам.
Не секрет, что наиболее мощные воздушные силы имели две сверхдержавы: Советский Союз и Соединенные Штаты Америки. Но с развалом Советского Союза американцы начали господствовать в воздухе. Вот тогда-то пришлось извлекать из архивов доктрину Дуэ.
Для администрации Соединенных Штатов стратегическая авиация со времен Второй мировой войны стала неким подобием большой дубинки. Она пускала ее в ход по любому поводу. Так было в Корее, Вьетнаме, Панаме, Ираке, Афганистане, Югославии. Но во Вьетнаме и Корее, когда этим странам была оказана необходимая экономическая и военная помощь, побед в воздушной войне не получалось. В Югославии и Ираке сопротивление было ничтожным. Сегодня американские ястребы уже присматриваются к России. И не будь у нас оставшегося после развала Советского Союза ядерного оружия, еще пока что не уничтоженных по различным соглашениям ракет наземного базирования, атомного подводного флота, стратегической авиации, системы ПВО, неизвестно, как бы развернулись события в ближайшее время. Сегодня на земле нет таких точек, которых бы не достигали самолеты стратегической авиации Соединенных Штатов. Еще в середине 60‑х годов американскими летчиками на самолетах Б-52 с дозаправкой в воздухе был совершен облет земного шара. Как и в былые годы времен холодной войны, сегодня американские авиабазы разбросаны по всему миру: от Британских островов до Гуама на Тихом океане, от атолла Диего-Гарсия в Индийском океане до авиабаз на Аляске. И закрывать их они не собираются.
«Люпус пилюм мутат, нон мэнтам». «Волк меняет шерсть, а не натуру», — говорили римляне. И они во многом были правы.
Мы должны сегодня вспомнить, что многие годы сдерживающим фактором мировой политики было наличие у Советского Союза не только ядерного оружия, но и его носителей, тяжелых ракет и самолетов Дальней авиации. Уместно будет вспомнить, что именно в России была зарождена стратегическая авиация. Но те времена остались в прошлом. Той авиации, что была, нет; все что осталось от дальней авиации, ныне сведено в одну армию, которая сидит в классах и время от времени поднимает в воздух небольшое количество самолетов. Полеты на ракетоносцах сегодня редкость, и когда они случаются, на них целыми толпами приво-зят корреспондентов. Даже потенциальным противникам понятно, почему и зачем это делается. Еще Черчилль говорил: когда аргументы слабы, надо усилить их голосом или хотя бы демонстрацией его. Хотелось бы верить, что мы, если нагрянет суровый час войны, будем воевать не числом, а умением. Но сегодня не надо надевать очки, чтобы разглядеть кольцо натовских баз вокруг России. И они не удаляются, а приближаются к нашим границам. Наши потенциальные противники исповедуют старый как мир прагматизм — бери то, что дают, и заполняют своим присутствием те места, которые еще недавно не могли присниться нашим военным даже в самом страшном сне. И эта удавка сжимается. Натовские самолеты взлетают с авиабаз в Прибалтике, аэродромов в Средней Азии. На очереди Грузия, Молдавия и Украина…
Мировая история учит, что недоучет сложившейся обстановки, недооценка возможностей потенциального противника могут привести к катастрофическим последствиям. Недаром говорят: хочешь мира — готовься к войне. Но похоже, что история нас ничему не учит. Мы с достойным сожаления упорством наступаем на одни и те же грабли.
А пока что приходится верить и надеяться, что для России еще не все потеряно, и эту уверенность необходимо искать не в сегодняшнем дне, а в нашей отечественной истории, где были блестящие взлеты и горькие падения, после которых, казалось, нам никогда не подняться. Но Россия поднималась, и вновь были посрамлены те, кто предрекал ей окончательное исчезновение с карт земли…
НАЛЕТЫ НА БЕРЛИН
Для советского народа война началась во многом неожиданно и трагично. В первые же дни войны на наших аэродромах вблизи западных границ была уничтожена почти вся истребительная авиация. Чтобы остановить немецкие танки, которые, преодолевая за день десятки километров, колоннами двигались по направлению к Москве, командующим Западным военным округом генералом Павловым, был отдан приказ экипажам морально устаревших, неповоротливых бомбардировщиков ТБ-3, вылетать на бомбежку переправ через Березину. Отчаянный приказ был выполнен, экипажи ТБ-3 вылетели без воздушного прикрытия. Над Березиной они становились легкой добычей немецких истребителей. 26 июня, страна узнала о подвиге экипажа Николая Гастелло, который направил горящий самолет на скопление машин и танков немцев.
Пилоту недоступен страх,
В глаза он смерти смотрит смело,
И, если надо, жизнь отдаст,
Как отдал капитан Гастелло.
Что бы там ни пели после, но были и страх, и отчаяние. За промахи политического и военного руководства приходилось расплачиваться огненными таранами и жизнями молодых парней. И все же правы были те, кто говорил, что «молниеносной войны» против Красной aрмии не получится. Геббельсовская пропаганда уже заявила об уничтожении русской авиации. 22 июля немцы со смоленских аэродромов предприняли налет на Москву. За одиночными разведчиками в ход пошли группы бомбардировщиков. Они сбрасывали бомбы, стараясь попасть в исторический центр города — Кремль. К тому времени у фашистов было подавляющее господство в воздухе. Вражеская авиация не только прокладывала путь своим сухопутным частям, но и бомбила крупные стратегические объекты и города в глубоком тылу. Наши войска оказывали отчаянное сопротивление, но пока еще не могли остановить бронированный вал немецкой военной машины. С наступлением темноты вражеские самолеты с немецкой пунктуальностью появлялись над Москвой. Аэростаты заграждения, лучи прожекторов, вой сирен стали постоянными спутниками фронтового города. Тысячи москвичей дежурили на крышах домов, сбрасывая на землю зажигательные бомбы. Советское руководство понимало: чтобы поднять дух советского народа и Красной армии, нужен хоть маленький, но успех. И тогда родилось решение нанести удар по Берлину. Весь вопрос был в том, как долететь до столицы Третьего рейха. Самолеты ДБ-З, даже с форсажем (ДБ-ЗФ), с ленинградских аэродромов не доставали до столицы Германии.
Из военно-морских флотов в самом тяжелом положении в это время находился Балтийский. В первую неделю войны пришлось оставить базу флота Либаву. А в конце июня, через несколько дней после падения Риги, немцы начали наступление на Таллин. Авиация Балтийского флота, сосредоточенная к тому времени на аэродромах близ Ленинграда, наносила удары по конвоям в Рижском заливе и помогала сухопутным частям сдерживать движение танковых колонн противника к Северной столице. В последние дни июля, развернув обзорную карту, исполнявший обязанности начальника Главного морского штаба Владимир Антонович Алафузов циркулем примерял, как далеко могут доставать вражескую территорию наши самолеты. С ленинградских аэродромов они «дотягивали» лишь немного дальше Либавы. А вот если стартовать с аэродромов на острове Эзель, тогда можно лететь до Кёнигс-берга и дальше. Это с нормальным запасом топлива по расчетам еще мирного времени. Ну а если взять самый предельный радиус действия этих самолетов? Да, тогда и до Берлина можно достать! Правда, лететь придется над морем и, сбросив бомбы, немедленно возвращаться. Потеряй в полете 20–30 минут, и летчики не дотянут до своих аэродромов. Посадка либо на острове Эзель, либо на территории противника — другого выбора нет. Ну, а какой будет оказан прием нашим летчикам, если они попадут в плен к немцам и те узнают, что русские возвращаются после налета на Берлин? Значит, выбора действительно нет. Оставался один вариант — лететь на Берлин на самой выгодной во всех отношениях высоте и, не теряя времени, бомбить, какое бы сопротивление там оказано ни было. Потом строго прямым курсом возвращаться домой. Одним словом, лететь можно, если будет исправной материальная часть и свои аэродромы не закроет туман.
Пригласили специалистов и еще раз проверили расчеты. Брали различные нагрузки бомб при полном запасе топлива. Ставили одну ножку циркуля на аэродром Кагул, засекали дугу окружности на предельный радиус на территории Германии. Наконец после консультации со специалистами пришли к заключению: если самолеты возьмут полный запас горючего — 3000 кг — и не более 750 кг бомб, то они пройдут расстояние до Берлина — около 870 км — и вернутся домой, имея 10–15 процентов запаса горючего. С одной стороны, расчеты показывали, что такую операцию провести можно. С большим риском, на пределе, но можно. С другой — какая огромная ответственность ложится на всех, если полет окажется неудачным и с большими потерями. Ведь можно было потерять все самолеты. Но произведенные расчеты подтвердили возможность выполнения такой задачи. И вот на очередном докладе Верховному главнокомандованию адмирал флота Николай Кузнецов разложил карту Балтийского моря, на которой остров Эзель и Берлин были соединены жирной линией, показаны расстояния и расчеты специалистов. Командование сразу же поняло, что это именно тот психологический и политический козырь, в котором нуждается страна. Об этом было доложено Сталину. И тот принимает решение нанести удар по Берлину. Немцы уже трубили о разгроме нашей авиации, и Сталин понимал, что налет на логово врага — это то, что сейчас нужно стране, политическому руководству. Вернувшись из Ставки, Кузнецов тут же отдал все нужные распоряжения. Военному совету Балтийского флота было приказано подобрать 15 экипажей Первого минно-торпедного полка и к 10 часам 2 августа перебазировать их на остров. Ранее поставленную задачу — бомбардировку Пиллау — пришлось отменить. Контроль и руководство подготовкой к полетам были возложены лично Сталиным на генерал-лейтенанта Жаворонкова. В конце июля Жаворонков прилетел на остров Эзель (Сааремаа), где был небольшой аэродром Кагул. Кстати, с этого аэродрома в Первую мировую войну на боевые задания вылетал Прокофьев-Северский. Здесь же базировалась эскадрилья истребителей. Выполнить ответственное задание было поручено полковнику Преображенскому и штурману полка капитану Хохлову. Фактически остров был как бы выдвинутым далеко в Балтийское море непотопляемым авианосцем. Но Кагул не мог принять тяжелые дальние бомбардировщики. За трое суток военные, строители, местные жители удлинили полосу, засыпали ямы землей. Едва строители закончили работу, как на аэродром приземлился первый бомбардировщик — на Кагул прилетел Преображенский. Осмотрев аэродром, он пришел к выводу, что взлетать с такой полосы можно. Вскоре на аэродроме приземлились остальные самолеты. Началась тщательная проверка материальной части. Летчики понимали, какое значение имеет это задание, и тщательно готовились. Было решено сначала выполнить ряд пробных полетов, убедиться в возможности налета на Берлин, собрать нужные данные о воздушной обороне противника и только после проверки дать окончательное «добро». Почти одновременно была подготовлена посадочная полоса в Астэ, где приземлились пятнадцать ДБ-3 дальней бомбардировочной авиации Главного командования. Армейскую авиагруппу возглавляли майор Щелкунов и командир эскадрильи капитан Тихонов. Они тоже стали готовиться к налетам на Берлин.
В ночь со 2 на 3 августа 1941 года был произведен вылет на разведку погоды и бомбежку ближнего объекта — Свинемюнде. Экипажи взяли полный запас горючего и бомб — как бы для полета на Берлин — и поднялись с аэродрома Кагул. Операция показала, что отлично тренированные летчики могут стартовать и с этого ограниченного аэродрома. В ночь с 4 на 5 августа пять самолетов произвели разведывательный полет на Берлин.
Было установлено: зенитная оборона расположена кольцом вокруг него в радиусе 100 км, много прожекторов с эффективностью действия до 6 тыс. метров. Теперь стало ясно, что полет труден, но возможен.
На месте произвели последнюю тщательную проверку материальной части и получили приказ: выполнить задание при первой возможности. И вот наступила долгожданная минута: в ночь с 7 на 8 августа 1941 года перегруженные до предела машины поднялись в воздух. Их было пятнадцать. Командовал операцией полковник Евгений Николаевич Преображенский. Его ближайшими помощниками были капитан Гречишников и Ефремов, штурманом летел Хохлов. Позже Преображенский рассказывал, что летчики его полка были самыми подготовленными. Они привыкли летать далеко в море, и водобоязнь для них была уже пройденным этапом. Каждый из них имел налет на боевых самолетах более 2000 летных часов.
Лететь пришлось в облаках или над ними. Высота являлась их единственным средством защиты от зениток и истребителей. Немцы не ожидали такой дерзости, и, будучи замеченными, наши самолеты в первом полете не были даже обстреляны до конца бомбежки. Во время подхода к цели сигналами с земли их спрашивали: кто они и куда летят? Иногда, считая, что это сбились с пути свои, им предлагали сесть на один из ближайших аэродромов, где проходили ночные полеты немецких самолетов. Вскоре под нашими самолетами были освещенные кварталы немецкой столицы. Хорошо были видны вокзал, корпуса заводов и электростанций. Берлин был не затемнен, зенитные орудия не стреляли. Волнение у экипажей достигло предела. Преображенский дал команду самолетам лечь на боевой курс. И только когда летчики сбросили бомбы, по нашим самолетам был открыт сильный огонь.
Большое напряжение сил в полете сказалось потом, когда летчики уже подходили к своему аэродрому. После посадки техники замерили в баках самолетов горючее. Расчеты оказались верными, в баках оставались считаные литры бензина. После доклада о выполнении задания встречавший самолеты командующий авиацией ВМФ Жаворонков протянул Преображенскому бланк телеграммы от Сталина. Он поздравил летчиков с выполнением задания и сообщал, что обратился от имени правительства в Президиум Верховного Совета СССР с ходатайством о присвоении наиболее отличившимся звания Героя Советского Союза…
Психологический эффект от налетов на германскую столицу было трудно переоценить. Вся страна радовалась подвигам советских летчиков. Узнав о налетах наших самолетов на Берлин, поэт Михаил Светлов написал стихотворение:
Наши подвиги снова звучат
Богатырскою русской былиной, —
И советские бомбы летят
Сквозь отравленный воздух Берлина.
Немецкие газеты писали: «Английская авиация бомбардировала Берлин. Имеются убитые и раненые. Сбито шесть английских самолетов». На что англичане тут же с недоумением ответили: «Германское сообщение о бомбежке Берлина интересно и загадочно, так как 7–8 августа английская авиация над Берлином не летала». Так весь мир узнал о налетах якобы уничтоженных русских самолетов на Берлин.
Обманутые пропагандой Геббельса, будто «с востока опасности нет и русская авиация уничтожена», наблюдательные посты в Германии предполагали что угодно, кроме возможного налета советских самолетов. Фашисты в эти дни рвались к Ленинграду, Москве, Ростову и думали, что они уже близки к цели. А в это время советские самолеты летели над Балтийским морем, чтобы сбросить бомбы на вражеское логово. Налеты с Запада были тогда еще редкими и слабыми. А налеты тем временем продолжались. Теперь уже с момента объявления воздушной тревоги жители столицы Третьего рейха успевали подготовиться. Сбросив бомбы, самолеты, облегченные каждый на полтонны, выполняли противозенитный маневр и уходили обратно. Наблюдать за результатом бомбежки уже не было возможности. По небу шарили прожекторы, а в их свете были видны разрывы зенитных снарядов. Некоторые из них разрывались вокруг самолетов. Но что бы ни случилось дальше, а задание было выполнено.
Следом за летчиками Преображенского Берлин бомбили самолеты Шелкунова и Тихонова. Ставка Верховного командования высоко оценила действия наших летчиков. Многие из них стали Героями Советского Союза. Это про них в далеких городах и поселках послевоенные мальчишки и девчонки будут петь:
Подвешены бомбы, в кабину он сел,
Проверил свои пулеметы.
Взревели моторы, и он улетел
Чужие бомбить самолеты.
Под нами раскинулся город Берлин,
И штурман готовит расчеты.
И он замечает, что цели под ним:
Немецкие бьют пулеметы
Удар! И машина объята огнем,
И штурман с сиденья свалился.
Но крепкое сердце работало в нем,
И он за гашетку схватился.
Прыжок невозможен, об этом он знал,
Сознанье ему подсказало.
Он молча рукой на состав показал,
Стоявший на главном вокзале.
Взорвались цистерны, и море огня
Берлин в эту ночь осветило
Мы помним о вас, дорогие друзья,
За вас в эту ночь отомстили.
Он пал за страну, ни боясь ничего,
Душа его где-то летает…
И страшной горящей могилы его
Никто никогда не узнает.
На таких песнях воспитывалось целое поколение мальчишек, которые мечтали о небе, и многие из них, впоследствии закончив летные училища, спецавиашколы, сядут в кабины стратегических ракетоносцев — красы и гордости России.
После первых удачных налетов Сталин приказал бомбить Берлин 1000‑килограмовыми бомбами. Для координации действий на Моонзундский архипелаг вылетел представитель Ставки Верховного главного командования, летчик-испытатель Герой Советского Союза Владимир Коккинаки. Но первые же взлеты с 1000‑килограммовыми бомбами показали, что длина аэродрома и изношенная авиатехника не приспособлены под такой груз. После нескольких аварий ДБ-3 на взлете полеты с 1000‑килограмовыми бомбами были запрещены.
Да и сами условия полетов становились все более тяжелыми. Теперь противник встречал наши самолеты ожесточенным огнем, едва они переходили береговую черту. Приходилось разрабатывать каждый раз особую тактику. Выручала большая высота. Там, на высоте свыше 7000 м, оказались малоэффективными даже действия вражеских ночных истребителей со специальными мощными фарами и огонь немецких зениток. Тогда немецкое командование решило уничтожить аэродромы на островах. Гитлеровская ставка потребовала от своего командования «ликвидировать военно-морские и военно-воздушные базы на островах Даго и Эзель, и в первую очередь аэродромы, с которых производятся налеты на Берлин». Пришлось усиливать защиту аэродромов Кагул и Астэ. Туда были передислоцированы почти все зенитные средства островов и небольшие истребительные силы. Налеты на Берлин превратились в длительную и сложную операцию. Последний, десятый удар по Берлину летчики Преображенского нанесли в ночь с 4‑го на 5 сентября. Обеспечивать летающие на Берлин самолеты становилось все труднее. Да и остров подвергался частым интенсивным налетам неприятельской авиации. Когда был оставлен Таллин, обеспечение базирования авиации на островах стало невозможным. Всего было произведено десять налетов.
Почти одновременно бомбить Берлин Сталиным было поручено прославленному летчику, командиру 81‑й дивизии Михаилу Водопьянову. Вылетев с аэродрома Пушкин Ленинградской области, из восьми Тб-7 и три Ер-2 до цели дошли семь самолетов. Не будучи предупрежденными, ПВО Балтфлота сбилa один ТБ-7, а другой повредилa. После бомбометания на обратном пути были потеряны еще три ТБ-7 и один Ер-2. Один ТБ-7 был сбит зенитками ПВО Финляндии. Для дивизии такие потери во время одного налета стали катастрофическими. После бомбежки Берлина самолет Водопьянова на обратном пути вышел на Кёнигсберг и, попав под мощный зенитный огонь, получил несколько опасных пробоин. Из топливных баков потек бензин. Когда моторы остановились, под самолетом была занятая немцами Эстония. Водопьянов блестяще посадил израненную машину на болото. Весь экипаж был невредим. Наших летчиков выручило знание эстонского языка вторым летчиком, майором Энделем Пусэпом. При помощи местных жителей они благополучно пересекли линию фронта.
Вину за неудачу этого налета списали на дизель-моторы. С 17 августа новым командиром дивизии стал подполковник Александр Евгеньевич Голованов.
Уже тогда, в 1941 году, наши летчики доказали всему миру, что советская авиация жива и может выполнять самые сложные задания, что дух наш не сломлен и в конечном итоге победа будет за нами.
Нефть — кровь войны. Констанца
Одним из драматичных эпизодов Великой Отечественной вой-ны стали налеты нашей авиации на румынский порт Констанцу. В королевской Румынии на нефтепромыслах в Плоешти добывалось и на нефтеперегонных заводах производилось горючее для танков, самолетов и бронемашин вермахта. Нефть переправлялась к фронту через порт Констанцу, куда она доставлялась по нефтепроводу, проложенному по железнодорожному мосту через Дунай вблизи города Черноводы. Авиация Черноморского флота почти не понесла потерь в ту роковую ночь, когда на аэродромах вдоль западных границ было уничтожено много наших самолетов. Да и события на советско-румынской границе в первые часы войны развивались не так, как планировали немецкие и румынские генералы. Части знаменитой 25‑й Чапаевской дивизии в некоторых местах форсировали Прут и закрепились на румынской территории. Перед командованием Черноморского флота была поставлена задача вывести военно-морскую базу Констанца и нефтепровод из строя. В румынском порту Констанца был сосредоточен практически весь военно-морской флот Румынии. Вполне логичным было решение советского командования сразу после начала войны заблокировать Констанцу с моря и воздуха. Однако неприятной неожиданностью стало то, что база оказалась надежно прикрыта с моря минными заграждениями и немецкими береговыми батареями дальнобойных орудий. Учитывая почти двухлетний опыт войны в Европе, немецко-румынское командование перед началом операции «Барбаросса» существенно усилило и ПВО базы. Она включала в себя: немецкую авиагруппу, оснащенную истребителями «Фокке-Вульф-190», 53‑ю истребительную эскадрилью ВВС Румынии, вооруженную «харрикейнами», румынские зенитные батареи 76‑мм английских орудий фирмы «Армстронг» и два немецких зенитных дивизиона. Еще около 20 зениток располагалось на кораблях.
Для проведения налетов на Констанцу решили задействовать два авиаполка ВВС Черноморского флота на ДБ-3Ф, а также 40‑й авиационный полк, оснащенный бомбардировщиками СБ и усиленный вскоре после начала боевых действий эскадрильей новейших на то время Пе-2. Существенным недостатком таких рейдов было отсутствие истребительного прикрытия тихоходных и неповоротливых самолетов ДБ-3Ф. Днем 23 июня 1941 года Констанцу атаковали 49 ДБ-3Ф и 24 СБ, сбросившие 53,3 т авиабомб. В воздушных боях с истребителями противника и от зенитного огня было потеряно по 8 бомбардировщиков каждого типа. По данным румын, за тот день около 50 советских бомбардировщиков, шедших без истребительного прикрытия тремя группами, сбросили на Констанцу более 100 авиабомб. Серьезно пострадала немецкая зенитная батарея. В тот день открыла свой боевой счет румынская авиация. Лейтенант Агаричи на «харрикейне» сбил два СБ. На это его старший брат, модный бухарестский композитор, откликнулся песней «Агаричи лупит большевичи», которая мгновенно стала, как теперь принято выражаться, шлягером. Несмотря на то что Агаричи каких-либо боевых успехов в дальнейшем не добился, а Румыния окончила войну союзницей СССР, оба брата попали в сибирские лагеря. Как говорит народная мудрость: не чирикай раньше времени, счастье так изменчиво.
Утром 24 июня 1941 года советская авиация повторила налет на базу. Всего за тот день авиация Черноморского флота выполнила на Констанцу 40 самолетовылетов. 25 июня эскадрилья ДБ-3Ф капитана Семенюка на подходе к Констанце была перехвачена над морем 14 мессершмиттами. Советские экипажи доложили об уничтожении 7 вражеских истребителей и потере одного бомбардировщика. Над морем советские бомбардировщики сбили дозорный румынский гидросамолет.
26 июня во время рейда на Констанцу подорвался на мине и затонул лидер эсминцев «Москва». В стане противника царила эйфория. Два румынских торпедных катера вместе с двумя гидросамолетами, выполнившими 10 вылетов, подняли из воды 69 моряков из экипажа «Москвы», включая ее командира.
Затем центр боевой активности авиации Черноморского флота был перенесен в дельту Дуная, где противник пытался форсировать водную преграду. Там нашим летчикам удалось нанести противнику существенный урон в плавсредствах. К Констанце посылались лишь одиночные бомбардировщики и гидросамолеты-разведчики.
2 августа авиации Черноморского флота удалось без собственных потерь нанести румынам существенный урон. Не встретив противодействия истребителей противника, 6 Пе-2 сбросили на Констанцу 12 ФАБ-250. Прямыми попаданиями были потоплены транспорт «Дуростол» и лоцманский буксир «Aмарилиа», уничтожено одно и подожжено второе нефтехранилища. Для немцев и их союзников румын налеты советских самолетов на нефтяные промыслы Плоешти и порт Констанца воспринимались очень болезненно. Нефть — это кровь войны. Без нее не взлетят самолеты, не двинутся в бой танки. Поэтому в Румынию были посланы не только лучшие пилоты и инструктора Германии, но была поставлена и современная зенитная артиллерия.
Полной неожиданностью для противника стало истребительное прикрытие бомбардировщиков: четыре И-16, которые доставила на внешней подвеске в район 40 км восточнее Констанцы пара ТБ-3 из 18‑го транспортного авиаотряда. На следующий день над Констанцей прошли три Пе-2, посланные оценить последствия предыдущего налета и прощупать состояние ПВО. Их экипажи доложили о потоплении плавучего дока. По результатам разведки командование авиацией Черноморского флота решило повторить налет. 3 августа почти все находившиеся в строю самолеты 63‑й авиабригады (командир — полковник Г.И. Хатиашвили) осуществили успешный налет на Констанцу: 18 ДБ‑3Ф атаковали район Южного мола, 18 СБ — Восточный мол, 6 Пе-2 — железнодорожную станцию и 5 нефтехранилищ. Задание выполнили с минимальными потерями. У противника было повреждено несколько кораблей, в том числе эсминец. 4 августа не вернулись с задания два МБР-2, посланные на разведку. По немецким данным, их сбили «арадо», которые были переброшены в Румынию с Эгейского моря. Спасательный гидросамолет поднял из воды двух советских летчиков. До этого тихоходные и слабовооруженные МБР-2 практически на равных воевали с немецкими «хейнкелями», румынскими «савойями» и «кантами», но с прибытием быстроходных и лучше вооруженных «арадо» ситуация изменилась в худшую для нас сторону. Она еще больше усугубилась с появлением на Черном море трехмоторных немецких летающих лодок Do-24. 11 августа 1941 года со стороны Черного моря внезапно появилось два истребителя И-16. Появление истребителей было для румын большой неожиданностью. И-16 зашли на цель и сбросили бомбы на железнодорожный мост, по которому был проложен нефтепровод. Раздался мощный взрыв, и снабжение гитлеровских войск горючим на некоторое время прекратилось. 17 августа была произведена вторая, на этот раз неудачная попытка использования системы «Звено-СПБ». Три ТБ-3 благополучно доставили шесть И-16 в район цели, но противник был настороже. Его истребители перехватили советские самолеты еще над морем, сбили четыре «ишачка» и подбили один СБ, экипаж которого смог дотянуть на поврежденном самолете до своей территории и произвести вынужденную посадку. Эта неудача изменила планы советского командования. Воздушные рейды на Констанцу стоили большого числа так остро необходимых в тот период самолетов, которые, как правило, терялись вместе с экипажами. Враг хоть и понес определенные потери, но заблокировать его военно-морскую базу с воздуха авиация Черноморского флота оказалась не в состоянии. Этими налетами как бы опровергалась концепция генерала Дуэ о воздушной войне. Хорошо укрепленная база, имеющая современную противовоздушную оборону, может успешно противостоять налетам авиации. Советским командованием было принято решение отказаться от бомбардировок Констанцы, но разведполеты в ее район продолжать — остаться без оперативных сведений о противнике штаб флота не мог. Добывать их пришлось, в основном, экипажам МБР-2, поэтому главными героями дальнейших событий в небе Констанцы стали тихоходные «амбарчики». 29 августа пара МБР-2 близ мыса Сфынтцу-Георге сбила румынский гидросамолет из 101‑й эскадрильи. Погиб весь его экипаж. Рано утром 9 сентября 1941 г. 25 бомбардировщиков вывели из строя подводный кабель между Констанцей и аэродромом Мамайя. Затем над Констанцей на два года наступило затишье. Советские войска оставили Крым. 2 июля 1942 года пал Севастополь. В это время немецкие войска уже вели бои в районе Сталинграда и вышли на подступы к Кавказскому хребту. Советская авиация была вынуждена перебазироваться на аэродромы Кавказа.
С начала 1943 года в авиационных соединениях АДТ происходила замена авиационной техники, по ленд-лизу начали поступать новые американские самолеты — «бостоны» и «митчелы». Кроме того, эвакуированные на Урал и Сибирь авиационные заводы начали выпускать все в большем количестве современные отечественные самолеты. Красная армия готовилась к решающим сражениям. Раненые летчики проходили лечение в тех кавказских здравницах, в которые они ездили отдыхать до войны. Все лучшее, что могла дать страна, было предоставлено в их распоряжение. В свободное от воздушных боев и боевой подготовки время летный и технический составы играли в футбол и волейбол, по вечерам под гармонь или баян устраивали танцы. Война, хоть и самая жестокая из всех, которые были до сих пор, не могла вытравить естественные человеческие чувства. А тут еще теплота, как говорил поэт, запах олеандра и левкоя… Иной отсчет времени. Здесь острее воспринималась скоротечность жизни, поскольку потери были почти в каждой эскадрилье. Где-то в душе каждый ждал, кто будет следующим, поскольку все проходило буквально на глазах, вчера танцевал, играл в футбол, пел, а вот уже в столовой поминальный стакан с водкой, накрытый куском хлеба.
Эту весть мы узнали не сразу,
Нам не свыкнуться с болью разлук,
Самолет не вернулся на базу,
А на нем наш товарищ и друг.
Был он первым певцом и танцором
И дрался, как орел, а потом
Шел на цель с задымившим мотором
И с прострелянным в драке хвостом.
И когда не возвращается
Сердца друзей сжимаются
В железный круг.
Мы за ужином долго молчали,
Лишь светильник качался во тьме
И вино сиротливо стояло
У тарелки его на столе.
И в мерцаньи светильника слабом,
Обжигая сухие глаза,
По щеке у радистки из штаба
Пробегала, как искра, слеза.
Вдруг окно задрожало от гула,
Кто-то низко прошел над землей
И приплюснутой кистью задуло
Огонек над сосновым столом.
Бортовые огни, как алмазы.
И мотора знакомого звук.
Самолет возвращался на базу,
А на нем наш товарищ и друг.
И когда же возвращается
Сердца друзей расходятся
Эта песня была очень популярна среди летчиков Дальней авиации и после войны. Ее напевали почти во всех гарнизонах, на концертах и вечерних застольях.
Только в начале осени 1943 года, когда враг стоял у стен Кавказского хребта, по приказу наркома ВМФ Кузнецова была проведена очередная воздушная операция против Констанцы. Участвовали в ней летчики 36‑го МТАП, которым командовал Герой Советского Союза Ефремов. Для выполнения задания он отобрал шесть наиболее подготовлен-ных экипажей и выделил еще один для последующего фотоконтроля результатов рейда. Возглавил группу заместитель командира полка Ш. Бидзинашвили, который до войны работал летчиком-испытателем на Иркутском авиазаводе. Войну он начал во главе 1‑го МТАП на Балтике. Уже в 1941 году был удостоен двух» орденов Красного Знамени.
27 сентября с аэродрома Геленджик поднялись семь торпедоносцев. В экипаж Бидзинашвили входили штурман полка Ш. Кордонский, стрелок П. Бородин и радист А. Кузнецов. Известен состав и других экипажей: командир А. Фокин, штурман Г. Писарев, стрелок-радист В. Андреев; командир В. Левашов, штурман В. Ярыгин, стрелок-радист М. Еремеев; командир В. Рукавицын, штурман П. Поярков, стрелок-радист старшина Г. Вертюков, командир А. Рыхлов, штурман А. Клюшин, стрелок-радист В. Степашко; командир М. Дюков, штурман И. Недужко, стрелок-радист П. Миронов. Седьмой машиной командовал Б. Маслов.
Большая часть летчиков имела на своем счету по 150–170 боевых вылетов, причем Фокин участвовал в налетах на Берлин в августе 1941 года. Кордонский в июле — августе того же года отличился при налетах на Плоешти. Операция была задумана очень дерзко. Самолетам предстояло пройти над морем более 800 км без истребительного прикрытия и нанести удар по хорошо защищенному объекту. Поэтому ставка делалась на внезапность. Для обеспечения скрытности экипажи на маршруте радиообмен не вели. Торпедоносцы первое время шли на высоте 500–600 метров, а затем еще более снизились. Так как предполагалась возможность радиолокационного обнаружения, самолеты несколько раз меняли курс, имитируя атаку на болгарский порт Бургас, затем отвернули на север и пошли на реальную цель. Однако трагический исход рейда предопределила неожиданная встреча на подлете к Констанце с немецкой летающей лодкой. Противник был оповещен о приближении советских самолетов и успел задействовать все имеющиеся силы для отражения налета. Выйдя к порту, «Бостоны» натолкнулись на сильный зенитный огонь береговых батарей и кораблей, а в воздухе их атаковали новейшие румынские истребители. Оценки итогов этого налета по советским данным и данным румын и немцев расходятся. В боевом донесении говорится, что экипажи Бидзинашвили и Фокина потопили по транспорту, а Рукавицына и Рыхлова — по миноносцу. Но и наши летчики понесли большие потери. Не все самолеты вернулись на базу…
20 августа 1944 года массированным ударом советских самолетов ПВО Констанцы была буквально смята. 26 боевых кораблей и плавсредств противника удалось потопить, в том числе эсминец и подводную лодку, а еще более пятидесяти вывести из строя. Немаловажно, что из атаковавших базу 211 самолетов только два было потеряно от огня зениток. Румыно-германское командование приписало эту победу англо-американской авиации. Успех блистательно проведенной атаки стал одним из серьезных факторов, приведших к выходу Румынии как союзницы Германии из войны. Вот здесь, в подобной ситуации уже мог бы торжествовать со своей доктриной генерал Дуэ. Во многом удачу рейда обусловил богатый боевой опыт летчиков-черноморцев. Кроме того, к августу сорок четвертого наша авиация господствовала в воздухе и уже во многом оказывала влияние на решение стратегических задач советского командования. Так было при проведении операции «Багратион», при штурме Кёнигсберга, выводе из войны Финляндии, взятии Берлина и других операциях Второй мировой войны.
Спасение маршала Тито
Однажды начатое, рано или поздно, все равно должно быть закончено. Начатая в 1939 году мировая война катилась к своему логическому концу. В 1943 году из оси Рим — Берлин — Токио была выбита фашистская Италия. И хотя немцы оккупировали север страны, на юге Апеннин уже вовсю хозяйничали союзники. На авиабазе в портовом городе Бари были размещены американские и английские самолеты, которые летали на бомбежку Греции, Югославии. Отсюда же, преодолевая расстояние в 700 миль, англо-американская авиация пыталась помочь восставшей Варшаве.
Одним из ярких эпизодов участия авиации Дальнего действия во Второй мировой войне стало спасение штаба маршала Тито нашими летчиками с аэродромов в Италии. В 1944 году по договоренности с союзниками советская военная миссия была доставлена вначале в Бари, а потом к партизанам в Югославию. К тому времени у наших пилотов уже накопился опыт взаимодействий с союзниками. Первые контакты были в Заполярье, когда наши и английские летчики вели бои с немецкими асами над Баренцевым морем, прикрывая конвои союзников. А до этого состоялись встречи с англичанами в Тегеране. В 1943 году наши летчики, выполняя полеты по перегонке самолетов по ленд-лизу, контактировали с американцами на Аляске. В конце войны был налажен воздушный конвейер челночных бомбардировок городов Германии, когда «Бостоны» начали садиться на дозаправку на аэродром вблизи Полтавы. В итальянском Барии наши пилоты базировались рядом с американскими и английскими летчиками.
Шел завершающий этап Второй мировой войны. Всем было известно, что ей скоро должен наступить конец, только неизвестно когда. И отношения между союзниками уже были не такими теплыми, как в начале войны. Политики начали делить шкуру неубитого медведя, и эти настроения вовсю витали в воздухе. Черчилль в то время произнес фразу, которая стала симптоматичной. «Коммунизм поднимал голову за победоносным русским фронтом. Россия была спасительницей, а коммунизм — евангелием, которое она с собой несла». Отношения между союзниками и партизанами становились все напряженнее. Англичан и американцев в первую очередь волновало, с кем и каким путем пойдет послевоенная Югославия. Им очень хотелось вбить клин между югославами и русскими, а для этого, считали они, все средства хороши. Особенно они рассчитывали на трения, иногда прямую вражду в руководстве партизанским движением Югославии, между четниками Михайловича и партизанами Тито. И англичане и наше руководство понимали, что многое зависело от того, чью сторону примет Иосиф Броз Тито.
Летчики союзных армий встречались с нашими пилотами, с интересом поглядывали на русских медведей, которые своими победами на земле и в воздухе заставляли относиться к ним с уважением. Бывало, устраивали общие вечеринки, где пили дешевое итальянское вино и угощали друг друга папиросами и сигаретами. Но не всегда отношения между ними были дружескими. Скорее всего, союзники уже видели их своими конкурентами. А вот с местным населением наши ладили, более того, многие итальянские девушки из обслуживающего персонала были влюблены в наших пилотов. Но летчики из Советской России знали, какими могут быть последствия, если их заметят в связях с иностранцами. Впрочем, и там случались истории, которые в дальнейшем имели самое неожиданное продолжение. У жизни свои правила, и ее не распишешь, как инструкцию…
Среди командированных в Италию было много летчиков, которые до войны летали на гражданских самолетах. В своих воспоминаниях главный маршал авиации Александр Евгеньевич Голованов пишет, что именно они внесли значительный вклад в развитие авиации Дальнего действия. Буквально перед войной Голованов обратился с письмом к Сталину с предложением сформировать из имеющихся опытных пилотов соединения, которые могли бы выполнять полеты по приборам в любую погоду, вне видимости земли. Наиболее подходящими для таких полетов Голованов считал летчиков гражданской авиации, которые в отличие от военных летчиков имели большую практику в радиовождении, полетов на малоприспособленные аэродромы и больший налет часов. Такое разрешение было получено. По предложению Сталина формирование экипажей производилось комплексно: из военных и гражданских летчиков. Перед войной Александром Евгеньевичем был сформирован 212‑й отдельный дальнебомбардировочный полк, который послужил основой для формирования авиации Дальнего действия. В начале войны полк понес большие потери, но со всех концов Советского Союза в ряды действующей армии вливались новые пополнения летчиков гражданской авиации, которые приняли участие во всех важнейших воздушных операциях Второй мировой войны. Верховный главнокомандующий считал, что авиация Дальнего действия (АДД) и гражданский воздушный флот (ГВФ) — родственные другу структуры. И в 1943 году ГВФ органично вошел в состав АДД.
Особенно хотелось бы выделить действия бывших пилотов гражданской авиации при полетах в глубокий тыл врага, к партизанам в Белоруссию, Украину, Крым, рейды во время Словацкого восстания. Ну и, конечно же, во время полетов к партизанам в Югославию.
В феврале — марте 1944 года Красная армия нанесла сокрушительный удар на Буге, в апреле наши войска вышли к границам Чехословакии и вступили на территорию Румынии. Идея Черчилля о высадке десанта из районов Средиземного моря и проникновении на Балканы окончательно проваливалась, в то время как нашим войскам оставалось преодолеть не такое уже большое расстояние, чтобы достичь границ Югославии. В связи с этим нашим союзникам, в особенности Англии, все время приходилось менять свою политику в отношении югославских партизан, хотя партизанское движение и было у них, как говорится, бельмом на глазу.
— В районе расположения Верховного штаба НОАЮ и советской миссии, — вспоминал Голованов, — была развернута радиостанция с обслуживающим персоналом, которая служила как приводная и связная рация. Утром 25 мая мной была получена радиограмма от начальника нашей расположенной в горах в районе Дрвара радиостанции (штат ее состоял из двух человек: старшины Владимира Щеглова и рядового Пушкина). В этой радиограмме сообщалось, что происходит высадка немецкого десанта на Дрвар, где идет бой.
Зная, что там находятся маршал Тито и наша военная миссия, я сейчас же позвонил Сталину и доложил ему о содержании полученного донесения.
— Вам сообщили какие-либо подробности? — спросил он.
Получив отрицательный ответ, Сталин дал указание выяснить подробности и позвонить ему.
Немного позже стало известно, что немецкий десантный батальон с частями усиления получил задачу захватить Дрвар, где был расположен Верховный штаб Народно-освободительной армии, и уничтожить его вместе с Верховным главнокомандующим, маршалом Тито. Высадка десанта оказалась неожиданной. Каких-либо крупных частей или соединений, которые могли бы вступить в бой с гитлеровцами, в районе расположения штаба не было. Отдельные подразделения не могли вести длительный бой с хорошо вооруженным противником, имевшим в своем распоряжении даже артиллерию. Пришлось с боями отходить. Выйти из пещеры, где размещался штаб, было невозможно из-за кинжального огня. Тогда был взломан пол и находившиеся в пещере спустились по веревке к протекавшему внизу ручью, вышли в сад, а оттуда пробрались на гребень горы у долины Унаца.
Капитан Рипке, командир десантного батальона гитлеровцев, захватил трофей — парадную маршальскую форму Тито.
Примерно через два часа в штаб АДД пришло сообщение о том, что высажен крупный немецкий десант, захвачен город. Каких-либо подробностей сообщить не могут, так как связаться не с кем. Ввиду того, что немцы находятся в непосредственной близости, радиостанцию зарывают в землю, сами уходят в горы.
Об этом докладывал Сталину я уже лично, так как он звонил до этого неоднократно, справляясь, не получили ли мы каких-либо новых данных, и наконец дал указание при получении таковых приехать и доложить лично.
— Видимо, полученные вами сообщения правильные, положение там серьезное, — немного помолчав, сказал Сталин. — Ни по одному каналу не могут связаться наши товарищи со штабом Тито. Это не может быть случайностью.
Походив немного, Сталин остановился и задумчиво, как бы про себя, произнес:
— Чья же это работа, хотел бы я знать?
Длительное время не было известно, где находятся маршал Тито и его штаб. Не один раз звонил Сталин и спрашивал, не вышли ли на связь наши люди. Когда же в конце концов обнаружился маршал Тито, Сталин дал указание принять все меры к тому, чтобы его вывезти. Это задание с честью выполнил Александр Сергеевич Шорников, находившийся в Бари и совершивший уже десятки вылетов к партизанам с посадкой у них. К слову сказать, он был первым летчиком, осуществившим посадку ночью на заснеженную площадку в высокогорном районе Боснии. На авиабазе в итальянском городе Бари никто из английских и американских летчиков не верил в такую возможность, они сочли рассказ Шорникова об этом просто шуткой, выдумкой. Но они не знали, что Шорников до войны работал в Закавказском управлении ГВФ и имел огромный опыт полетов в горах и посадок на малоприспособленные для полетов аэродромы.
Отправляясь в следующий полет в Боснию, Александр Серге-евич накупил плетеных корзин, прилетев к партизанам, набил их снегом и, вернувшись в Бари, не говоря ни слова, поставил эти корзины вдоль ряда английских самолетов! Последовало всеобщее изумление — американцев, англичан, итальянцев: русские на виду всего мира утерли нос союзникам. Профессиональное самолюбие было уязвлено, и некоторые английские и американские летчики последовали примеру Шорникова и начали летать в горы к югославским партизанам.
Полеты и посадки Шорникова на ограниченные площадки в горах, где ошибка не может повториться дважды, не были трюкачеством. Этого требовали обстоятельства. Однажды, преодолев плохую погоду и доставив очередную партию военного имущества, экипаж летел обратно, везя пятнадцать человек раненых, и поначалу не заметил, что все они не имеют обеих ног. Не было ни стонов, ни жалоб, ни просьб о помощи… Увидев уже многое и за время Великой Отечественной войны, и за время полетов в Юго-славии, экипаж был поражен мужеством и стойкостью, которые проявляли раненые югославские партизаны. Весь экипаж старался как-то облегчить их состояние во время перелета. Надо ли говорить о том, что наши экипажи использовали малейшую возможность для полета к партизанам. Опыт, полученный в таких полетах, пригодился в дальнейших полетах.
Длительное время у экипажа отсутствовала связь с нашей миссией, находившейся вместе с маршалом Тито. Наконец 3 июня радист экипажа, старший лейтенант Вердеревский по своей самолетной радиостанции принял радиограмму от генерала Корнеева — прибыть в ночь на 4 июня в район Купрешко Поле, находящийся от Дрвара в ста километрах. Из этой радиограммы Шорников понял, что миссии удалось вырваться и уйти от немцев. Понял он также и то, что его штурман Якимов, видимо, находится там же. Якимов все время находился при миссии, обеспечивая прием самолета. Зная летно-тактические данные воздушного корабля, а также возможности пилота, он руководил подготовкой площадок, определял пригодность их, обеспечивал правильную выкладку опознавательных знаков, определял возможность прилета по метеоусловиям и так далее. Имея своего человека на месте посадки, экипаж уверенно совершал туда полеты. Правда, летал он уже без штурмана.
Шорников дал указание экипажу быть готовым к вылету, однако сам он был вызван в штаб английского авиационного командования, где капитан Престон, который отлично говорил по-русски (его отец в свое время был на дипломатической работе в СССР), передал ему радиограмму, полученную от нашей военной миссии. В ней черным по белому было написано: «Прибыть в ночь на 5 июня». Ничего не сказав капитану, Александр Сергеевич сверил эту радиограмму с той, которую получил он непосредственно. Сомнений быть не могло, в полученных указаниях были разные числа… В том, что нужно обязательно вылететь сегодня, Шорников не сомневался. Если бы было по-другому, то в повторно полученном распоряжении было бы обязательно указано, что первое отменяется. Однако таких указаний не было. Но вот вопрос — как вылететь? Самостоятельно, без получения разрешения на вылет от штаба английского командования вылететь он не мог, не имел права. Что же делать?! Некоторое время Шорников провел в размышлениях, а потом пришел в штаб и попросил разрешения вылететь в разведывательный полет в район, указанный в радиограмме, — Купрешко Поле, чтобы в ночь на 5 июня вылететь уже для выполнения полученного задания. Такое разрешение он получил и в назначенное время вылетел.
Погода не благоприятствовала полету. В условиях грозовой деятельности и дождя пришлось пересекать Адриатическое море на малой высоте, во-первых, для того, чтобы не уклониться от проложенного маршрута, во-вторых, чтобы не попасть в грозовые облака. Выйдя на остров Корчула и обойдя Сплит, где располагалась немецкая военно-морская база, прикрытая большим количеством зенитной артиллерии, экипаж стал набирать высоту. Взяли курс на Купрес, в районе которого находилась самая высокая гора, служившая надежным ориентиром. Выйдя на эту гору и определив свое местонахождение, летчики начали поиски условных огней и сигналов. Облачность не давала возможности как следует просматривать местность. Более получаса летал экипаж над незнакомой местностью, пока не обнаружил кодовых огней. Много труда о положили летчики, чтобы зайти на посадку. Нужно было садиться наверняка, для того чтобы иметь возможность улететь. Наконец самолет произвел посадку на обозначенную площадку, изрезанную горными ручьями и усыпанную камнями…
Как и предполагал Шорников, встречал его штурман Якимов, который вместе с югославскими партизанами подготовил площадку и организовал встречу своего экипажа. Вид у Якимова был незавидный: голова забинтована, он был ранен осколком мины. Нелегко, видимо, пришлось выбираться из окружения, отбиваться от внезапно выброшенного немецкого парашютного десанта.
В скором времени к самолету подошли маршал Тито, генерал Корнеев, члены Политбюро компартии Югославии, руководящий состав Верховного штаба, представители английской и американской военных миссий. После обмена мнениями о количестве людей, которых можно взять на борт (было решено взять 20 человек), началась посадка в самолет. Кроме маршала Тито, членов Политбюро, генерала Корнеева были также взяты на борт и представители англо-американской миссии.
Доставив всех благополучно в Бари, экипаж Шорникова совершил еще один полет на Купрешко Поле и вывез оттуда еще 20 человек. Конечно, генерал Корнеев никаких указаний о переносе вылета на 5‑е число не давал. Это, так сказать, осталось на совести тех, кто дал указание вручить экипажу радиограмму с измененным числом даты вылета.
Между прочим, союзники в ту же ночь совершили так же два полета на Купрешко Поле, но несколько запоздали. Оказывается, Верховный штаб обращался к ним с просьбой вывезти их, но союзники ответили, что по условиям погоды, а также по причине неизвестного состояния площадки полет на Купрешко Поле является серьезным риском. Однако, узнав о прилете нашего экипажа, они направили туда и свои самолеты. Вскоре Купрешко Поле было занято гитлеровцами, а охранявшие Верховный штаб части с боями вырвались из окружения, и ушли в другие районы.
Так бесславно закончилась очередная попытка немцев расправиться с руководством Народно-освободительной армии Югославии.
К сказанному следует добавить, что в 1999 году при проведении налетов на Югославию американские и английские самолеты использовали все ту же авиабазу в итальянском городе Бари. Как бывало ранее, американцы, так и не доказав вины сербов, решили пустить в ход последний довод — мощь своей авиации.
Аэродром «Три дуба»
Война приближалась к своему логическому завершению, союзники Германии один за другим выходили из войны. В середине 1944 года в словацких горах уже действовали два крупных партизанских соединения — «Чапаев» и «Пугачев». 9 августа 1944 года словацкая армия получила приказ провести противопартизанские операции в Низких Татрах, но партизаны были предупреждены, а словацкие солдаты, встретив часть партизан, проигнорировали приказ открывать по ним огонь. 21 августа 1944 года партизанский отряд под командованием Величко захватил Склабиню и начал взрывать железные дороги. 25 августа 1944 года партизаны уже открыто раздавали оружие на площади в Мартине и записывали добровольцев. В это же время развивалась подпольная деятельность в самой словацкой армии, ее руководителем был подполковник «Быстрой дивизии» Ян Голиан. 27 августа партизаны взяли Ружомберок, на следующий день немецкие войска начали оккупацию Словакии. 29 августа министр обороны Фердинад Чатлош сообщил об этом по радио. Подполковник Голиан отдал приказ о начале восстания, которое началось 30 августа.
Положение восставших осложнилось тем, что 29 августа немецкие войска перекрыли Дукельский перевал, через который на помощь должна была прийти Красная армия, которая прорвалась к перевалу лишь 7 сентября. Положение восставших осложнилось еще тем, что на западе страны словацкая армия проявила нерешительность и была быстро разоружена.
В самые последние дни августа 1944 года командующий АДД Александр Голованов получил срочное донесение от командира 5‑го авиационного корпуса АДД, генерал-лейтенанта Георгиева о том, что на один из аэродромов его корпуса в районе Львова произвели посадку около сорока самолетов с немецкими опознавательными знаками. Это прилетели словацкие летчики, которые сообщили, что в Словакии началось восстание против немецких оккупантов. Эта новость тут же была сообщена Сталину.
— Командующий фронтом Иван Степанович Конев предложил нанести 38‑й армии удар через Карпаты на Дукла — Прешков, чтобы соединиться с двумя словацкими дивизиями, находившимися на этом направлении, — вспоминает Голованов. — В состав этой армии входил и 1‑й чехословацкий корпус, в командование которым вступил генерал Людвиг Свобода — будущий президент Чехословакии. Согласившись с этим предложением, Ставка подключила еще и войска 4‑го Украинского фронта. Однако, начав в конце первой декады сентября наступательную операцию, наши войска встретили упорное сопротивление немцев, а словацкие дивизии, которые должны были помочь нам, были за несколько дней до наступления 38‑й армии заменены гитлеровскими войсками. В то время как 1‑й Украинский фронт вел подготовку и проводил операцию на соединение со словаками, части и соединения АДД вели напряженную боевую работу по обеспечению словацких партизан вооружением и боеприпасами. Основная сложность заключалась в том, что не было заранее подготовлено ни баз снабжения, ни самих военных материалов, необходимых словацким партизанам, а требовалось всевозможного снаряжения и боеприпасов не какое-то малое количество, а многие сотни тонн. Выручила база, с которой велось обеспечение югославских партизан, где были созданы значительные запасы всякого военного имущества, которое можно было на первых порах использовать и для заброски в Словакию, не нарушая поставок югославам. Запасы горючего тоже были рассчитаны для обеспечения полетов только в Югославию. Сталин торопил с доставкой боевого снаряжения в Словакию, действовать нужно было быстро. Решили заправлять топливом самолеты на одних аэродромах, перелетать за снаряжением на базу снабжения и уже оттуда отправляться к партизанам в Словакию. В ночь на 5 сентября 1944 года 30 самолетов вылетали на сбрасывание груза в Чехословакию, в район города Зволен. Туда были доставлены вооружения и боеприпасы.
Ночами десятки советских самолетов вылетали в районы Брезно, Зволен, Прешов, Кросно и доставляли партизанам людей, а также оружие и боеприпасы. Садились на аэродром подскока Рудна — Мала (8 километров северо-западнее Жешувa) для доставки оттуда людей на аэродром «Три Дуба».
В ночь на 16 сентября 1944 года только 26 самолетов успели произвести посадку на аэродром «Три Дуба», после чего аэродром закрыло туманом и 55 самолетов были вынуждены возвращаться обратно, хотя на такие задания ходили экипажи, обладавшие безупречной техникой пилотирования. При отсутствии каких-либо средств, которые могли бы хоть в какой-нибудь степени обеспечить заход на посадку (кроме приводной станции, заброшенной нами на этот аэродром), пытаться принять такую массу самолетов было, конечно, невозможно, и им были даны указания возвращаться на свои базы.
В первой половине сентября стало ясно, что в запланированное время встреча войск 1‑го Украинского фронта с восставшими не состоится. Было принято решение перебросить в Словакию чехословацкую десантную бригаду. Переброска была возложена на АДД. Помня о неудачах, постигших при проведении десантной операции под Каневом, где практически отсутствовало надлежащее взаимодействие между родами войск, проводившими эту операцию, Ставка издала приказ, по которому командующий АДД для переброски чехословацкой бригады выделял 5‑й авиакорпус. Ответственность за организацию и обеспечение переброски бригады возлагалась этим приказом на командующего 1‑м Украинским фронтом, а за непосредственное выполнение — на командира 5‑го авиакорпуса, генерал-лейтенанта авиации Георгиева.
От уполномоченного СНК СССР по иностранным военным формированиям мы получали условные сигналы по приему самолетов на аэродроме «Три Дуба», которые устанавливал командующий чехословацкими войсками в Словакии и которые передавались им через начальника чехословацкой военной миссии в СССР. Эти сигналы менялись каждый день — как для посадки, так и для сброса грузов. Имея уже достаточный опыт такой работы и зная, что сигналы нередко путаются, было решено направить туда своих людей.
Для того чтобы обеспечить прием, разгрузку и отправку большого количества самолетов, на аэродром «Три Дуба» был направлен заместитель командира 53‑й авиационной дивизии полковник Б.Ф. Чирсков с оперативной группой.
В первую ночь оперативная группа принята не была, так как аэродром бомбил противник. На вторую ночь вся группа благополучно прибыла, и полковник Чирсков стал заниматься решением вопросов, как организовать прием, разгрузку и отправку самолетов. Он имел указания о том, что необходимо обеспечить прием и выпуск 80—100 самолетов каждую ночь. Принять такое количество самолетов совсем не просто, когда рядом базируется истребительная авиация противника, а сам аэродром регулярно подвергается бомбардировке. Требовались, во-первых, максимальная маскировка аэродрома в ночных условиях — предельно малое количество огней на летном поле, во-вторых, быстрейшая разгрузка прибывающих самолетов и немедленная их отправка, так как большого количества самолетов аэродром принять не мог. Оставление же самолетов на день на аэродроме исключалось ввиду каждодневного облета его разведчиками противника. И все-таки, можно сказать, под самым носом у немцев такая работа была проделана. Оперативная группа успешно справилась со своей задачей.
Наши корабли приходили на аэродром волнами, по 15–20 самолетов. Как правило, они разгружались, не выключая моторов. С помощью словацких товарищей были созданы группы по разгрузке прибывающих самолетов, вместе с экипажем корабля они быстро разгружали самолет, который сейчас же улетал, а на его месте появлялся другой самолет. Так конвейером, организованно шла интенсивная работа.
Самолеты противника не один раз бомбили этот аэродром, и мы несли потери.
На аэродром «Три Дуба» доставлялись не только стрелковое вооружение, но и полковые минометы, артиллерия, автотранспорт, а также противотанковые ружья, тяжелые пулеметы и другое снаряжение. Кроме полетов с посадками, мы также сбрасывали вооружение и боеприпасы в других точках Словакии: Брезно, Доновали, Зашова и других. В конце сентября немецкие части подошли к Зволену, угрожая захватить город и выйти в район аэродрома. Как раз в это время на аэродром «Три Дуба» прибыло 76 самолетов, которые доставили рядовой и офицерский состав из чехословацкой бригады с их вооружением.
Бригадой командовал полковник Пшекрыл — волевой, смелый, энергичный командир и, как показали дальнейшие его действия, не теряющийся в сложной обстановке человек. Прилетел он на самолете лейтенанта Н.С. Ларионова, который в сложных условиях погоды вместо аэродрома «Три Дуба» выскочил на площадку в районе Брезно, которая была обозначена огнями, и произвел там посадку. Вместе с полковником Пшекрылом на этом самолете прилетел начальник разведки словацкой армии Павел Марцело.
Площадка оказалась столь малых размеров, что прибывшему туда полковнику Чирскову вместе с летчиком Ларионовым немало пришлось поломать голову над тем, как вызволить самолет. Разбирать его и вывозить по частям не было никакой возможности, оставить на площадке — сразу его уничтожат самолеты противника.
В конце концов решили все же взлететь, предварительно максимально разгрузив самолет и слив из него горючее, оставив лишь минимальный запас на обратный перелет. Решение, конечно, волевое, не обеспеченное размерами площадки, однако бросить самолет, который был в полной исправности и мог продолжать нести службу, экипаж не мог. Нужно было или отказаться совсем от этой затеи, или начинать взлет на полной мощности моторов и продолжать его, несмотря ни на что…
Получив «добро» полковника Чирскова, члены экипажа заняли свои места. Самолет зарулил на самый край площадки, моторам был дан максимальный режим, по выходе на который самолет был снят с тормозов и начал разбег. Лица, относящиеся к летно-подъемному составу, легко себе представят состояние экипажа, а также и разрешившего этот взлет…. Почти цепляясь за землю, самолет какое-то время летел на одной высоте, но, постепенно набирая скорость, вышел все-таки с границы опаснейшего режима и обрел маневренность.
Если вам когда-либо встретится человек, имеющий летную профессию, еще молодой, но с сединой в волосах, можете, не спрашивая его, быть уверенными в том, что в его летной жизни было что-либо похожее на описанный случай, и, вполне вероятно, не один раз…
Прибытие подразделений чехословацкой бригады сразу изменило обстановку на этом участке, и противник был отброшен от Зволена. Однако гитлеровцы, стягивая значительные силы, стали сжимать кольцо вокруг территории, занимаемой партизанами и повстанческой армией. В окружении насчитывалось не менее 75 000—80 000 человек, и они могли, конечно, оказывать сопротивление продолжительное время. Однако отсутствие единого командования и взаимодействия между повстанческой армией и партизанами не помогало их боевым действиям… Вместо того чтобы направить все свои усилия на борьбу с общим врагом, в стане словаков шла, по сути дела, внутренняя политическая борьба за власть в армии между эмигрантским правительством Бенеша — с одной стороны, и Словацким национальным советом — с другой. Все это, естественно, прямо сказывалось и на порядках, и на дисциплине в армии. Дело дошло до того, что встал вопрос о присылке туда командных кадров из Красной aрмии… Большая часть солдат и офицеров повстанческой армии вела упорные оборонительные бои с противником, который имел против них больше шести немецких дивизий с соответствующими дисциплиной, вооружением и техникой. Силы были явно неравные. И все же в течение двух месяцев словаки дрались с врагом при отсутствии согласованных действий среди своего командования, что, по сути дела, и предопределило гибель Словацкого восстания.
Со второй половины октября противник повел решительное наступление по всему фронту повстанческой армии. Командование Красной армии усилило боевое снабжение повстанцев, а кроме этого, авиация АДТ приступила и к ударам с воздуха по войскам врага. Кроме 5‑го авиакорпуса, на проведении этой операции были задействованы соединения и части 4‑го гвардейского корпуса АДД. Погода, надо прямо сказать, не благоприятствовала полетам, но приходилось летать и в сложных метеорологических условиях. Противник организовал с аэродрома, находящегося в районе города Попрада, перехват наших самолетов своими истребителями, чем причинял нам определенный урон, но остановить доставку вооружения, конечно, не смог.
События развивались стремительно. Кольцо окружения сжималось. Имея повседневную связь с Иваном Степановичем Коневым, мы получали довольно подробную информацию о положении дел в Словакии. Незадолго до конца Словацкого восстания, когда остались уже считаные дни, правительство Бенеша обратилось к нам с просьбой о посылке туда нашего представителя. Однако в нашем ответе было сказано, что посылка представителя Главного командования Красной армии, которая была бы полезна ранее, сейчас нецелесообразна. И действительно, противник захватил 24 октября Брезно, 26‑го — Зволен, а за ним и центр восстания — город Банска-Бистрица. Такая скоротечность событий была неожиданна и для штаба 1‑го Украинского фронта.
На следующий день генерал Соколовский прислал телеграмму:
«При сложившейся обстановке в Словакии посадка наших самолетов стала невозможной. Районы Зволен и Брезно находятся под угрозой захвата немцами».
В один из последних дней работы нашей оперативной группы на аэродроме «Три Дуба» туда приехали входивший в число руководителей Словацкого национального совета Карол Шмидке и Шробер, о роли которого в восстании мы ничего не знали. Они попросили отправить в Советский Союз ценности, принадлежащие словацкому народу, чтобы последние не попали в руки к фашистам. Зная товарища Шмидке как секретаря ЦК компартии Словакии, полковник Чирсков согласился выполнить просьбу, сказав, чтобы ценности привозили с наступлением темноты, соответственно их замаскировав. Доложил об этом он и руководству. Ценности к указанному времени были доставлены на аэродром, но погода была весьма плохая и прилет самолетов исключался.
И все-таки один самолет пробился и в сложнейших условиях произвел посадку на аэродром. Понял это полковник Чирсков лишь по приближающемуся звуку уже рулящего самолета… Его пилотировал заместитель командира эскадрильи, капитан Алексей Александрович Васильев. Забрав более тонны ценного груза и сопровождающих, Васильев улетел и благополучно произвел посадку на свой аэродром в районе Львова. Это был единственный самолет, который побывал в ту ночь на аэродроме «Три Дуба». Вскоре аэродром был захвачен гитлеровцами. Наши летчики еще продолжали полеты в Словакию, правда, уже без посадок, доставляя оружие и боеприпасы партизанам как в конце октября, так и в ноябре. По своим масштабам обеспечение боевых действий повстанцев в Словакии было одной из крупных и сложных операций, проведенных АДД. В ней участвовали шесть полков 5‑го авиационного корпуса и боевые экипажи шести полков 4‑го гвардейского авиационного корпуса АДД. Помимо доставки военного снаряжения и боеприпасов, вывоза раненых, они вели там еще и боевые действия, нанося бомбовые удары как по живой силе противника, так и по его аэродромам.
Более 2000 боевых вылетов произвели экипажи АДД по обеспечению Словацкого восстания, сделав огромное количество посадок на аэродроме «Три Дуба». В общей сложности на аэродром «Три Дуба» были доставлены порядка 2500 человек личного состава, более 1000 тонн различного военного груза, многие сотни людей были вывезены.
Нельзя, конечно, здесь обойти молчанием и личный состав этих полков и соединений, который, летая на выполнение боевых заданий, можно сказать, не покладая рук, стремился сделать все, что в его силах, чтобы помочь своим боевым словацким товарищам. Вот фамилии некоторых из них: заместители командиров полков М.Д. Козлов, Е.К. Гудимов, Н.И. Бирюков; заместители командиров полков по политчасти К.М. Куликов, С.М. Сошников, Ф.В. Шкода; штурманы полков П.Н. Степин, В.М. Чистяков, Ф.С. Яловой, А.З. Носовец, П.А. Полыгалов, А.П. Карпенко; командиры эскадрилий М.Д. Науменков, Г.А. Лебедев, А.В. Дудаков, В.А. Чепурко, Г.И. Баймузин, Ф.М. Колясников, А.А. Агибалов, С.В. Жиганов, Г.Г. Агамиров, А.Д. Давыдов, М.Т. Лановенко, Н.Ф. Москаленко, И.Ф. Мандриков, С.А. Лукьянов, М.Ф. Костенко; заместители командиров эскадрилий С.П. Слепцов, М.В. Левин, П.Ф. Шубин, В.Ф. Шеметов, А.Н. Котелков, Л.И. Васильев, А.В. Мансветов, И.Д. Лещенко, М.Г. Синев, В.М. Безбоков, Н.Н. Поляков, А.И. Калентьев, К.К. Ляшевич, А.И. Судаков, В.П. Канагин, Г.П. Троценко, М.А. Прилепко; штурманы эскадрилий А.Ф. Попов, И.Е. Скалозуб, И.Р. Евстафьев, Л.Ф. Тюрин, А.А. Андреев, М.П. Орлов, Е.П. Бондаренко, Л.П. Христовой, Е.С. Вирченко, С.П. Тимофеев, В.Ф. Тимченко, Л. Хазахметов, Ф.С. Румянцев, И.А. Гвоздев, П.Д. Просветов, Д.П. Волков, М.Я. Орлов, П.И. Годунов, П.Н. Воронков и другие.
…Хотя Словацкое восстание и было подавлено превосходящими силами противника, оно сыграло определенную роль в борьбе с гитлеризмом и отвлекло на себя некоторые силы врага.
Секретный полет наркома Молотова в США
— Как лучше и скорее добраться на самолете до Вашингтона? — неожиданно спросил в 1942 году Сталин командующего АДД Александра Голованова. Просчитав возможные варианты такого полета, Голованов предложил маршрут Москва — Англия, проходивший над вражеской территорией. А затем из Англии предстояло лететь в США. Он считал этот вариант самым безопасным именно потому, что полет совершался над вражеской территорией. Даже в том случае, если немецкая разведка узнает о предстоящем полете, никому не придет в голову, что самолет полетит по такому опасному маршруту. Такое предложение Голованова вызвало в Кремле резкий протест: «Как? Через вражескую территорию? Не может быть и речи…»
Но Сталин в конце концов согласился с таким вариантом. Даже сам Голованов не знал тогда, кого предстояло везти. Дело было в том, что президент США Франклин Рузвельт предложил Сталину послать в ближайшее время в Вашингтон наркома иностранных дел СССР Вячеслава Михайловича Молотова, на что 20 апреля 1942 года был дан ответ:
«Советское Правительство согласно, что необходимо устроить встречу Молотова с Вами для обмена мнений по вопросу об организации второго фронта в Европе в ближайшее время. В.М. Молотов может приехать в Вашингтон не позже 10–15 мая с соответствующим военным представителем. Само собой понятно, что Молотов побудет также в Лондоне для обмена мнений с Английским Правительством».
Летчикам, как вспоминал Пусэп, сообщили «под величайшим секретом, что наше правительство якобы закупило у союзников партию бомбардировщиков и что нам предстоит в ближайшее время перебросить в Англию экипажи ГВФ для перегонки этих самолетов в Советский Союз. Нас же посылают для того, чтобы выяснить, насколько этот маршрут пригоден для этой цели и как мы сумеем его преодолеть».
Пробный перелет прошел успешно. В самолете находился так называемый дублированный экипаж: два командира-летчика, два штурмана, два радиста. Вел машину Сергей Асямов, Пусэп летел в качестве дублера. Пе-8 успешно пролетел над территорией Швеции, Норвегии, Балтийским и Северным морями и приземлился на английском аэродроме.
Для командира экипажа Сергея Асямова, в довоенное время летавшего в сложных условиях Восточной Сибири гражданским пилотом, это оказалась последняя посадка в жизни…Он вскоре погиб при катастрофе британского самолета, где летел пассажиром. После приземления Пе-8 в Англии с ним пожелали ознакомиться английские офицеры и работавшие в Англии советские военнослужащие. Командир корабля Асямов выразил согласие провести экскурсию для группы военных и вылетел с ними на аэродром, где находился бомбардировщик. Но к месту группа не прибыла, самолет потерпел катастрофу, взорвался в воздухе. Подозревали, что имела место диверсия, поскольку экипаж Пе-8 остался без опытного командира. Обратно самолет вел бывший его дублер, майор Пусэп. При подготовке к полету через океан дополнительно к штатному оборудованию на самолет установили в задней кабине кислородное оборудование на шесть пассажиров. После чего самолет опломбировали. В один из дней мая 1942 года состоялся запланированный полет. Командиром корабля был Пусэп, второй пилот — Обухов, штурман — Штопенко инженер — Золотарев. Состав пассажиров и место первой посадки стали известны командиру и штурману перед самым вылетом. Как просто это сегодня звучит… Многочасовые полеты в кислородных масках, при низкой температуре. Вот где пригодился опыт перелетов русских летчиков через Северный полюс. Кстати, в начале войны М.М. Громов выполнил секретный полет в Соединенные Штаты Америки с личным посланием Сталина Рузвельту. Пусэп провел самолет через линию фронта над оккупированной Европой и сел на один из аэродромов в Северной Шотландии. Из Шотландии Пе-8 перелетел в Рейкьявик, затем, пройдя Ньюфаундленд, взял курс на Вашингтон, где благополучно совершил посадку. Надо отметить, что нарком иностранных дел Молотов был человеком не робкого десятка. Перед полетом на него надели кислородную маску, закутали в тулуп и устроили в не приспособленный для длительных полетов холодный бомбоотсек. Там он и провел долгие часы полета. Это был не только полет по мало на то время освоенному маршруту над огромным океаном. Это был еще опаснейший, смелый до дерзости полет над фронтами и государствами, утопающими в огне войны. Но особенно трудным и опасным оказался взлет в Исландии, когда перегруженный самолет едва не упал в океан… На подлете к Вашингтону от тридцатипятиградусной жары закипели два мотора, и самолет, по словам самого Пусэпа, стал напоминать «пончик в масле». Тем не менее 29 мая 1942 года дальний бомбардировщик Пе-8, пилотируемый Энделем Пусэпом, успешно приземлился в американской столице. Экипаж встречали сотрудники посольства СССР в США во главе с послом Литвиновым, представители американских ВВС и властей. Прилетевший в США Пе-8 с большим интересом рассматривали офицеры ВВС США. Во время пребывания в США экипаж Пе-8 в полном составе был принят президентом Рузвельтом.
— Поздравляю вас с благополучным прибытием из-за океана, — сказал, принимая советских летчиков, президент Рузвельт. — Благодаря этому я имею удовольствие беседовать с таким прекрасным собеседником, как мистер Молотов. Привозите его к нам почаще. Надеюсь, что вы благополучно доставите мистера Молотова обратно в Москву.
Полет на Родину был не менее сложным. Особенно после Великобритании, когда были опубликованы итоги переговоров и немцы могли ожидать возвращения делегации. Учитывая это, англичане предложили лететь через Африку. Но Пусэп от такого варианта отказался и решил продолжить полет по ранее проложенному маршруту. Причем днем и в совершенно безоблачном небе. Что русские способны на такую наглость, немцы не могли себе представить. За успешное проведение спецперелета оба пилота и штурман были удостоены званий Героев Советского Союза, а остальные члены экипажа были награждены боевыми орденами.
Узнав об этом, он удивленно заявил, что ничего особенного не сделал. Но без того полета могло бы не быть ни Тегерана, ни Ялты, ни Потсдама. Это понимают все люди доброй воли. Кстати, в 1980‑х в США широко отмечали очередную годовщину полета Молотова. И когда американцы узнали, что в составе советской делегации есть тот самый летчик, который в далеком 1942 году вел самолет, то Пусэпа буквально засыпали цветами. Ему присвоили звание почетного гражданина одного из штатов США. В глазах американцев он был и оставался героем до конца. Кстати, впоследствии Молотов, вспоминая свой визит в Англию и Америку, рассказывал не о Вашингтоне и Лондоне, а о своем полете в бомбоотсеке… Но в 1942 году было еще далеко до Победы, и летчик Пусэп делал все, чтобы приблизить этот миг. Он бомбил вражеские войска под Сталинградом, Курском, Орлом, Белгородом… В 1943 году 890‑й авиационный полк дальнего действия, которым командовал Эндель Пусэп, был удостоен почетного наименования «Брянский». Несколько позже полк посетил Александр Фадеев, после чего в записной книжке писателя появились такие строки об Энделе Пусэпе: «Бывший полярник. Мастер полетов вслепую, прекрасно маневрирует под огнем, в снежных и грозовых тучах. Он — белесый, малого роста, коренастый, светлоглазый, и очень хороша улыбка на чудесном его лице…»
Поздравляя экипаж со столь трудным перелетом через океан, Рузвельт особо отметил работу инженера корабля, обеспечившего безотказную работу самолета, и штурмана, сумевшего безошибочно провести самолет по заданному маршруту в условиях войны. В Москву Пе-8 возвратился тем же путем.
Родившемуся в Сибири эстонцу (его родители вместе со многими соплеменниками переселились в Сибирь до революции, чтобы обзавестись землей) очень пригодился богатый опыт полярного летчика. Еще в 1937 году после окончания Оренбургской летной школы Пусэпа отправляют в Полярную авиацию, где он в числе других экипажей участвует в безуспешных поисках пропавшего в Арктике летчика Сигизмунда Леваневского. Вместе с известнейшими летчиками он прокладывал сложные трассы над просторами советского Севера, неоднократно встречался с О.Ю. Шмидтом и И.Д. Папаниным. С первых дней войны Пусэп — военный летчик, участвует в первых налетах на фашистскую столицу — Берлин, защищает Ленинград. Интересно, что много летавший над морем Пусэп совершенно не умел плавать. Впрочем, где-нибудь в районе Земли Франца-Иосифа это никакой роли в спасении летчика в случае катастрофы не играло… После успешной доставки Молотова Герой Советского Союза Пусэп — командир полка АДД, летавшего на Пе-8, самом мощном отечественном бомбардировщике, выпускавшемся в очень небольших количествах.
Элитный полк был на особом положении и вылетал по приказу Ставки Верховного командования. До него объекты бомбила авиация «помельче» — например, самолеты Ил-4, Б-25, Б-20Ж, Ли-2. А потом летели Пе-8 с большими бомбами для особо важных объектов. В полку 5‑тонные бомбы называли «Мария Александровна», в честь пышнотелой заведующей полковой столовой.
Развитие отечественных фугасных авиабомб в годы Второй мировой воины велось по нескольким направлениям: увеличение прочности корпуса бомб, совершенствование технологии изготовления и по пути увеличения максимального калибра. Еще во время ожесточенных боев под Сталинградом Верховное командование Красной армии поставило перед промышленностью задачу создания и использования бомб сверхбольшого калибра. Речь шла о создании бомбы калибра не менее 5000 кг. К концу 1942 года подобная фугасная бомба была создана. ФАБ-5000 весила 5080 кг, имела диаметр 1000 мм и длину, соответствующую длине бомбоотсека Пе-8.От разрыва такой бомбы на земле образовывалась воронка диаметром 18–24 м и глубиной 6–9 м. Крупный железнодорожный мост мог быть разрушен такой бомбой, даже если бомба взрывалась в 10–15 м от него. Предварительно, прежде чем передавать бомбу в действующие части АДД, решено было проверить как эффективность ее действия, так и особенности ее эксплуатации. Единственной советской машиной, которая могла поднять и доставить к цели это чудовище, был Пе-8. Разработку системы подвески бомбы поручили ОКБ Незваля. До этого наибольшая бомба, которую поднимал Пе-8, была бомба ФАБ-2000. По своей длине бомба в отсеке Пе-8 размещалась, а вот ее метровый диаметр привел к тому, что она значительно выступала за обводы фюзеляжа и не позволяла закрывать полностью створки бомболюка. И.Ф. Незвалю везло в жизни на подобные задания, через полтора десятка лет именно его подразделение в ОКБ Туполева получит задание на размещение термоядерной супербомбы «202» мощностью 100 мегатонн в бомбоотсеке Ту-95. Подвеску бомбы пришлось выполнять совершенно по-иному, чем для ФАБ-2000, — на лонжеронах центроплана установили более прочные узлы, а также смонтировали новую систему для подвески бомбы. Для проверки системы подъема изготовили весовой макет в виде бочки, начинив ее землей и железными обрезками. После испытаний макета на прочность на стенде на трехкратную перегрузку решено было поднять макет системы в воздух и произвести сброс. На доработанном Пе-8, пилотируемом Водопьяновым и Говоровым, был произведен сброс весового макета бомбы с высоты 3000 м на болота в устье Камы. Испытания прошли успешно, подтвердив возможность применения с Пе-8 ФАБ-5000. Помимо определения особенностей эксплуатации новых бомб и отработки четкого взаимодействия всех частей системы, предстояло проверить эффективность действия бомбы и ее разрушающую способность в реальных условиях. Ответ на этот вопрос можно было получить только путем сброса этой бомбы на какую-либо реальную цель на территории противника. Проводить подобную операцию на своей территории на каком-либо полигоне посчитали нежелательным, когда в распоряжении АДД имелся достаточно широкий выбор достижимых целей на территории Германии. 29 апреля 1943 года с Пе-8 «Мария Александровна» была сброшена на Кёнигсберг. По данным агентурной разведки стало известно, что эффект от взрыва был близок к ожидаемому. В конце мая «Мария Александровна» была сброшена на сосредоточение германских войск в районе Могилева, 4 июня с помощью ФАБ‑5000 перепахали железнодорожные пути в районе Орла, затруднив переброску германских войск в район Курского выступа. Всего до весны 1944 года на головы немцев было сброшено 13 пятитонных «Машенек». Для летчиков тяжелобомбардировочной авиации война закончилась еще в апреле. «В небе над полями боев, — писал впоследствии Пусэп, — стало слишком тесно. Там хозяйничали полки и дивизии штурмовиков, истребителей и пикировщики фронтовой авиации. С некоторой долей зависти следили мы за делами своих братьев по оружию, которые над пылающими развалинами Берлина добивали все еще огрызавшиеся остатки гитлеровского вермахта». Но в побежденной столице Третьего рейха Пусэп все же побывал. Ходил по улицам, рассматривая развалины зданий, обгорелые и разбитые автомашины, танки, опрокинутые и искореженные орудия, провалившиеся тоннели метро. Перед рейхсканцелярией обратил внимание на валявшийся в грязи и пыли символ фашистов — свастику в когтях орла. Простреленная и растрескавшаяся, она теперь служила ступенькой для входа в здание. Смотрел на искореженные железные кресты и читал надписи на фасадах разбитых зданий. Особенно запомнилась ему та, что лаконично была выведена на рейхстаге: «Я пришел. Иванов».
Американские самолеты «Митчелл» на советской службе
На Тихоокеанском военном театре тем временем шла ожесточенная борьба за острова между американским и японским флотами, где огромная роль отводилась бомбардировочной авиации. Основным американским средним бомбардировщиком был В-25 «Митчелл». Эти самолеты поставлялись и в Россию. Из 5815 В-25 выпущенных в США, согласно договору союзников о военной помощи по ленд-лизу, принятому в 1941 году Конгрессом, в СССР было поставлено 862 машины. Средний бомбардировщик, двухмоторный цельнометаллический моноплан с двухкилевым оперением «митчелл», был спроектирован в КБ американской фирмы «Норт Америкэн». Первый полет опытная машина совершила в январе 1939 года. Первые самолеты в Советский Союз стали приходить в апреле 1942 года, когда была задействована авиалиния АлСиб, протяженностью около 5 тысяч километров, которая начиналась на Аляске в Фербенксе и проходила через Ном — Бухту Лаврентия — Бухту Провидения — Уэлькаль — Анадырь — Танюрер — Марково — Пенжино — Омолон — Кедон — Сеймчан — Берелех — Оймякон — Хандыга — Якутск— Олекминск — Киренск — Нижне-Илимск — Красноярск.
Командовал летчиками-перегонщиками известный полярный летчик Илья Павлович Мазурук. Советские летчики получали американские самолеты на Аляске и перегоняли их до Красноярска. Там их уже поджидали фронтовые летчики, которые доставляли боевые машины в свои части. Массовая поставка самолетов началась в 1943 году. Самолеты были укомплектованы неприкосновенным запасом продуктов, в который входили консервы, галеты, двухкилограммовая плитка шоколада, спальный мешок на гагачьем пуху, пистолет, нож, топор, пила, ракетница и спирт, чтобы в полете бороться с обледенением. И что особенно удивляло наших летчиков, так это комплект белых хлопчатобумажных простыней. Надо сказать, что уже при подлете к Красноярску весь этот комплект растаскивался перегоночными экипажами. Вообще отношение наших экипажей, других авиационных специалистов с американскими военными и местными жителями было теплым, американцы громко выражали свое восхищение героической борьбой русских против тевтонов. Их удивляли и поражали неприхотливость нашего летного состава, желание, во что бы то ни стало, даже ценой собственной жизни спасать самолеты. Так, например, в Номе летчик Петр Гамов на «Кобре», чтобы спасти самолет, взлетел с обломка льдины длиной всего четыреста метров. Этот самолет позже благополучно был доставлен на фронт. Однажды в Фербэнксе загорелся ангар, в котором стояли приготовленные к отправке в Россию самолеты. Американцы стояли на безопасном расстоянии и смотрели, как наши летчики и другие военспецы, несмотря на бушующее пламя, начали выкатывать из горящего ангара самолеты в безопасное место. Впрочем, у американцев всегда было легкое отношение к казенной технике. Так же беспечно они вели себя на аэродроме под Полтавой в конце войны. Тогда, отбомбив германские города, они, приземлившись и не рассредоточив самолеты, пошли в город гулять с местными дивчинами. В это время налетели немецкие «хейнкели» и уничтожили почти все севшие на дозаправку «Бостоны». Единственные, кто пытался оказать немцам отпор, были охранявшие аэродром русские зенитчицы.
На Аляске, в Фербэнксе, наши летчики увидели не только теплые ангары, к которым в самые суровые морозы прямо из гостиницы можно было добраться по подземным тоннелям. По вечерам рядом с гостиницей, где была ледовая площадка, словно из кинофильма «Серенада Cолнечной долины», под музыку Глена Миллера катались на коньках со своими подружками американские летчики. Этот фильм был очень популярен среди американцев. Оттуда на родину нашими пилотами была завезена песня из этого кинофильма «Чаттануга Чу Чу», которую быстро перевели и пели уже на наш манер:
А без воды, а без воды в желудке сухо,
Дай пять рублей.
Ты не скупись, гони, гони рубли, старуха, —
Что и говорить, тут налицо был настоящий культурный ленд-лиз, переложенный на советский дворовый манер. Наших удивляло, что к служащим американской армии на далекую Аляску привозили для развлечений женщин с материка. К слову сказать, эти женщины были не прочь познакомиться и провести время с русскими парнями из загадочной России. Но не тут‑то было. Советские летчики оказались людьми с высокими моральными качествами. Правда, перелетев Берингов пролив и приземлившись на аэродромах Чукотки, они, зачехлив самолеты и прихватив с собой спирт, буквально ползком, пролезая под колючей проволокой, пробирались в стоящий неподалеку от аэродрома женский лагерь, где отбывали ссылку замеченные в связях с оккупантами молоденькие жительницы из западных областей страны. Там их не могла остановить и лагерная охрана. Впрочем, получив свою фляжку со спиртным, охрана на такие дела смотрела сквозь пальцы. Ведь жизнь так скоротечна, а жить хочется даже на ледяной Чукотке.
К слову сказать, почти вся трасса АЛСИБа была усеяна потерпевшими катастрофы самолетами и костьми наших летчиков. На той части, которая обслуживалась советской стороной, произошло 44 катастрофы с перегоняемыми самолетами, погибли 115 наших авиаторов. А еще есть могилы наших летчиков на Аляске. По данным американской печати, Советскому Союзу было передано 2618 истребителей Р-29 «аэрокобра», 2397 — Р-63 «кингкобра», 48 —Р-40 «киттихоук», 3 — Р-47 «тандерболт», 1363 средних бомбардировщиков А-20 «бостон», 862 — Б-25 «митчелл», 710 транспортных самолетов Си-47, 54 учебных самолетов АТ-6 «тексан» и один транспортный самолет Си-46.
Это была, пожалуй, самая трудная, не обустроенная, но такая нужная стране и фронту трасса. На маленьких якутских аэродромах, где в отличие от американских гостиниц и сегодня не знают, что такое теплый туалет, летчики-перегонщики пережидали непогоду, из своих запасов подкармливали аэропортовскую детвору…
Поначалу В-25 (в советских документах обозначался как Б-25) определили во фронтовую авиацию, однако скоро признали более целесообразным применять его как дальний бомбардировщик в составе АДД. Экипаж бомбардировщика составлял 5–6 человек.
У советских летчиков «митчелл» пользовался большой популярностью. Нашим авиастроителям было чему поучиться у американцев. По тем временам машина была просто комфортна для летчиков. Что и говорить, за океаном понимали: самолет должен быть приспособлен прежде всего для людей. Сильные моторы, удобные места для экипажа, мощное оборонительное вооружение, богатое по тем временам навигационное и прицельное оборудование позволяли экипажам эффективно выполнять задания. Бывало, что даже при отказавшем двигателе, на одном работающем моторе летчики доходили до цели, сбрасывали бомбы и возвращались обратно.
Самолет постоянно модернизировался с учетом опыта эксплуатации в боевых условиях. Фирмой «Норт Америкэн» учитывались даже рекомендации советского летно-технического состава.
Бомбардировщики В-25 состояли на вооружении многих полков АДД. Большинство из них отличились в боевых действиях и получили почетные наименования: «Севастопольский», «Рославльский» и др. Кроме бомбардировочных задач, они выполняли разведывательные и транспортные функции. В конце 1943 г. несколько машин использовались в 113‑м авиаполку в качестве ночных блокировщиков-охотников. Для этого их оснащали батареей из двух пулеметов УБТ (12,7 мм) и двух пушек ШВАК (20 мм).
Интересна боевая история 121‑го гвардейского полка АДД, который летал в том числе и на В-25 и который ныне дислоцируется на авиабазе в Энгельсе.
В октябре — декабре 1941 года полк участвовал в битвах за Мариуполь, Таганрог, Ростов. При этом работал с максимальным напряжением днем и ночью, на каждый самолет до пяти вылетов. При этом случалось, что линия фронта приближалась на расстояние 35–50 километров к аэродрому, откуда совершались вылеты.
С декабря 1941 года основные силы полка выполняли задачу по срыву железнодорожных перевозок противника, действуя по железнодорожным узлам Иловайская, Павлоград, Славянск, Волноваха, участвовали в дальних рейдах в тыл врага, бомбардировали аэродромы Мокрая, Кировоград, Мариуполь, Таганрог. Одиночные экипажи выполняли задачи по нанесению ударов по оборонительным рубежам противника, местам базирования авиации.
С 1941‑го по 1942 год боевая работа велась, в основном, ночью, бомбардировкам подверглись металлургические заводы в Мариуполе, железнодорожные узлы Полтава, Днепропетровск, Новомосковск, Херсон, Николаев, Джанкой, Сталино.
18 августа 1942 года за отличную боевую работу, высокую дисциплину и организованность личного состава по постановлению Государственного Комитета Обороны СССР полк преобразован в 5‑й Гвардейский авиационный полк Дальнего действия.
В сентябре 1942 года разведка доложила, что, продвинувшись к Волге и предгорьям Кавказа, немцы растянули свои коммуникации. Готовясь к распутице, фашисты пытаются завезти материальные средства и сделать запасы. Было решено начать «охоту» для уничтожения вражеских эшелонов на железнодорожных перегонах. Что и было успешно выполнено.
В конце декабря 1942 года полк участвовал в обороне Кавказа и действовал по переправам через реки Дон и Кубань, разрушал переправы через реку Терек, уничтожал войска противника на северном берегу реки.
В период с декабря 1942 года по март 1943 года полк выполнял задачи по срыву железнодорожных перевозок отступающего противника на Северном Кавказе. Действуя в сложных метеоусловиях с малых высот и ночью со средних высот, летчики полка уничтожали самолеты противника на аэродромах: Буденновск, Армавир. Кроме того, полк участвовал в срыве эвакуации техники и живой силы противника через Керченский пролив.
Только на аэродромах Саки и Багерово в период 18–27 апреля 1943 года полк совместно с 24‑м авиаполком уничтожил 110 самолетов противника, при этом было уничтожено 36 немецких летчиков. С целью срыва подвоза резервов и питания действующим войскам противника на Таманском полуострове были нанесены бомбовые удары по портам Керчь, Темрюк, Сенная, Анапа, Новороссийск. Бомбардировкам подверглись железнодорожные узлы Синельниково, Паланга и металлургические заводы в Мариуполе.
Следует добавить, что все объекты Керченского полуострова — морской порт, железнодорожный узел Керчь, аэродромы Керчь-2, Заморск — прикрывались мощными средствами ПВО противника, до 40 батарей зенитной артиллерии среднего и крупного калибра и до 100 прожекторов.
В июле 1943 года полк принимал участие в Орловско-Курско-Белгородской операции, бомбардируя переправы противника через реку Северный Донец, войска противника в Тамаровке, Таплинке, Белгороде, Божовце, Сухой, Каменке.
Экипажи производили по два-три вылета за одну ночь. В августе и в первой половине сентября 1943 года полк участвовал в боях за освобождение городов: Мариуполь, Барвенково, Волноваха, Чаплин.
В январе и марте 1944 года оперативная группа полка с аэродрома Хотилово, район Бологое, участвовала в выполнении стратегической задачи Верховного главнокомандующего, где произвела 46 самолетовылетов на столицу Финляндии Хельсинки. Все экипажи успешно выполняли поставленную задачу.
Поддерживая наземные части, полк действовал при освобождении Севастополя — бомбардировал артиллерийские позиции и боевые порядки пехоты, совершив 125 вылетов. И далее в течение войны полк принимал участие во всех крупных операциях, нанося удары по стратегическим объектам в глубоком тылу противника на территории Германии, Финляндии, Румынии, Польши, Чехословакии. В 1944 году за участие в освобождении Севастополя ему присвоено почетное наименование «Севастопольский». Звания Героев Советского Союза из этого полка были удостоены 19 человек, из них двое дважды — гвардии капитан Василий Осипов и гвардии капитан Павел Таран.
По условиям ленд-лиза по окончании войны все самолеты В-25 должны были быть возвращены в США, однако этого не произошло, и «митчеллы» состояли на вооружении ВВС СССР до 1953 года. Так как самолет имел шасси с носовой стойкой (в отличие от большинства отечественных бомбардировщиков, имевших хвостовую опору), его применяли в полках Дальней авиации в качестве переходного при переучивании на тяжелые бомбардировщики Ту-4.
Рейд подполковника Дуллитла
На самолетах «митчелл» американскими летчиками в 1942 году был предпринят дерзкий налет на столицу Японии — Токио.
С начала войны на Тихом океане стратегическая инициатива принадлежала Японии. Японская армия нанесла американцам ряд ощутимых поражений: Пёрл-Харбор, Кларк-Филд, Уэйк, Гуам и Манила. Как и в случае налетов нашей авиации на Берлин, американцам для поднятия духа нации необходим был хоть маленький, но успех. Американский народ жаждал реванша. В субботу 10 января 1942 года, спустя месяц после разгрома американского флота в Пёрл-Харборе, командор Френсис Лоу, оперативный офицер штаба адмирала Эрнста Кинга, командующего ВМФ США, прибыл на базу Норфолк с целью осмотреть новейший американский авианосец «Хорнет». Когда самолет уже набирал высоту, направляясь в Вашингтон, Лоу заметил на соседней взлетно-посадочной полосе нанесенные линии. Пара армейских бомбардировщиков в этот момент провела учебный налет на ограниченную линиями площадку. В этот момент у Лоу родился план налета на столицу Японии с использованием средних бомбардировщиков. Лоу связался с офицером по вопросам авиационных операций при штабе адмирала Кинга, командором Дональдом Дунканом и предложил ему разработать план налета на Японию. В обстановке полной секретности Дункан в течение пяти дней разрабатывал план. Итогом работы стал тридцатистраничный рапорт, написанный от руки — Дункан никому не доверил его перепечатать. Первой проблемой стал выбор типа самолета. Имелись три кандидата: В-25В «Mитчелл», B-26 «Mародер», В-23 «Дракон». Выбор остановился на В-25, который имел меньший разбег и размах крыльев. Дункан распорядился, чтобы армейских летчиков обучили взлету и посадке на авианосцы. Самолеты В-25 было решено облегчить, сняв с них лишнее оснащение, одновременно установив дополнительные топливные баки. К операции предполагалось привлечь два авианосца. Один нес бы на борту бомбардировщики, а другой — истребители, прикрывавшие весь отряд. По подсчетам, на палубе авианосца могли разместиться 16 В-25.
По плану отряд кораблей на большой скорости должен был приблизиться на расстояние 500 миль от побережья Японии, выпустить самолеты и тут же покинуть район действия. Дункан предложил действовать с малых высот. Это позволило бы самолетам избежать обнаружения радарами, а также повысило бы точность бомбометания. Самолеты, взлетев с авианосца и сбросив бомбы на цель, должны были приземлиться на не оккупированной территории Китая. Командовать авиаотрядом назначили летчика-испытателя, подполковника Дулиттла, автора многочисленных воздушных рекордов. 31 января бригадный генерал Карл Спаат, офицер службы разведки Арнольда, передал Дулиттлу список из десяти японских городов, в том числе Токио, Кобе, Нагоя и Иокогама, а также указания на цели в каждом из этих городов. В списке целей значились авиационные заводы, морские базы, нефтеперегонные заводы и другие важные оборонные объекты.
2 февраля 1942 года провели пробный старт В-25 с палубы авианосца «Хорнет». Авианосец встал в строй незадолго до начала войны и с января 1942 года находился в составе Тихоокеанского флота США. Рейд на Японию должен был стать его первой боевой операцией.
После успешных предварительных испытаний приступили к подготовке самой операции. Прежде всего из добровольцев начали комплектовать экипажи, готовые рискнуть жизнью. Для операции выделили 24 самолета В-25, включая резервные машины. На самолеты поставили дополнительный бак объемом 852 литров, что увеличило запас топлива с 2445 до 4319 литров. Однако выяснилось, что бак не имеет самогерметизирующихся стенок, поэтому вместо него установили другой. Над бомбоотсеком установили еще один бак объемом, 606 литров. По сути, это был мягкий резиновый мешок. Пустой бак можно было отодвинуть вбок, чтобы открыть сообщение между носовой и хвостовой частями фюзеляжа. На место снятой нижней турели установили вспомогательный бак объемом 227 литров, а рядом с радиостанцией установили десять канистр, объемом 19 литров каждая. Хвостовой стрелок должен был следить за уровнем топлива во вспомогательном баке и подливать туда бензин из канистр по мере расходования. Опустошив канистру, стрелок должен был проделать в ней несколько дыр и выбросить за борт. Дырявая канистра тонула, не оставляя следов на поверхности. Размещение такого количества бензина на борту самолета было очень опасным делом. Авария при взлете, пожар на борту корабля или попадание зажигающей пули могли в один миг превратить самолет в огненный шар. Но другого способа долететь до Японии не было. Бомбонагрузку ограничили двумя 227‑кг фугасными бомбами и двумя 227‑кг кассетными зажигательными бомбами, по 128 штук в каждой. Кроме того, на самолетах установили новые прицелы, позволяющие бомбить с малой высоты, и автопилоты. Следующим вопросом стало усиление оборонительного вооружения. Турель с двумя 12,7‑мм пулеметами часто заклинивало.
Когда огонь велся вдоль фюзеляжа, пороховые газы нередко разрушали обшивку самолета. Поэтому верхнюю часть фюзеляжа за турелью усилили металлическим листом. С самолетов сняли почти весь комплект осветительных ракет, которые могли самопроизвольно сработать и вызвать пожар. Оставили лишь две ракеты для посадки в темноте, разместив их за бронированным изголовьем пилотского кресла, где они находились в относительной безопасности. Подполковник Дулиттл требовал, чтобы во время перелета сохранялось полное радиомолчание. Поэтому с машин сняли передатчики. Это не только облегчило машины, но и исключило возможность какого-либо неумышленного выхода в эфир. На командирской машине и на машинах командиров звеньев установили хвостовые фотокамеры, которые должны были снимать результаты бомбометания. Они включались автоматически после освобождения бомбодержателей. Далее камеры делали 60 снимков с интервалом в полсекунды.
После интенсивной подготовки отобрали 16 экипажей, которые прибыли на борт авианосца «Хорнет». 1 апреля 1942 года на палубу авианосца доставили 16 В-25.
На следующий день авианосец и сопровождающие корабли вышли в море. Старт самолета Дулиттла наметили на полдень 19 апреля с тем, чтобы появиться в районе Токио перед закатом. Остальные машины должны были взлететь спустя три часа и прибыть к цели уже в темноте, ориентируясь по пожарам, вызванным Дулиттлом. Дулиттл надеялся приземлиться на аэродроме в Китае с последними лучами заката, а остальные самолеты должны были приземлиться уже 20 апреля.
Накануне вылета кораблям эскадры следовало пополнить запасы топлива с тем, чтобы в оперативном районе двигаться на полном ходу: сначала выдвинуться к месту старта бомбардировщиков, а затем немедленно покинуть район.
Однако жизнь внесла коррективы в планы. Ночью радар на борту авианосца «Энтерпрайз» засек два японских надводных корабля, шедших сближающимся курсом. Американцы отклонились от намеченного маршрута, чтобы избежать столкновения с противником. 18 апреля пилот патрульного самолета, лейтенант Вайзмен обнаружил в 42 милях от эскадры малый японский патрульный корабль. Вайзмен постарался быстро уйти, но японцы засекли его машину. Не нарушая радиомолчания, Вайзмен сбросил на палубу авианосца пакет с донесением. В 7:38 наблюдатели с авианосца «Хорнет» заметили в десяти морских милях другой японский патрульный корабль — 90‑тонный «Нитто-Мару‑23». Японский радист немедленно отправил донесение об обнаруженных трех американских авианосцах, находящихся в 650 милях от Инубо-Саки. Через десять минут на расстоянии 5 миль обнаружили еще один японский патрульный корабль — «Нансин-Мару». Перед вице-адмиралом Холси встал вопрос. Если выпустить самолеты прямо сейчас, то они окажутся над целью днем, а на посадку будут заходить ночью. По плану самолеты следовало выпустить с расстояния 400 миль, тогда как эскадра еще находилась на 250 миль дальше. Прекращение операции делало напрасными все затраченные усилия. Поэтому Холси приказал немедленно поднять в воздух все бомбардировщики. На палубе авианосца «Хорнет» закипела работа. Механики готовили машины к старту, спешно заливали баки бензином. Канистр для всех самолетов не хватило, в кабину запихнули заполненные бензином учебные бомбы. Тем временем самолеты с авианосца «Энтерпрайз» пустили на дно оба японских корабля.
Первым с палубы авианосца «Хорнет» поднялся бомбардировщик подполковника Дулиттла. Было 8:17 18 апреля 1942 года. Вслед за командирской машиной в воздух поднялось еще 15 бомбардировщиков. Последний самолет оторвался от полетной палубы в 9:20, когда эскадра находилась в 600 милях от Японии. Дулиттл взял курс на Токио, летя почти на бреющем полете. Приблизившись к цели, он заметил выше себя японских истребителей. Тогда подполковник взял курс прямо на центр Токио, достиг цели и сбросил бомбы на оружейную фабрику. Цеха охватил пожар, ставший ориентиром для следующих экипажей.
В 12:35 в Токио объявили воздушную тревогу. В-25 лейтенанта Грея сбросил бомбы на сталелитейный, газовый и химический заводы. Пилот не видел, куда упали бомбы. Над заливом мимо него прошли двенадцать японских истребителей, но японцы не заметили бомбардировщика. Затем В-25 попал под огонь корабельной зенитной артиллерии, но сумел без повреждений выйти из-под огня. Грей пересек залив, повернул на юго-восток, надеясь дотянуть до Филиппин, но, пролетев 40 миль, все же повернул на юго-запад и взял курс на Китай.
Экипаж лейтенанта Холстрома шел на высоте 23 м в направлении Токио. Холстром заметил девять истребителей, летевших на перехват со стороны Токио. Видя, что у него нет никаких шансов прорваться к цели, Холстром приказал своему бомбардиру, сержанту Стивенсону сбросить бомбы. Затем он отвернул на юг и взял курс на Китай.
Лейтенант Холлмарк сбросил бомбы на прокатный завод, прорываясь через плотный зенитный огонь. Этот экипаж был последним, бомбившим цели в центральном Токио.
Бомбардировщик капитана Йорка прошел над пляжем, потом около 30 минут летел над фермами и рисовыми полями. Экипаж всматривался в округу, отыскивая ориентиры, указывающие направление на Токио. Над самолетом прошла девятка истребителей. Запасы топлива стремительно убывали, а ориентиры обнаружить не удавалось. Тогда капитан решил бомбить первую попавшуюся цель. Бомбы были сброшены на завод, электростанцию и соседнюю с ней железнодорожную станцию. Одна из бомб взорвалась внутри высокого здания, куда упали три другие, экипаж не заметил. Йорк набрал высоту 2400 м, перевалил через горный хребет и взял курс на Советский Союз.
Из 16 В-25В, участвовавших в налете, только один самолет капитана Йорка совершил посадку на аэродроме Приморский, в районе Владивостока. Остальные 15 машин не смогли дотянуть до китайских аэродромов из-за нехватки топлива. Четыре бомбардировщика разбились при попытке совершить вынужденную посадку, экипажи одиннадцати других машин, покинули самолеты в воздухе.
Восьмерых летчиков японцам удалось захватить в плен. Трое из них были казнены 15 октября 1942 года: Холлмарк, Фарроу и Спад. Мелдер умер в плену. 19 октября 1942 года во время морского боя к северу от Соломоновых островов, в котором активное участие приняла авиация, был потоплен авианосец «Хорнет», с палубы которого стартовали самолеты, бомбившие Японию. Через год интернированный в СССР экипаж капитана Йорка был тайно передан американской стороне. Всего во время Второй мировой войны в Советском Приморье вынужденные посадки совершили 37 американских самолетов с 291 членом экипажа. Их переправляли в лагерь для интернированных под Ташкент. Всем им через какое-то время нашими спецслужбами был организован «побег» в Иран, где их уже ждали представители американских спецслужб. На границе с Ираном военный комендант Ашхабада устроил американским пилотам прощальный банкет с икрой, коньяком и водкой. Кстати, и в лагере под Ташкентом условия содержания для американских летчиков были на порядок лучше тех, в которых жили в то время наши военные.
Потери японцев от налета группы Дулиттла были не слишком большие, но политическое значение его было велико. Должно быть, об этих летчиках в России была сложена песня «Про парня из Кентукки».
Этот летчик был мальчишкой
Из далекого Кентукки,
Дул в бейсбол, скучал над книжкой,
Продавал бананов штуки.
Что б ни делал парень этот —
Песню пел, что всем знакома:
«О, как ярко солнце светит
У меня в Кентукки дома!»
Мир для парня очень прост:
В мире сорок восемь звезд!
Где прикажут — там воюй,
А убьют — так не горюй…
Когда 18 апреля 1942 года шестнадцать американских бомбардировщиков В-25, взлетевших с авианосца «Хорнет», совершили налет на Японию, как японцы, так и американцы понимали, что повторить подобную бомбардировку удастся нескоро. Действительно, еще более двух лет после налета группы Джеймса Дулиттла самолеты с белыми звездами на обшивке не появлялись в небе над Японией. Лишь 15 июня 1944 года с аэродрома Ченгту в Китае вылетело 47 бомбардировщиков «Боинг В-29 Суперфортресс», целью которых было бомбить сталеплавильный завод в Явате, на территории Японии. Но это уже была не одноразовая операция, служившая, в основном, для поднятия боевого духа. Началось 14‑месячное воздушное наступление, в ходе которого промышленность Японии понесла тяжелейший урон. Главную роль в наступлении сыграли бомбардировщики В-29.
Главную же нагрузку на заключительном этапе войны во время налетов на Германию несли американские «бостоны» и английские «ланкастеры». В конце войны американские самолеты бомбили территорию Германии уже челночным способом. Взлетая с аэродромов в Европе и Англии и отбомбившись, они приземлялись на аэродроме под Полтавой. Отдохнув и заправившись топливом и бомбами, они вылетали в обратном направлении. Именно тогда среди американских летчиков была очень популярна песня, которую впоследствии исполняли наши эстрадные певцы Эдит и Леонид Утесовы.
Был озабочен очень воздушный наш народ:
К нам не вернулся ночью с бомбежки самолет.
Радисты скребли в эфире, волну найдя едва,
И вот без пяти четыре услышали слова:
«Мы летим, ковыляя во тьме,
Мы ползем на последнем крыле.
Бак пробит, хвост горит, и машина летит
На честном слове и на одном крыле…»
Ну, дела! Ночь была!
Их объекты разбомбили мы дотла.
Мы ушли, ковыляя во мгле,
Мы к родной подлетаем земле.
Бак пробит, хвост горит и машина летит
На честном слове и на одном крыле…
II. Стратегическая, реактивная, ядерная
ХОЛОДНАЯ ВОЙНА
«Война в Арктике»
Еще не закончилась война, а между союзниками уже пробежала черная кошка. В мире неоднократно пытались найти путь к спокойному существованию, без войн. В 1919 году была создана Лига Наций. В 1928 году 65 стран подписали договор о мире, так называемый пакт Бриана — Келлога. Советский Союз первый его ратифицировал. Те страны, которые подписались под этим договором, через несколько лет были втянуты во Вторую мировую войну. Нечто подобное произошло и после победы над Германией и Японией. Прискорбно, но факт: многие мирные договоры приводили к войнам или конфликтам в будущем.
После фултонской речи Уинстона Черчилля между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции началась так называемая холодная война, которая в любой момент грозила перерасти в мировую войну с применением ядерного оружия. В США в 1946 году было создано Стратегическое авиационное командование (SАС) — объединение, созданное для управления авиачастями, имевших на вооружении атомное оружие.
Советское руководство предприняло решительные меры для ускорения работ по собственному атомному проекту, бравшему свое начало еще в 1943 году. Курировал тему Лаврентий Берия. Ходом дел постоянно интересовался Иосиф Сталин. Одновременно с созданием атомной бомбы были пущены в разработку и тяжелые самолеты — средства доставки бомбы на территорию потенциального противника. Таким носителем атомного оружия должен был стать Ту-64 Андрея Николаевича Туполева. Но вскоре стало ясно, что отечественная промышленность, особенно в области металлургии, радиоэлектроники и телемеханики, не сможет одолеть проектные задания по Ту-64. А международная обстановка накалялась не по дням, а по часам. Советскому Союзу, его Военно-воздушным силам был крайне необходим дальний бомбардировщик, на котором можно было бы достичь территории Соединенных Штатов Америки. В апреле 1946 года образован самостоятельный вид авиации — Дальняя авиация. Встал вопрос: как вооружить ее тяжелыми, имеющими значительный радиус действия бомбардировщиками? В Приморье еще с конца войны стояли севшие на территории Советского Союза на вынужденную после бомбежек Японии три вполне исправных американских Б-29. Александр Евгеньевич Голованов доложил об этих самолетах Сталину, и по его приказу морские летчики перегнали самолеты в Москву. Сталин приказал Туполеву, который традиционно занимался тяжелыми самолетами, в кратчайшее время один к одному создать точную копию «Б-29 Суперфортесса», уже показавшего себя «в деле» над Японией. Именно с него были сброшены атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Туполев оценил объем работ в три года. Сталин дал два. Столь сжатые сроки свидетельствовали о необходимости в такой машине. Было подключено 900 организаций и предприятий различных наркоматов. Создали новые ОКБ, в задачи которых входило копирование и освоение радиоэлектронного, электротехнического, приборного и другого оборудования. Оказалось, что без коренного изменения технологии в металлургической промышленности воспроизвести этот самолет в СССР не удастся. Но в течение полутора лет ценой неимоверных усилий были разработаны и освоены новые технологии. 19 мая 1947 года первый самолет поднялся в воздух. В конце года на государственные испытания было поставлено сразу 20 машин.
Уже 7 ноября 1948 года во время парада 203‑й полк 45 тбад 50‑й воздушной армии на Ту-4 прошел над Красной площадью. К тому времени у Советского Союза появились ядерные бомбы, которые несли индекс РДС — «Россия делает сама». И первыми носителями этих РДС стали Ту-4.
Дальней авиации, как весомому военно-политическому средству, была придана особая роль. Одновременно была фактически заново выработана стратегия ее применения как с учетом военного опыта, так и в связи с условиями мирного времени. В сложившихся условиях дальнебомбардировочная авиация снова оказалась востребована. И, судя по всему, главным театром военных действий для летчиков Дальней авиации должна была стать Арктика.
Еще в далеких двадцатых годах американский генерал Митчелл говорил, что тот, кто владеет Аляской, будет владеть инициативой в воздушной войне в Арктике.
Российские летчики первыми начали осваивать Северный Ледовитый океан. Полеты Яна Нагурского, Михаила Бабушкина, Бориса Чухновского, Отто Кальвицa, Виктора Галышева во-шли в историю освоения северных широт. Да это и понятно, вся северная часть страны упирается в арктические льды Ледовитого океана. Лишь на короткий срок, летом, они отступают на север, и появляется возможность прохода судов вдоль арктического побережья. Именно по этому проходу шли кочи русских поморов, отсюда началось прирастание Российского государства Сибирью. Но во времена холодной войны Арктика стала рассматриваться уже как предполагаемый военный театр. Знали это и американцы. В конце сороковых, когда бывшие союзники стали рассматриваться как реальные противники, перед военными была поставлена задача — определить возможность нанесения ударов по объектам на вражеской территории. Но прежде чем нанести удар по цели, ее надо было достичь. Вот тогда-то на столах военных стратегов появились арктические карты. Полет Валерия Чкалова показал, что кратчайший путь до Америки лежит через Северный полюс. Все помнили, с каким трудом дался этот перелет. За 63 часа 35 минут экипаж Чкалова перелетел из Москвы до Ванкувера. Следом экипаж Михаила Громова, пролетев по тому же маршруту, установил рекорд дальности полета все на том же одномоторном самолете АНТ-25. Экипаж самолета Героя Советского Союза Сигизмунда Леваневского пропал во льдах Арктики. Но авиация стремительно развивалась. Появились новые самолеты, которые с бомбовой нагрузкой без посадки могли преодолевать большие расстояния.
Первым из американцев в Арктике летал полярный летчик Хьюберт Уилкинс. Летом 1928 года он вылетел с Аляски и приземлился на Шпицбергене. Этот полет широко освещался в мировой прессе. Он же принимал активное участие в поисках пропавшего экипажа Сигизмунда Леваневского.
Сразу же после войны американцы начали активное освоение Арктики и Антарктиды. Например, они бросили к берегам южного континента целую армаду военных кораблей и самолетов во главе с авианосцем «Филиппин Си». По сведениям американской разведки, там могли оставаться секретные базы немецкого подводного флота.
Не менее крупные силы и средства были направлены в Арктику. К тому времени была разработана и начала воплощаться американская военная арктическая доктрина, которая предусматривала нанесение ударов по советской территории с ее самого, как они считали, уязвимого направления. Для изучения Арктики американцы организовали в этом районе дрейфующие станции «Альфа», «Браво» и «Чарли». Помимо ученых, на них находились и представители армии США. Уже с 1946 года к регулярным разведывательным полетам приступили бомбардировщики В-29. В задачи, поставленные перед экипажами этих машин, входил поиск взлетно-посадочных ледовых площадок. США приступили к строительству аэродромов на северо-западе Гренландии и развертыванию там систем раннего радиолокационного обнаружения. Кроме того, в сторону Советского Союза запускались многочисленные воздушные шары с разведывательной аппаратурой. Летали над Ледовитым океаном и наши Ту-4.
Вот как вспоминает те полеты Герой Советского Союза, полковник Леонид Николаевич Агеев, летавший штурманом на Ту-4:
«Мне была поставлена задача: описать океан, береговую кромку в радиолокационном отношении, определить возможности использования РЛС “Кобальт” для навигации и выхода на ледовые аэродромы. В этой экспедиции проводились также испытания бомбометаний на лед.
Обычно задания выполнялись так: известный полярный летчик Иван Черевичный на Ли-2 выходил в заданный район, находил площадку и высаживал на лед группу обеспечения. Она проверяла лед, выполняла разметку и давала «добро» на посадку Ту-4. Мы взлетали из бухты Тикси, шли на бухту Темп, потом уходили в океан и садились на ледовые аэродромы…
Очень сложной была посадка на лед дрейфующей станции “Северный полюс — 2”. При посадке Ту-4, имевший посадочный вес 54 тонны, начинал с такой силой давить на льдину, что из многочисленных отверстий во льду, просверленных для научных исследований, начинали бить фонтаны. Не скрою, картина была фантастической. Но было и страшновато, все-таки под самолетом не земля…»
Как известно, в СССР активные исследования Северного Ледовитого океана начались еще в 1930‑х годах. В 1937 году при полетах экипажей Чкалова и Громова через Северный полюс в Америку полярным летчиком Ильей Мазуруком и Михаилом Бабушкиным на льдину была высажена станция «СП-1», возглавляемая Иваном Папаниным. Она обеспечивала данными о погоде пролетающие самолеты.
После войны освоение Арктики было продолжено. Советским руководством было решено создать на севере страны оборонительный рубеж от возможного нападения США.
23 апреля 1948 г. на Северный полюс самолетом доставили арктическую экспедицию «СП-2». В отличие от широкого освещения подвигов полярников 1930‑х работа станции в силу ее назначения проходила в обстановке строжайшей секретности. Станция носила кодовое название «точка № 36». В экспедиции 1950 года наряду с Полярной авиацией в освоении Арктики принимали участие и ВВС (ИА, ВТА и ДА). От Дальней авиации привлекались два Ту-4 (командиры Вагапов и Симонов): один занимался поиском площадок, пригодных для посадок самолетов Дальней авиации, другой работал, как летающий танкер. Вдоль побережья Ледовитого океана и на островах строились и обживались бетонные, тундровые, ледовые аэродромы, оснащенные техникой с запасами материальных средств. Устанавливались мощные радиолокационные станции в Воркуте, Тикси, на мысе Шмидта, Анадыре, Чекуровке, Аспидной, Маркове, на острове Средний, Нагурская и Грем-Белл на Земле Франца-Иосифа.
18 октября 1951 года было впервые произведено испытание атомной бомбы с самолета. Пилотировал самолет подполковник К.И. Уржунцев из 402‑й тбап. После испытаний приняли решение о серийном выпуске атомных бомб.
В начале 1950‑х годов советское побережье Северного Ледовитого океана было уже освоено настолько, что вновь построенные местные аэродромы могли принимать даже самые тяжелые на тот момент стратегические бомбардировщики М-4 и Ту-95. И строительство аэродромов продолжалось. Одни полосы имели мощное бетонное покрытие, другие — просто укатанный грунт или лед. Авиабазы и комендатуры, сформированные на каждом из аэродромов, позволяли принимать, обслуживать и обеспечивать боевую деятельность любого полка ВВС. Все авиабазы и комендатуры были объединены в Оперативную группу в Арктике (ОГА) со штабом в Тикси. Первым командующим ОГА назначили генерал-лейтенанта Л.Д. Рейно.
Освоение нового, сурового по своим климатическим условиям возможного театра военных действий проходило не просто и, случалось, с человеческими и материальными потерями. Зафиксированы случаи, когда американцы теряли свои дрейфующие станции. Вот как описывает встречу с такой покинутой американской станцией известный полярный летчик Виктор Перов. В свое время он летал на АЛСИБе, затем над Ледовитым океаном на дальнем бомбардировщике Ту-4. Но настоящую известность ему принесли полеты в Антарктиде, когда он спас бельгийскую экспедицию.
Во время одного полета в Арктике экипаж Перова неожиданно обнаружил среди льдов Ледовитого океана что-то похожее на остров со строениями и другими приметами пребывания на нем людей.
Перов знал, что подобные острова хоть и редко, но встречаются в Арктике, начиная свой блуждающий путь от гренландских ледников. Как выяснилось позднее, американскую дрейфующую станцию прибило к побережью Гренландии, и ценность наблюдений с нее стала равна нулю, поскольку все те же данные без труда выдавали стационарные береговые станции. Американцы свои работы на Т-3 временно приостановили, персонал вывезли, а станция с оборудованием и техникой — возьми да и уплыви!
По мере приближения самолета Перова к острову хорошо стали заметны различные строения, буровая вышка. В центре островной площадки стоял американский транспортный самолет Си-47. На таких машинах Перову вдоволь довелось полетать еще на «АЛСИБе» в 1944 году и сразу же после войны.
Когда Ил-14 приблизился к острову, экипаж приступил к осмотру строений, аэродрома и замеру площади обнаруженного объекта. Летчикам стало ясно, что они обнаружили покинутую людьми полярную станцию. Незаметно подошло запланированное время отдыха экипажа. Произведя посадку на выбранную для этого другую льдину, летчики расположились на ней лагерем, снарядив жилые палатки.
Радист шифром донес руководству Главсевморпути об обнаруженной американской дрейфующей станции. После нескольких часов был принят шифрованный ответ Москвы. Из столицы дали строгое указание: вернуться к станции, произвести посадку, осмотреть, сфотографировать и описать, но ничего не трогать!
Перов с сомнением заявил радисту, что теперь экипажу вряд ли удастся вновь найти эту точку на ледовых полях Гренландского моря. Тот ответил, что все равно следует выполнять задание руководства и он способен обнаружить станцию. Перов тут же отдал приказ свернуть лагерь и вылететь на обнаруженную льдину.
После часа полета самолет вышел на искомый остров, как на базовый аэродром, оснащенный радиосредствами. На самолете отсутствовал хвостовой лыжонок, что исключало возможность его посадки на глубокий снег. Поэтому Перов приступил к поиску подходящей припайной островной льдины, покрытой тонким снежным слоем.
Обнаружив таковую, с ходу произвели удачную посадку. Всем экипажем высадились на лед и пешком пошли к видневшемуся самолету. Приходилось с трудом преодолевать глубокие сугробы, пробираясь по пояс в снегу. Когда подошли к домику, то обнаружили, что из-за массы льда, накопившегося в результате таяния снега в тамбуре, двери не открывались. Бортмеханик обратился к Перову за разрешением выставить оконную раму, проникнуть в дом и очистить тамбур ото льда. Получив «добро», механик достал из кармана плоскогубцы и в один миг, выставив раму, залез в окно.
Вскоре летчики услышали его работу в тамбуре — он убирал лед от входной двери. Потом бортмеханик картинно ее распахнул и пригласил экипаж войти в дом. В одном из помещений летчики обнаружили шелковые спальные мешки на гагачьем пуху. Как же их было не трогать, ведь для полярников каждый их них являлся заветной и очень удобной вещью. Они были невероятно легкими и одновременно теплыми.
Перов был вынужден напомнить своим людям о категорическом приказе Москвы. Летчики, побросав мешки, продолжили осмотр здания, состоявшего из нескольких отсеков. Американские полярники в отличие от наших жили не скопом, а в индивидуальных маленьких пенальчиках.
Встречались повсюду разная документация, книги… Второго механика заинтересовала богатая библиотека, в которой он нашел массу антисоветской литературы и американских журналов «Лайф». Последние, имевшие яркие цветные иллюстрации, привлекли внимание второго механика, и он забрал их с собой в самолет. В журнале сообщалось, что один из северокорейских летчиков перегнал советский МиГ-15‑бис в Южную Корею (это сделал офицер Но Гим Сок в сентябре 1953 года, посадив истребитель на авиабазу Кимпо).
В период корейской войны эти истребители произвели настоящий фурор, сбивая немало американских самолетов и сея панику среди противника.
Радио США непрерывно вещало на корейском языке: «Тот летчик, кто перегонит МиГ на американскую базу, получит солидную премию в долларах».
В период боевых действий этого не случилось. Отчаявшись получить долгожданный трофей, американцы уже и не ждали такого подарка. Но однажды с прямой на их аэродром произвел посадку МиГ-15 ВВС корейской Народной армии.
Характерно, что цветное фото изменника и перебежчика, пригнавшего самолет, было помещено в «Лайфе» в половину размера большого журнального листа. А на второй его половине редакция разместила цветную рекламу собачьих консервов, которые смаковал пес, высунув свой громадный красный язык. На одной странице, наверное, не случайно поместились две фотоморды — северокорейского предателя и собаки.
Американцы срочно переправили Миг-15 в США на авиабазу Эглин Филд, где тщательным образом сняли чертежи с данного истребителя и провели полномасштабные испытания (ныне этот экземпляр — бортовой номер 2057 — находится в Национальном музее авиации и космонавтики в Вашингтоне). Вопрос об обещанной 100‑тысячной долларовой премии перебежчику повис в воздухе. Такой картинкой и был оформлен один из номеров «Лайфа».
Радист обратился к Перову, чтобы ему разрешили посетить брошенный Си-47 и снять с него интересовавшую радиоаппаратуру. В то время эта аппаратура славилась своей безупречной, идеальной работой, поэтому-то наш бортрадист и был заинтересован заполучить необходимые приемники.
Механики уже успели посетить самолет и поинтересоваться его техническим состоянием. Си-47, специально приспособленный для арктических полетов, как выяснилось, оказался в хорошем состоянии. Имелся лишь пустяковый дефект левой стойки шасси. Поэтому руководство Управления Полярной авиации впоследствии приняло решение восстановить эту машину и перегнать ее в Москву с целью дальнейшей эксплуатации. Взамен же решили оставить янки лишь однотипный, старенький, подлежащий списанию самолет. После на ледовый остров вылетел другой экипаж. Они поменяли поврежденную стойку шасси у Си-47 на новую с пригнанного самолета. Восстановленный «транспорт-ник» был перегнан в столицу, а списанный оставили на льдине. Но чтобы «американец» не был сбит над территорией СССР войсками ПВО нашей страны, национальные опознавательные знаки на нем закрасили обыкновенной клеевой краской.
Американский самолет, журналы и радиоаппаратура были не единственными трофеями, найденными при посещении станции. Еще одним трофеем оказался бюстгальтер. Напрашивался вывод, что, поскольку американским женщинам, как, впрочем, и нашим, официально путь на дрейфующие станции был заказан, значит, американцы тайком с материка и сюда привозили девочек…
Штурман, невзирая на ехидные реплики, взял его с собой, сказав, что он еще пригодится. После чего завернул бюстгальтер в бумагу и спрятал в штурманскую сумку. Прозорливость штурмана была оценена несколько позже. Спустя несколько лет на Аляске проходила международная конференция, посвященная совместным советско-американским исследованиям в Арктике. Американцы с чувством досады заявили на ней, что они, мол, потеряли свою станцию Т-3. И что ее до сих пор не могут отыскать их разведывательные самолеты.
Наши же представители тут же отреагировали и спокойно сообщили: нашли мы вашу станцию. Те не поверили. И знаете, что их убедило? Совершенно неведомым образом оказавшийся у советской делегации тот «дрейфующий» бюстгальтер…
Неизвестная воздушная война
В начале пятидесятых годов холодная война едва не переросла в третью мировую. А первопричиной стал конфликт на Корейском полуострове. Обе стороны скрытно готовились к нему. А началось все 25 июня 1950 года. Получив согласие Сталина и Мао Цзэдуна, армия Ким Ир Сена, прорвав оборону противника, ринулась в сторону Сеула и через несколько дней взяла его. И здесь советские танки Т-34 показали свое полное превосходство над американской бронетехникой, которая стояла на вооружении южнокорейской армии. А спустя некоторое время под контролем северокорейцев оказался практически весь полуостров. Но, имея полное господство в воздухе и на море, американцы произвели высадку десанта в районе порта Ичхон, и война покатила к границам Китая и Советского Союза. Стратегическая авиация США уничтожила почти все немногочисленные устаревшие самолеты армии Ким Ир Сена и превратила в развалины столицу Северной Кореи Пхеньян. Руководство Северной Кореи обратилось за помощью к Советскому Союзу. Понимая, что американские войска напрямую выходят к нашим границам, Сталин решил послать на Дальний Восток для прикрытия городов и промышленных объектов на территории Кореи, Китая и Советского Приморья соединения военно-воздушных сил. Одновременно Китай посылает в Северную Корею под командованием Пэн Дэхуайя добровольцев, которые ценой невероятных потерь и беспримерного героизма останавливают американские войска. Началась долгая и изнурительная борьба не только на земле, но и в корейском небе. Шла она и по всей протяженности наших дальневосточных границ. Вот краткая хроника этих воздушных схваток, которые, к слову, начались еще задолго до начала корейской войны.
В 1949 году «Летающая крепость» Б-25, проникнув в воздушное пространство СССР со стороны Черного моря, выбрасывает в районе Кировограда трех шпионов-парашютистов. На обратном пути ее перехватывают два наших истребителя и сбивают…
Год 1950‑й. 8 апреля 1950 года американский разведчик с авиабазы в немецком Висбадене нарушает русские рубежи в районе нашей военно-морской базы в Либаве (Лиепае). Четверка Ла‑11 под командой старшего лейтенанта Докина вгоняет разведчика в волны со всем экипажем из десяти человек…
В мае два Ф-51 «Мустанг» вторгаются в небо Чукотки, где встречаются с парой Ла‑11. В бою капитан В. Ефремов подбивает вражескую машину.
В сентябре одиннадцать «корсаров» с авианосца «Вэлли Фордж» сбивают в Желтом море наш самолет-разведчик из Порт-Артура. Гибнут трое летчиков. В октябре два реактивных «Шутингстара» наносят удар по аэродрому Сухая Речка, что под Владивостоком, уничтожая на земле девять наших машин.
В декабре 1950‑го пара МиГ-15 С. Бахаева и Н. Котова в районе мыса Сейсюра, что в Приморье, сваливает в море РБ‑29. 6 ноября 1951 года пилоты Ла-11 Лукашов и Щукин поджигают в воздухе самолет «Нептун», проникший к нашему мысу Островной в Японском море. В июне следующего года в том же море, в окрестности бухты Валентин объявляется американская «суперкрепость» Б-29. Ее уничтожают два наших МиГ-15. Потом еще один Б-29, уже 7 октября 1952 года, вторгается в пространство над нашими Курилами, открывая огонь из своих пушек по паре патрульных «мигов». Его тоже сваливают в море. 18 ноября 1952‑го, взлетев с авианосца «Принстон», группа истребителей «пантер» нападает на четверку «мигов» у Владивостока. Гибнут Беляков и Вандалов. Пахомкин, чей истребитель подбили, пытается дотянуть на базу, но разбивается у мыса Льва.
А в корейском небе вовсю идет полномасштабная воздушная война. Отчаявшись сломить сопротивление корейской Народно-освободительной армии и китайских добровольцев, командующий американской армией на Дальнем Востоке генерал Дуглас Макартур предложил президенту США Гарри Трумэну применить ядерное оружие. Но это бы означало начало третьей мировой войны. Основным средством доставки ядерного оружия в то время были американские бомбардировщики В-29 «Суперфортресс». Однако неожиданно выяснилось, что они не смогут выполнить поставленные задачи и нанести неотразимый удар по промышленным и военным объектам на территории Советского Союза: у Советского Союза против «Суперфортресс» нашлось противоядие — истребители МиГ‑15.
Вот как вспоминает о тех событиях принимавший самое непосредственное участие в корейской войне Герой Советского Союза, командир корпуса генерал Георгий Лобов.
— Первые же воздушные бои против В-29 показали, что громкое название «Суперфортресс» («сверхкрепость») далеко не соответствовало действительности. Командование ВВС США Дальневосточной зоны отмечало: «Эффективность действия 20‑мм и 37‑мм снарядов МиГ-15 весьма велика. Сравнительно небольшое количество попаданий снарядов от МиГ может привести к уничтожению наших самолетов». Не смогли обеспечить безопасность В-29 и многочисленные отряды американских истребителей, выделявшихся в непосредственное охранение боевых порядков. Наши летчики имели много встреч с В-29, и каждая из них заканчивалась тяжелыми потерями для американцев. Четырехмоторный бомбардировщик стоил очень дорого. К тому же вместе с самолетом зачастую гибли 10–12 человек экипажа. Конечно, пушки советских истребителей еще не гарантировали их успеха в бою. «Сверхкрепости» имели сильное оборонительное вооружение, состоявшее из нескольких спаренных 12,7‑мм установок крупнокалиберных пулеметов, и постоянно сопровождались истребителями. Победа достигалась правильным выбором тактики, хорошей организацией, четким управлением воздушным боем и высоким индивидуальным мастерством наших летчиков.
12 апреля 1951 года сорок восемь В-29 под прикрытием нескольких десятков истребителей совершили налет на железнодорожный мост через реку Ялуцзян у городов Аньдун и Сингисю. Их встретили 36 советских МиГ-15. В воздушном бою было сбито 9 бомбардировщиков. Американцы по этому поводу писали: «…принимавшие участие в налете бомбардировщики были атакованы 72 или 64 реактивными истребителями противника. В ожесточенном бою были потеряны 3 бомбардировщика В-29 и 7 повреждены, тогда как огнем 12,7‑мм пулеметов бомбардировщиков были сбиты 9 и, возможно, еще 6 истребителей противника; повреждения получили 4 истребителя…» К подобной «объективной» информации следует лишь добавить, что количество атаковавших советских истребителей на самом деле было вдвое меньше. Все 19 советских самолетов, засчитанные американцами как сбитые или поврежденные, вернулись на аэродром. Особенно тяжелые потери понесла стратегическая авиация США в воздушном бою 30 октября 1951 года. Американцы назвали этот день «черным вторником». Он действительно занимает особое место в хронике воздушной войны в Корее. «Черный вторник» означал — полный крах стратегической авиации США. Именно тогда американцы были вынуждены пересмотреть свои взгляды на применение В-29 в войне в Корее. Возможно, этот эпизод стал поворотным в планах американского командования применить атомное оружие против Советского Союза. В публикациях об этом бое, впрочем, так же, как и о многих других эпизодах войны, американские авторы допускали тенденциозность, приуменьшая свои потери и подчеркивая невероятно большое количество советских истребителей, участвовавших в боях, и мифические их потери. Это делалось с целью хоть как-то поддержать пошатнувшийся престиж авиации США, скрыть грубейшие промахи своего командования, недостатки боевой техники и крайне низкий моральный дух летного состава. Журнал «Ньюс уик» писал: «Потери — 100 процентов. Это были потери, понесенные бомбардировщиками В-29 в “черный вторник”, когда 8 бомбардировщиков совершили налет в сопровождении 90 истребителей…» В сборнике «Военно-воздушные силы США» читаем: «Против бомбардировщиков В-29, совершавших налеты в дневное время, из-за реки Ялуцзян устремлялось к югу до 200 истребителей противника. Потери были очень тяжелыми: было сбито 5 бомбардировщиков В-29, 8 других получили в бою серьезные повреждения; 55 членов экипажей были убиты или пропали без вести и 12 ранены». Но, чтобы как-то сгладить негативное впечатление от вынужденного признания, авторы замечают, что «ни в одном налете бомбардировщики не отклонились от своих целей из-за ожесточенной противовоздушной обороны». Кроме того, здесь вроде бы невзначай приводятся данные, что с июля до конца октября 1951 года огнем бомбардировщиков B-29 было сбито 11 самолетов МиГ-15 и, вероятно, еще других 4 истребителя. В организации и руководстве налетом стратегических бомбардировщиков на аэродром Намси американцами были допущены крупные просчеты, которые мы постарались использовать. Три существенные ошибки в организации налета заранее предопределили поражение противника. Первая состояла в том, что В-29, следовавшие с восточного побережья в обход радиолокационного поля наших радаров, расположенных у Пхеньяна и Анею, имели в непосредственном сопровождении большое количество истребителей F-84 и F-80, выполнявших полет на высоте около 8000 м. Обнаружение крупных групп истребителей на удалении 200–250 км от Аньдуна и их полет на больших высотах были для нас первым сигналом. Характер их полета выдавали находившиеся под ними бомбардировщики, хотя от самих В-29 отметок на экранах РЛС еще не было. Истребители шли на скоростях полета 720–800 км/ч зигзагообразными курсами, с четко определенной осью маршрута. Замер общей скорости смещения самолетов над местностью показал, что она составляет 400–420 км/ч. Полученные данные совпадали с крейсерской скоростью «сверхкрепостей». Теперь нетрудно было сделать вывод: с восточного побережья Кореи следует группа В-29 под прикрытием истребителей, действовавших способом непосредственного сопровождения. Вторая ошибка противника заключалась в том, что время выхода заслона истребителей F-86 рассчитывалось без учета наших возможностей в обнаружении В-29 и принятии решения на подъем МиГ-15 для перехвата. К тому времени, когда от аэродромов Сувон и Кимпхо обозначился отход истребителей F-86 и F-84, следовавших кратчайшим путем и на максимальной скорости в район Аньдуна в качестве заслона, то есть для атаки взлетающих и производящих набор высоты «мигов», самолеты были уже в воздухе. Используя топливо подвесных баков, они выходили к ударной группе В-29. Прослушивание радиообмена экипажей противника позволило установить, что истребители имеют позывные «Синица» и «Малиновка», то есть обоих истребительных авиакрыльев. Совместные действия F-86 и F-84 одновременно двух соединений позволяли предположить, что налет В-29 производится на какой-то важный объект в зоне, близкой к базированию «мигов», и в нем будет участвовать крупная группа стратегических бомбардировщиков. Объект удара мы тоже определили точно. Американцы, надо сказать, крайне остро и довольно оперативно реагировали на попытки восстановления разрушенных и строительства новых аэродромов на территории КНДР. Действовали они в этом отношении весьма устремленно и с военной точки зрения продуманно и рационально. Воздушная разведка таких объектов велась постоянно, тщательно, и удар наносился, как правило, к моменту окончания их строительства.
Накануне «черного вторника» противник вел интенсивную разведку строительства аэродрома Намси. Оно близилось к завершению.
Третий серьезный просчет противника состоял в том, что истребители непосредственного прикрытия находились в плотных группах вблизи охраняемых «крепостей» и производили полет на относительно невысоких скоростях. Они не могли существенно помешать выходу МиГ-15 на выгодные исходные позиции для атаки. В налете принимали участие 21 самолет В-29 и для их обеспечения около 200 истребителей различных типов. Мы располагали на аэродромах Аньдун и Мяогоу всего 56 МиГ‑15. 12 машин было оставлено в резерве на случай прорыва противника к переправам и для прикрытия аэродромов, а 44 введено в этот воздушный бой. Все «миги» были нацелены на удар только по бомбардировщикам. Решили также действовать не крупными группами, а одновременно большим количеством пар, предоставив им самостоятельность. Это позволило нашим истребителям развивать максимальную скорость, действовать каждой паре инициативно и свободно. Противника удалось перехватить на подходах к Намси. Пока заслон F-86 разыскивал наших у реки Ялуцзян, участь В-29 была решена. 22 пары «мигов», стремительно пикируя через строй истребителей непосредственного прикрытия на скорости около 1000 км/ч, атаковали бомбардировщики. 132 скорострельные авиационные пушки били по врагу. Истребители F-84 и F-86 прикрытия, сами находившиеся под угрозой уничтожения, поскольку «миги» пронизывали их боевые порядки, в панике отворачивали в стороны. Четыре машины, зазевавшиеся с маневром, были тут же сбиты. Первая же атака «мигов» оказалась сокрушительной. В-29 еще до подхода к цели, теряя горевшие и падающие машины, стали быстро отворачивать к спасительному для них морю. Поскольку маршрут «крепостей» пролегал всего в 20–30 км от береговой линии, за которой действовать нам было запрещено, части бомбардировщиков удалось уйти. По свидетельству штурмана одного из В-29, участвовавшего в этом налете и попавшего позднее в плен, на всех уцелевших от атак «мигов» в «черный вторник» бомбардировщиках были убитые и раненые. Как здесь не вспомнить еще раз заявление американцев, что «ни в одном налете бомбардировщики не отклонились от своих целей из-за ожесточенной противовоздушной обороны». На аэродром Намси в этом налете не упало ни одной бомбы. Американцы не «отклонились», а в панике бежали, если можно применить это слово к громадным четырехмоторным стратегическим бомбардировщикам. Кстати, в этом бою был сбит и разведчик, которому надлежало подтвердить фотоконтролем результаты бомбометания по аэродрому. Чисто количественные итоги боя выглядели так: по нашим данным, противник потерял 12 В-29 и 4 F-84. Многие самолеты получили повреждения. Мы потеряли один МиГ-15 в бою с F-86 уже над территорией КНР, границу которой «сейбры» нарушили.
Огневое противоборство с В-29 всегда было в пользу МиГ‑15. Наши пушки обладали значительно большей дальностью эффективной стрельбы и разрушительной мощностью, чем крупнокалиберные пулеметы В-29. Кроме того, «крепости» имели очень плохую живучесть. Счетно-решающие механизмы и сами пулеметные установки бомбардировщика не обеспечивали прицеливания и эффективного огня по истребителям, атакующим на большой скорости сближения (150–160 м/с). Сама же атака длилась всего три-четыре секунды. Следовательно, основными причинами тяжелых поражений бомбардировочной авиации США были значительное превосходство советской боевой техники, высокое тактическое и огневое мастерство, личная храбрость наших летчиков, умело использовавших преимущества своих самолетов и недостатки противника. Результаты «черного вторника» потрясли командование ВВС США и вызвали тревогу у высшего руководства американских вооруженных сил. Для расследования причин столь тяжелого поражения и принятия мер из США в Корею срочно прибыли высокопоставленные эмиссары. Три дня вообще ни один американский самолет не появлялся в зоне действия Мигов. Примерно через месяц противник решил, видимо, сделать контрольную проверку своих выводов о возможности применения В-29 днем в зонах, где они могли встретиться с «мигами». 16 наших истребителей перехватили 3 самолета B-29, прикрываемые несколькими десятками F-86, на подходе к переправам у Анею. Все бомбардировщики были сбиты. У нас потерь не было. Убедившись, что и принятые меры охраны «летающих крепостей», включая прикрытие их сотнями истребителей, не могут уберечь от разящих атак советских истребителей, противнику пришлось совсем отказаться от применения В-29 днем. Вот как расценили такое решение сами американцы. В статье, опубликованной в «Юнайтед Стейтс Нэйви инcтитьют просидингз», 6 апреля 1952 года под названием «Уроки воздушных боев в Корее», говорится: «МиГ-15 является фактически смертоносным оружием для наших теперешних типов бомбардировщиков стратегической авиации. Ясно, что наши военно-воздушные силы совершили серьезный просчет, взяв за основу производство В-36 и В-50, вместо того чтобы в первую очередь заняться развитием реактивных бомбардировщиков. Увеличение количества групп истребителей сопровождения не разрешило проблемы, которую представляют МиГ-15. Опыт войны в Корее показывает, что прикрытие реактивными истребителями бомбардировщиков, обладающих небольшой скоростью, фактически бесполезно: самолеты-перехватчики противника пикируют через боевые порядки истребителей сопровождения, вынужденных лететь с малой скоростью, и сбивают прикрываемые ими бомбардировщики…» Конечно, дело самих американцев оценивать пути развития Стратегической авиации США и причины своих поражений. Думаю, что, будь тогда на месте В-29 реактивные бомбардировщики, результат был бы таким же. Одной из главных причин больших потерь послужил консерватизм мышления руководства ВВС США. Оно механически перенесло методы обеспечения бомбардировщиков времен Второй мировой войны в новые условия и за это жестоко поплатилось. Дело не только в том, что истребители сопровождения следовали с недостаточной скоростью. Важно другое — где и как они располагались в боевых порядках. Тактика непосредственного прикрытия, основанная на использовании «отсечного» огня, ушла в прошлое. Поэтому «миги», не обращая внимания на истребители прикрытия, прорывались через них и уничтожали бомбардировщики. Американцы могли бы задуматься над тем, почему русские не выделяли никаких сил для сковывания боем истребителей сопровождения. Но проницательности у авиационного командования США в этом случае явно не хватило. Для нас же был важен итог. Советские летчики нанесли тяжелое поражение бомбардировочной авиации США, вынудили ее отказаться от дневных действий, чем резко сократили боевую эффективность и уменьшили оперативные возможности по применению в войне в Корее. Переход всех В-29 к действиям только ночью вызвал с нашей стороны немедленную реакцию. Мы быстро перевооружили ночную истребительную авиачасть с поршневых самолетов Ла-9 на МиГ-15, которые также не имели бортовых радиолокационных прицелов и устройств. Однако их большая скорость позволяла быстрее сближаться с В-29, что в условиях небольшого светового поля имело огромное значение. Кроме того, МиГ-15 по сравнению с Ла-9 имел более мощное вооружение, позволявшее с первой атаки уничтожать В-29. Это было очень важно, поскольку противник быстро выходил из лучей прожекторов и времени для повторной атаки уже не оставалось. После того, как ночью было сбито несколько «крепостей», американцы приняли ряд новых мер по обеспечению их безопасности. Бомбардировщики снизу покрасили в черный цвет. Одновременно с В-29 противник стал применять легкие бомбардировщики В-26 «Инвэйдер», цель которых — подавить с малых высот прожекторные станции. Однако для защиты прожектористов мы немедленно вооружили их расчеты крупнокалиберными зенитными пулеметами. Чтобы противоборствовать «мигам», американцы стали использовать всепогодные истребители F-94, оснащенные радиолокационными поисковыми и прицельными устройствами. Однако и этого оказалось недостаточно. Тогда В-29 стали появляться в районе наших прожекторных полей ночью и только в облачную погоду. С B-26 советские истребители имели немного встреч, но все они заканчивались уничтожением бомбардировщиков.
Применение истребителей, не имеющих локаторов, на малой высоте, да еще в гористой местности, исключалось. Поразмыслив над возникшей проблемой, пришлось пойти на новшество, ранее не встречавшееся в боевой практике. Мы создали несколько боевых групп, состоявших из взвода прожекторов и батареи 57‑мм автоматических пушек. Каждая такая группа (мы называли их «кочующими») получала свои участки дорог и ежесуточно меняла позиции. Противник, не зная, где он на этот раз встретит огонь, был вынужден поднять высоту полетов, что сразу же уменьшило его боевые возможности, особенно по применению напалма. В результате это главное оружие В-26 потеряло в какой-то мере свою эффективность, а пулеметный огонь вообще стал бесполезным. На первый взгляд покажется курьезным, но экипажи бомбардировщиков начали бояться не столько зенитного огня, сколько ослепления лучами прожекторов, что на малых высотах приводило к потере пространственной ориентировки, столкновению со скалами и сопками.
В корейской войне американцы потеряли одну треть всей имеющихся на тот момент самолетов стратегической авиации. К этому можно добавить, что лучшими асами в корейской войне стали летчики Евгений Пепеляев, одержавший 23 воздушные победы над американскими асами, и Григорий Сутягин, сбивший 21 американский самолет. Опыт войны в Корее изучался во всех военных академиях мира. И теоретиками воздушных войн делались соответствующие выводы. Изучался он и в наших академиях, в том числе и летчиками Дальней авиации. Но широкого освещения той войны в нашей прессе не было. Мы скрывали сам факт участия наших летчиков в боях над Корейским полуостровом. С наших летчиков брали подписку о неразглашении, и они ее, в общем-то, соблюдали. Наши военспецы были одеты в форму бойцов китайской Народно-освободительной армии. Конечно, американцы знали, с кем имели дело. Но поскольку ни один русский летчик не попал к ним в плен, они, опасаясь нежелательной общественной реакции в собственной стране, делали вид, что воевали с китайскими и корейскими асами. Впрочем, в Советском Союзе в устных рассказах и в дворовых песнях вовсю фигурировал «ас Лисицин», которого, как огня, боялись американские «сейбры» и летающие крепости. В них попавший в плен к корейцам американский летчик спрашивает:
— Кто пилот, который меня сбил?
Одного корейца я спросил.
И ответил мне раскосый,
Что командовал допросом:
— Сбил тебя наш летчик Ли-си-цин.
Кстати, попавшие в плен американские летчики однажды начали возмущаться плохим, по их мнению, содержанием и обращением с ними северокорейцев. На что им тут же было предложено отвезти их в городок, который был накануне подвергнут массированной бомбардировке, и пожаловаться на плохое обращение оставшимся в живых местным жителям. Американцы тут же отказались от всех своих претензий.
Отложенный апокалипсис
Смею утверждать, что, не будь у нас ядерного оружия, баллистических ракет и Cтратегической авиации, Америка уже давно бы поставила нас на колени. Это утверждение не голословно. Только беспамятный и слепой не видит, что происходило в мире за последние шестьдесят лет. Нас постоянно поучают, указывают как нам надо вести в том или ином случае. Но только мы делаем самостоятельный шаг, как тут же с нашими «друзьями» случается настоящая истерия. Так было в октябре 1962 года. Тогда мы были в одном шаге от термоядерной войны. Вот как вспоминает об этом командующий Дальней авиацией, Герой Советского Союза, генерал-полковник авиации Василий Васильевич Решетников:
— Мы стояли друг против друга, как стоят в обороне накануне сражения, ожидая первого неосторожного шага противника, чтоб тут же, боясь опоздать, ввязаться в губительную, воистину последнюю для мира бойню.
В конце октября, когда вот-вот кто-то должен был дрогнуть, к нашим стратегическим кораблям-носителям были поданы ядерные бомбы. Хотя экипажам их не передавали и на замки не ставили, момент был грозный. Спустя несколько часов по команде Москвы «изделия» снова вернули в свои подземелья. Это был их первый и единственный «выход в свет». Но достаточно было и одного, в какой-то миг не холостого, чтоб не было следующего.
Не повезло ли нам в тот раз с Джоном Кеннеди — человеком сдержанным и здравомыслящим? А столкнись Никита Хрущев с натурой, себе подобной? Как легко он тогда произнес: «Вы хотите ядерной войны? Вы ее получите!» Зона напряжения была, однако, не только над Кубой.
Вдоль советских морских границ то рядом, то пересекая их, круглые сутки носились натовские воздушные разведчики. Их отгоняла ПВО, но длилось это непрерывно. На океанах, нацеленные на важнейшие советские объекты, несли боевое дежурство усиленные ядерные группировки американских подводных и авианосных сил. С них не спускали глаз корабельные и воздушные моряки, но было поручено и нам присматривать за вероятным морским противником на Атлантике, а более всего — за средиземноморскими соединениями на переходе через океан.
Полет первой пары оказался неудачным. Когда уже был пройден траверз Ирландии, на борту головной машины случился технический отказ, с которым в другом случае экипаж, глазом не моргнув, продолжал бы выполнять задание, но тут особая обстановка, и пара возвратилась на свой аэродром. Не дотянула до цели, встретив трудную, грозовую погоду, и вторая пара. Сквозь вполне объективные и предметные причины возвратов невольно просвечивались и скрытые, психологические. Спасая престиж дивизии, третий выход возглавил сам командир — генерал Иван Васильевич Шиханов. Ему достались крайне тяжелые погодные условия, с которыми действительно не следовало бы связываться, но он одолел их, а обнаружив по локатору где-то между Азорскими островами и Гибралтаром американскую авианосную группу, пронзил облака, вышел под нижнюю кромку и на высоте метров 200–300 несколько раз прошелся над авианосцем, засняв его палубу, корабли боевого охранения, закатил над ними, рассматривая визуально, размашистый вираж и, войдя в облака, взял курс домой. Его ведомый ракетоносец оставался на большой высоте, ходил галсами и фотографировал изображение морской обстановки с экрана радиолокационного прицела. Тот прицел своей дальнозоркостью охватывал пространство, раза в четыре превышающее то, что было доступно локатору ведущей машины. С огромных дальностей ведомый первым обнаруживал цели, наводил на них командира и, оставаясь на высоте, ждал его возвращения. За ними гонялись палубные истребители, брали в «клещи», не давая развернуться, проскакивали перед носом, подстраивались к пилотской кабине, грозя командирам кулаками, но помешать полету не сумели.
Снимки были великолепны. Боевой порядок авианосной группы выглядел хрестоматийно классическим: в центре — морская громадина «Энтерпрайз», с палубой, обставленной самолетами, а вокруг, кольцом, — корабельная охрана.
С тех пор с авианосными соединениями у нас установились безмолвные и не очень дружеские, но регулярные контакты, которыми не на шутку была встревожена Америка. Тогдашнего министра обороны США Роберта Макнамару призвали на публичную пресс-конференцию и с пристрастием допросили, как это он допустил, чтобы советские бомбардировщики летали над американскими авианосцами и что он намерен предпринять, чтобы унять этих русских.
Чем он мог оправдаться? Воды нейтральные, открывать огонь — все равно что затевать войну. А в Средиземном море американские и советские корабли вообще ходят рядом, и мало ли кто летает над ними? Макнамара заключил свое выступление в том духе, что придется привыкать и к этой новой реальности. В конце концов, и американские самолеты носятся над советскими кораблями.
Мир от наших бдений спокойнее не становился, но нам казалось, что именно мы и оберегаем его от тревог.
Как бы тихо и молча ни трогались в путь авианосные группы, незаметно пересечь океан никому не удавалось. Наши «глаза», видимо, были везде, а позже кое-какая информация стала поступать и со спутников.
Но метаморфозы происходили удивительные. То вдруг очередная пара, выйдя на авианосную группу, среди кораблей охранения не обнаруживает своей главной цели — авианосца, а он, сердечный, в предвидении встречи со своими преследователями — шасть да и выскочил из «кольца». Но истребители-то вьются, значит, он где-то здесь! Так и есть: взбивая пенный след, он уходил все дальше и дальше к югу, но его и там настигли. К слову, боевые порядки кораблей охранения тоже стали утрачивать традиционные формы и из полета в полет представали в новом облике.
В другом случае во время поиска была запеленгована работа радиосредств авианосца под очень странным ракурсом, а радиолокационная отметка не оставляла сомнений в ее принадлежности крупному кораблю, но, как оказалось, то был «муляж» — кораблик среднего достоинства, но, видимо, плотно обставленный уголковыми отражателями, «светившими» на экранах яркой отметкой, а сам вожделенный предмет поиска шел со «свитой» в режиме полного радиомолчания своим проторенным путем, надеясь избежать очередного свидания с бомбардировщиками.
Для наших экипажей это была великолепная тренировка в поиске и выходе на подвижные цели в удаленных районах.
Немало любопытного обнаруживалось и в корабельных маневрах, в тактике действий палубной авиации.
Противовоздушная оборона авианосных групп и соединений — штука чрезвычайно серьезная, а лучше сказать, недоступная. В боевых условиях наши контакты могут осуществляться только с больших дистанций, на расстоянии дальности ракетного пуска. Но над нейтральными водами не грех и повидаться. Это совсем не значит, что авианосцы вообще неуязвимы. Уязвимы, да еще как! Характер наших ракет был именно таков, что на морские цели они шли охотнее, чем на все другие.
Думаю, наши непрошеные визиты были для американцев не только раздражающим фактором, но тоже полезным средством для их собственных тренировок. Во всяком случае, на наши самолеты палубные истребители напускались целыми вереницами и в гораздо большем количестве, чем это было бы разумным в боевой обстановке. Только никто из них не подозревал, что при перехвате бомбардировщиков на дальних дистанциях истребители подтверждали правильность выхода на цель и задолго до визуального обнаружения гарантировали присутствие в составе корабельной группировки и самого «его величества» авианосца. Они фактически сами же и выводили на него.
Наиболее удобным районом для таких «свиданий» были воды, омывающие Азорские острова. Именно там проходили морские трассы от Норфолка до Гибралтара. Но путь бомбардировщиков к Азорам был непрост. Немало неожиданностей и грозных препятствий каждый раз воздвигала океанская погода, не говоря уже о том, что, оторвавшись от последнего краешка земли на Кольском полуострове, там в безысходную минуту запасного аэродрома не найдешь.
Правда, воздушный путь кое-где подстраховывался снизу кораблями спасательной службы советского Военно-морского флота, но, слава богу, прибегать к их услугам не доводилось.
А обстановка в Атлантике постепенно накалялась. На траверзе Англии и Исландии наши самолеты почти регулярно стали перехватываться и сопровождаться натовскими истребителями. Беды в том нет, но, чтоб избавиться от их встревоженного внимания, экипажи иногда преодолевали эту зону на малых высотах, под «лепестками» видимости береговых локаторов. Авианосцы же, пытаясь от нас отвязаться, а может, прощупать наши возможности, попробовали сманеврировать южнее Азор, стали прижиматься к островам Мадейра. Все это в сочетании с другими неожиданными демаршами вело к повышенной потребности горючего, и, хотя грех было жаловаться на емкость топливных баков, все же пришлось на рубеже береговой черты прибегнуть к попутной дозаправке в воздухе.
Еще затейливей складывалась разведка на Тихом океане. Там опорным районом, через который шли авианосные группы в зоны боевого дежурства, были Гавайские острова, иногда атолл Уэйк. Но это очень условно: «ловить» корабли приходилось и куда южнее. И тогда Александр Игнатьевич Молодчий, в ту пору командир корпуса на Дальнем Востоке, одной попутной дозаправкой не ограничивался, а, случалось, высылал и встречную. После затяжной разведки, чтоб дотянуть до береговых аэродромов, бомбардировщикам еще над океаном подавали заправочные шланги и подкачивали опустевшие баки.
Эти контакты с авианосцами продолжались многие годы. Не видя враждебных намерений, американцы постепенно стали к нам привыкать, перестали злиться и, судя по мимике и жестам летчиков-истребителей, обрели некую к нам доверчивость. Открытую агрессивность сохраняли немногие, и, как ни странно, негры. Видимо, они были «патриотичнее» белых. Да и чего злиться? Ракет и бомб мы не возили, а пушки держали в походном положении. Но правда и то, что ни одно дело без дураков не обходится. Однажды, пристроившись к корме, истребитель затеял вполне благодушный мимический «разговор» с кормовым стрелком. А тот — то ли его не поняв, но, скорей всего, сдуру — возьми да и разверни в его сторону пушки. Истребитель осерчал, вышел вперед, на уровень пилотской кабины, и, постукивая себя по голове, тыча пальцем в сторону хвоста, пожаловался командиру на кормового и в довершение «разговора» приспустил лафет со своими стволами, как бы говоря, что он тоже не рыжий и у него тоже есть чем шарахнуть. Командир сразу смекнул, в чем дело, и без особых раздумий выдал в корму популярное народное словосочетание, чтоб мгновенно водворить там порядок, и извиняющимся жестом погасил конфликт с истребителем.
Наши штабы уже давно обладали подробнейшими фотодосье на всю авианосную рать. Не стоило сомневаться, что и наши бомбардировщики (хоть мы на них и меняли из полета в полет бортовые номера) оказались запечатленными во всех ракурсах на американских фото— и кинодокументах. Но полеты продолжались с прежней интенсивностью, поскольку дело заключалось не столько в сборе новой информации (мы и без того дефицитом разведданных не страдали), сколько в демонстрации противостояния или, по новейшей терминологии, «демонстрации присутствия». «Земля» в такие дни чувствовала себя настороженно. На командных пунктах, причастных к полету, не умолкая, потрескивали телефоны, бубнили селекторы. К оперативному расчету то и дело, не довольствуясь докладами по переговорной сети, спускались нетерпеливые начальники, склонялись над картами, перечитывали радиограммы, терзали синоптиков, «вымогая» у них более лучшую погоду, чем есть она на самом деле.
Как ни казались эти рейды вполне привычным и обыкновенным для стратегического бомбардировщика делом, даже с дозаправкой топливом в воздухе, многочасовой абсолютный отрыв от каких бы то ни было аэродромов, встречи над океаном один на один с противоборствующими истребителями вероятного противника, так сказать, без свидетелей, в путанице облаков, над океаном, пролеты на малой высоте над сонмом следящих и сопровождающих через прицелы корабельных стволов и пусковых установок невольно привносили во все привычное особую психологическую атмосферу, в которой резко, до роковой, возрастала цена любой экипажной ошибки или непредвиденных осложнений со стороны, скажем, техники, погоды, воздушной обстановки. И все же в тех, порою дерзких, а то и на грани предельного риска налетах была своя драгоценная «изюминка». Одолевшие раз-другой такую задачу значились у командования и в штабах на особом счету, ценились по высшим меркам летного и боевого мастерства. Да и сами командиры кораблей и их экипажные команды, вкусившие острых впечатлений, как бы чуть-чуть преображались, обнаруживая в себе новые грани летного характера и воли.
Нет других, более «крепких» средств закалки души, чтоб наполнить ее отвагой и решительностью, чем те, что приближают боевого летчика к реальной опасности, рискованной ситуации, у роковых граней которых вся надежда на его твердую волю, хладнокровие и точный профессиональный расчет.
В-52 над Вьетнамом
После корейской войны Стратегическая авиация США применялась почти во всех локальных войнах. В середине шестидесятых годов следующим полигоном для «летающих крепостей» стал Вьетнам. Но, как и в Корее, легкой прогулки для них там не получилось. Вьетнамцы оказались умелыми, крепкими противниками. На их стороне было международное общественное мнение, которое было подкреплено экономической и военно-технической помощью Советского Союза.
После первых неудач на полях сражений во Вьетнаме политическое руководство Соединенных Штатов под давлением военного командования решило применить стратегические бомбардировщики В-52. Поводом для этого послужила неспособность самолетов тактической авиации разгромить отряды вьетнамских партизан. Президент Соединенных Штатов Линдон Джонсон в одном из своих выступлений произнес характерную фразу, которую должны знать и помнить не только политики, но и военные. Он сказал: слабость не гарантирует мира, а отступление — безопасности.
Америка не привыкла отступать, ее к этому можно было только принудить. И вьетнамцы их принудили. Американцы были вынуждены уйти из Вьетнама. Но это случилось после десятилетней упорной борьбы. Сначала был инцидент в Тонкинском заливе, когда американцы заявили о нападении северовьетнамских торпедных катеров на корабли Военно-морского флота США. Дальше все пошло по нарастающей. И вот уже в небе Вьетнама появились «летающие крепости».
Лагеря партизан располагались в джунглях, и их координаты были известны лишь приблизительно, то есть требовалось не поражать лагерь, а уничтожать кусок леса вместе с лагерем — проводить площадное бомбометание. Идеальным средством для такой цели был В-52, который за один заход мог накрыть бомбами пару квадратных километров местности. Один бомбардировщик заменял 20 «фантомов».
Для базирования бомбовозов была выбрана база Андерсен, расположенная на острове Гуам. Расположенный в 4000 км от Сайгона, аэродром Андерсен оказался ближайшей к Вьетнаму базой, с которой могли действовать В-52.
На первых порах американцы меняли эскадрильи «скопом», однако такая практика имела существенный недостаток — новичкам требовалось время, чтобы освоиться с практикой противопартизанских действий и районом полетов, а учить их было некому — «старики» в это время уже пили джин с тоником в Штатах. Поэтому пришлось замену эскадрилий осуществлять поэтапно — на Гуам прибывали отдельные бомбардировщики, менявшие машины, экипажи которых уже «отработали» свое. Обычно командировка на войну для летного состава длилась семнадцать недель. За восемь лет применения В-52 над Индокитаем в боевых действиях приняли участие практически все бомбардировочные экипажи САК ВВС США, причем некоторые экипажи умудрялись побывать здесь по пять, а то и по восемь раз и совершить по несколько сотен боевых вылетов (один из экипажей летал на сброс бомб более 400 раз). План использования Cтратегической авиации по тактическим целям в Индокитае получил название операция «Эрк Лайт» — дуговая лампа. Первый боевой вылет в Индокитае (и первый боевой вылет в истории) «Стратокрепости» совершили 18 июня 1965 г.
Бомбежке подвергся лагерь бойцов Вьет Конга Бет-Кат, расположенный в 40 км от Сайгона. В налете приняло участие 29 самолетов, на цель вышло 27, бомбы сбросили 26 (у одного самолета не раскрылись створки бомболюка). В июне экипажи В-52 совершили один-единственный боевой вылет, в июле — уже пять, а до конца года — более 800 боевых вылетов, сбросив над джунглями Южного Вьетнама свыше 130 000 т бомб. В налетах принимали участие от одного до тридцати самолетов. Расчетливые янки из секретариата министра обороны Роберта Макнамары подсчитали — в среднем один боевой вылет В-52 обходился казне в 30 000 долларов. Наращивание количества самолетов Стратегической авиации на театре военных действий началось в конце 1966 г. Сначала на Гуам перебросили в дополнение к 30 уже имевшимся еще 15 бомбардировщиков, а затем в Таиланде была организована новая база стратегической авиации — У-Тапао. Она находилась от района боев всего в 700 км. Боевой вылет с базы в Таиланде занимал 3 часа, в то время как с Андерсена — 12 часов, но самое главное — на маршруте с У-Тапао и обратно В-52 уже не требовалась дозаправка в воздухе.
В Таиланде базировались машины более совершенной модификации. На боевое задание самолеты уходили тройками («cell» — «клетка сот», как окрестили тройки в Стратегической авиации). Дозаправку бомбардировщиков, действовавших с Андерсена, осуществляли танкеры КС-135 из 376‑го стратегического авиакрыла, которое базировалось на авиабазе Кадена (Окинава). Район дозаправки находился к северу от Филиппин, процесс подхода к заправщику, перекачки топлива и расцепления занимал 20 минут. Процесс заправки усложнялся тем, что происходил в условиях радиомолчания. Бомбометание выполнялось с горизонтального полета с высоты порядка 9 00–12 000 м. «Полезная нагрузка» одного бомбовоза образовывала на земле прямоугольник «лунного ландшафта» размерами 2700×900 м. Полеты на бомбежку экипажи В-52 считали не намного более трудными, нежели рутинные трансконтинентальные перелеты. Взлет — дозаправка — выход в район цели — сброс бомб — возвращение.
«Наш главный враг — непогода», — заметил как-то командир одного B-52. Еще одним «врагом» стала физическая усталость экипажей: вылет продолжался 12 часов, еще пять часов занимала подготовка к вылету — инструктажи, проверка систем бомбардировщика.
С июня 1965-го по ноябрь 1972 года ни один В-52 не был сбит, но в катастрофах американцы потеряли в Индокитае восемь «крепостей». Интересно, что первые потери они понесли в первом же боевом вылете: 18 июня 1965 г. при выполнении дозаправки над Южно-Китайским морем столкнулись два В-52. Дважды в 1967 г. самолеты сталкивались в воздухе, первый раз «поцеловались» B-52 из 22‑го авиакрыла, тогда погиб командир 3‑й дивизии; второй — В-52 «наехал» на КС-135 в ходе маневрирования перед дозаправкой.
Стратегические бомбардировщики специализировались на площадном бомбометании районов предполагаемого нахождения партизан, однако их привлекали к налетам на тропу Хо Ши Мина и даже для непосредственной авиационной поддержки сухопутных войск. В конце 1965 года В-52 дважды оказывали помощь пехоте в ходе проводимых армией Южного Вьетнама и американцами операций «Силвер Байонет» и «Харвсет Мун». Эффект превзошел все ожидания, и, начиная с июля 1966 г., почти половина вылетов производилась по заявкам полевых командиров, а на Гуаме поставили на дежурство «звено быстрого реагирования». Результаты подобной работы очень высоко оценил командующий американскими войсками во Вьетнаме генерал Уэстморленд. В июне он специально прибыл на Гуам, чтобы выразить свою благодарность экипажам В-52. В своем выступлении перед личным составом базы Андерсен Уэстморленд отметил: «Пленные считают В-52 самым страшным оружием, используемым во Вьетнаме». По словам генерала, из-за того, что бомбометание производилось с больших высот, противник узнавал о присутствии В-52, лишь когда вокруг начинали падать бомбы.
В конце 1966 года Южный Вьетнам посетил министр обороны Израиля Моше Даян, его мнение совпало с мнением вьетконговцев: «Наиболее эффективным оружием, которое американцы применяют во Вьетнаме, являются тяжелые бомбардировщики, способные действовать в любых погодных условиях и при любой видимости».
Своего пика операции над Южным Вьетнамом достигли в 1968 году, тогда с двух авиабаз действовало около 50 стратегических бомбардировщиков; летом 1969 г. количество В-52 в Андерсене и У-Тапао уменьшилось до 30, но и в 1968 году и в 1969 году экипажи САК совершали боевые вылеты ежедневно. По соображениям экономии топлива полеты В-52 с Гуама прекратились в сентябре 1970 года, однако в конце 1971 года «Стратокрепости» с бомбами вновь начали взлетать с базы Андерсен. Причиной послужила резко возросшая активность вьетнамских войск, а 30 марта 1972 года в Южном Вьетнаме началось массированное наступление регулярных подразделений сухопутных войск Северного Вьетнама. В отражении этого наступления огромную роль сыграла стратегическая авиация. В налетах принимали участие 55 B-52, базировавшиеся в Таиланде, и пятьдесят «крепостей» с Гуама.
Более современные «Стратокрепости» американцы держали в готовности для нанесения ядерного удара в случае перерастания глобальной холодной войны в войну горячую. Однако очень скоро генералам пришлось перебросить на Гуам сотню B-52 из десяти авиакрыльев. Бомбардировщики модели «G» не имели подкрыль-евых пилонов, из-за чего их бомбовая нагрузка ограничивалась 19 тонн. В то же время эти машины имели большую емкость топливных баков, что позволило сократить количество дозаправок в воздухе. Наступление северных вьетнамцев имело куда большие последствия для САК, чем просто увеличение количества бомбардировщиков на театре военных действий. Удрученнoе потерями в живой силе и технике, руководство США приняло решение начать массированные бомбардировки ДРВ. Вот, собственно, только теперь для экипажей В-52 и началась настоящая война.
Первые В-52 появились над территорией ДРВ в апреле 1966 года — два налета были совершены по расположенному у границы с Лаосом горному проходу Магиа, где проходила знаменитая тропа Хо Ши Мина. В последующие годы «крепости» периодически бомбили объекты в демилитаризованной зоне и вблизи границы с Лаосом, но 28 октября 1968 года налеты на ДРВ Cтратегической авиации были временно прекращены. Удары возобновились весной 1972 года, они получили название операции «Лейнбэкер», всего было проведено две такиe операции. В 1972 году самолеты Стратегической авиации наносили удары по тактическим целям в Северном Вьетнаме, эти налеты известны как операция «Лейнбэйкер I». Целью операции являлся срыв наступления коммунистов в Южном Вьетнаме. 2 апреля стратегической авиации разрешили наносить удары по целям, расположенным южнее широты 17°, в последующие дни запретная черта стала быстро сдвигаться на север: 4 апреля — 18°, 6 апреля — 19°, а 9 апреля 15 В-52, впервые с 28 октября 1968 г. бомбили объект, расположенный непосредственно на территории ДРВ, — железнодорожную станцию и нефтебазу в населенном пункте Винь. Через три дня налету 18 самолетов подвергся аэродром Байтуонг. До середины апреля самолеты бомбили лишь районы ДРВ, вплотную примыкавшие к демилитаризованной зоне. 16 апреля семнадцать «крепостей» впервые появились над Хайфоном — целью налета стала расположенная в этом крупнейшем северовьетнамском морском порту нефтебаза. Атака проводилась в светлое время суток, самолеты бомбили с марша, впереди шла пара лидеров, за ней — пять «ячеек сот». Этот налет представлял собой уже «чистую» операцию САК. Авиация тактического командования и ВМС США нанесла удары по позициям средств ПВО, дабы расчисть небо над Хайфоном для «крепостей». В свою очередь, тоже впервые, на В-52 на полную катушку работали средства постановки помех. В первом налете на сильно защищенную ПВО цель бомбардировщики потерь не имели, ни один из них даже не был поврежден. К 21 июля Cтратегическая авиация США произвела 164 налета на объекты, расположенные на территории ДРВ. К концу лета американцам и войскам марионеточного правительства в Сайгоне удалось овладеть ситуацией в Южном Вьетнаме, начались даже переговоры о перемирии с Хо Ши Мином. В качестве жеста доброй воли налеты В-52 на цели, расположенные севернее 20‑й параллели, прекратились, но бомбежки районов, расположенных между демилитаризованной зоной и 20‑й параллелью, продолжались.
Неприятным сюрпризом для американского командования стало известие, что в ходе налета 22 ноября B-52 впервые получил прямое попадание ракеты комплекса С-75. Американцы не предполагали наличия таких средств ПВО вблизи демилитаризованной зоны. Зенитные ракетные комплексы вьетнамцы перебросили туда скрытно. Вообще виртуозность маскировки и гибкость использования ракетных комплексов вьетнамцами доставляли массу неприятностей американским летчикам. Экипаж крепости сумел дотянуть подбитый самолет до территории Таиланда, после чего выбросился на парашютах. В том же налете еще два B-52 получили повреждения осколками от близких разрывов ракет. Теперь уже никто из американских пилотов не заявлял: «Наш главный враг — непогода…»
Наиболее известной операцией за всю боевую карьеру В-52 стали налеты по программе «Лейнбэйкер II» — бомбежки района Ханоя и Хайфона. Принято считать, что жестокими бомбежками Никсон хотел усадить коммунистов за стол переговоров и сделать их более сговорчивыми, чтобы позволить американцам «сохранить лицо» при выводе своих войск из Индокитая; процесс «вьетнамизации» войны к этому времени уже набрал полные обороты, столкнувшись с упорным сопротивлением, американцы уходили из Южного Вьетнама. Один из американских генералов так «скромно» обозначил цель операции «Лейнбэйкер II»: «Мы забомбим их в каменный век!» Забегая вперед, можно сказать, что с «каменным веком» янки несколько погорячились. Бомбардировочная кампания тщательно планировалась — выбирались цели налетов, рассчитывалось потребное количество ударных самолетов и самолетов обеспечения. Американцы сделали реверанс в сторону истребительной авиации ДРВ — налеты предстояло совершать в темное время суток. Ночью исключались действия дневных перехватчиков МиГ-17 и МиГ-19 (последние — китайского производства) и сильно осложнялась работа летчиков МиГ-21П/ПФ, на которых стояли отнюдь не самые могучие РЛС. По данным американской разведки, район Ханоя — Хайфона прикрывали 152 зенитных ракетных комплекса ЗРК С-75 и порядка 700 зенитных орудий. По причине большой высоты полета зенитки для экипажей В-52 опасности не представляли, но они вполне могли помешать тактическим самолетам вывести из строя РЛС наведения ЗРК и истребителей-перехватчиков. Один из участников операции «Лейнбэйкер II» высказался следующим образом: «Все будет зависеть от того, насколько наши “черные ящики” лучше их “черных ящиков”».
В ночь на 18 декабря с Андерсена и У-Тапао в воздух поднялась настоящая армада — больше сотни В-52. На маршруте их обеспечивали примерно столько же заправщиков КС-135. Количество самолетов, принимавших участие в налете, вызывало прямые ассоциации с налетами союзников на Третий рейх, качество же машин и их бомбовая нагрузка просто несоизмеримы с тем, что имели союзники в годы Второй мировой. Действиями авиации руководил сам командующий 8‑й воздушной армией, генерал-лейтенант Джеральд Джонсон. Еще одна ассоциация со Второй мировой войной — Джонсон начинал свою карьеру в качестве летчика-истребителя на Р-47 в составе той же 8‑й воздушной армии. Объектами удара стали аэродромы авиации ДРВ в районе Ханоя. Зимний муссон нагнал в район цели плотные облака. На фоне облачности особенно красиво смотрелись факелы работающих двигателей зенитных ракет. Экипажи В-52 насчитали более 100 пусков, причем один самолет обстреливали сразу два-три комплекса. В этом случае резко снижались возможности РЭБ по подавлению радиоканалов управления ракетами. В первую ночь ракету «получил» только B-52 с Гуама; экипаж повел поврежденную машину в направлении У-Тапао и выбросился на парашютах над территорией Таиланда. В свою очередь, вьетнамцы заявили об уничтожении трех бомбардировщиков. В ночь с 18 на 19 декабря 93 «Стратокрепости» бомбили железнодорожные станции и объекты энергетики в районе Ханоя. На этот раз летный состав зафиксировал 150 пусков ракет. По американским данным, В-52 потерь не имели, представители ДРВ сообщили о двух сбитых в эту ночь бомбардировщиках. Около сотни «стратегов» появилось над районом Ханоя — Хайфона и в следующую ночь.
Самолеты шли по тем же маршрутам, что и в первые два налета. Силы ПВО не преминули этим воспользоваться — экипажи бомбардировщиков отметили уже более 200 пусков ракет, отмечались случаи одновременного пуска по одному самолету 10–15 ракет. Надежда американского летчика на то, что наши «черные ящики» переиграют их «черные ящики», не сбылась. Даже по данным ВВС США, в эту ночь шесть В-52 было сбито, а еще шесть получили повреждения.
Большинство самолетов было сбито или получило повреждения при бомбометании и при развороте на обратный курс. Американцы наконец признали достаточно очевидный факт — оборудование РЭБ одного самолета не обеспечивает неуязвимости от ракет комплекса С-75, особенно когда воздушная цель обстреливается одновременно несколькими комплексами. Времени на доработку бортового оборудования самолетов, естественно, не было. Тогда кто-то предложил попробовать заставить работать средства РЭБ трех самолетов «ячейки сот» в едином комплексе. Другим путем решения проблемы снижения потерь стал отказ от «парадных» кильватерных колонн троек, теперь «ячейкам» предстояло идти к цели своим маршрутом. Две ночи, последующие за разгромом, B-52 с Гуама не летали, на них в спешке проводили минимально возможные доработки аппаратуры РЭБ. В ночь с 21 на 22 декабря ДРВ бомбили 30 В-52, базировавшиеся в У-Тапао, два самолета на базу не вернулись (по вьетнамским данным — три). Очередной налет «Стратокрепости» из Таиланда наносили уже не с привычного для экипажей западного направления, а с во-стока. Прежде чем лечь на маршруты, ведущие к объектам удара, В-52 пересекли Вьетнам и развернулись почти на 180 градусов над Тонкинском заливом. Экипажи отметили только 40 пусков ракет, все самолеты вернулись в У-Тапао (по вьетнамским данным, было сбито три бомбардировщика). Объектом налета в ночь с 23 на 24 декабря, а также — в последующую являлся железнодорожный узел Лангданьг. Согласно данным ВВС США, потерь в ночь с 24 на 25 не имелось, а активность вьетнамских ракетчиков оказалась чрезвычайно низкой — зафиксировано всего семь пусков; вьетнамцы считают, что им в эту ночь удалось «достать» один В-52. Следующие два дня Cтратегическая авиация над Вьетнамом не летала — американцы отмечали католическое Рождество. Зато вечером 26 декабря с Гуама поднялась армада из 78 бомберов, чуть позже 42 самолета взлетели с авиабазы У-Тапао — второй по количеству стратегических бомбардировщиков налет за всю операцию «Лейнбэйкер II». В эту ночь была опробована новая тактика — семь волн, по пять-шесть троек в каждой, шли к целям по различным маршрутам и на разных высотах. Бомбардировкам подверглось десять объектов, расположенных в окрестностях Ханоя: узлы связи, нефтебазы, трансформаторные подстанции.
Самое удивительное, что этот сложный план, предполагающий координацию действий во времени и пространстве почти полутора сотен огромных воздушных кораблей, взлетевших с трех аэродромов (восемь десятков В-52 плюс несколько десятков КС‑135 с авиабазы Кадена), удалось выполнить почти в точности — вне временных рамок над целью появилась лишь одна тройка бомбардировщиков. По-видимому, к этому времени американцы уже смирились с потерей В-52 неуязвимости — две сбитые «крепости» и один брошенный экипажем над Таиландом поврежденный бомбардировщик оцениваются как минимальные потери, а сам налет признан «очень успешным». Вьетнам заявил о восьми сбитых в эту ночь В-52 — это наибольшее количество боингов, уничтоженных средствами ПВО за одну ночь.
Налету В-52 предшествовал массированный удар самолетов тактической авиации по известным позициям ЗРК и радиолокационным станциям обзора воздушного пространства. Вероятно все-таки, что вьетнамские отчеты о событиях, произошедших в ночь с 26 на 27 декабря, ближе к истине, поскольку в следующую ночь позиции ЗРК бомбила уже Стратегическая авиация. В налете на средства ПВО Вьетнама приняло участие 60 В-52. Экипажи зафиксировали пуски 120 ракет. Американцы не досчитались двух самолетов. В последующие две ночи, по вьетнамским данным, американцы потеряли еще семь самолетов.
30 декабря в Париже возобновились мирные переговоры между США и ДРВ. Операция «Лейнбэйкер II» завершилась. В США ее считают едва ли не классической, во Вьетнаме называют «воздушным Дьен Бьен Фу». Но воздушная война продолжалась. Теперь американцы наносили удары по целям, расположенным южнее 20‑й параллели.
Бомбардировки возобновились уже 4 января нового, 1973 года — В-52 атаковали позиции зенитных ракет в окрестностях городка Винь. Новый год принес и новые потери — один самолет из этого налета не вернулся. Последний налет на территорию ДРВ бомбардировщики совершили 28 января 1973 года, за несколько часов до подписания Парижских мирных соглашений.
За время декабрьских налетов США потеряли, по вьетнамским данным, 34 В-52, по американским — 15 (еще четыре машины были оставлены своими экипажами вне пределов Северного Вьетнама, а девять получили повреждения). Советские источники говорят о 23 сбитых над районом Ханоя и Хайфона стратегических бомбардировщиках; американцы, кроме того, не включили в список боевых потерь четыре самолета, которые экипажи покинули из-за полученных повреждений над Таиландом и Лаосом. В целом же людские потери САК составили 29 убитых, четверо погибли при катастрофе В-52 в У-Тапао (кстати, это тоже «не боевая» потеря, хотя о причине катастрофы догадаться не сложно — повреждения от огня средств ПВО), 33 члена экипажа попали в плен, после того как они покинули в небе Вьетнама подбитые машины. Следует добавить, что во Вьетнаме американцы от огня с земли и в воздушных боях потеряли около четырех тысяч самолетов разных типов. Пленные американские летчики, а их, сбитых в небе Вьетнама на разных типах, набралось, по разным сведениям, около двух тысяч, содержались в лагере, который сами же американцы называли «Ханой-хилтон». Вьетнамцы из обломков сбитых самолетов делали дюралевые расчески, наносили на них цифры, какой это по численности сбитый американец, и продавали или дарили свои поделки китайским, северокорейским или советским специалистам, которые помогали им в борьбе с империалистами.
Американские летчики делали все возможное, чтобы унести ноги из Вьетнама.
Вот как описывает свои приключения экипаж капитана Джона Майза, который дотянул свою разбитую «крепость» до Лаоса. При подходе к цели над Северным Вьетнамом Майз наблюдал разрывы сразу пяти или шести ракет, но это было только начало. Когда самолет лег на боевой курс (объект удара — позиции ракетного дивизиона в окрестностях Ханоя), Майз отметил уже пятнадцать пусков. Через десять секунд после сброса бомб машина содрогнулась от взрыва, осколки прошили фюзеляж, два из них застряли в левой ноге капитана, правую руку Майз разбил о штурвал; ранение получил и хвостовой стрелок, сержант Уэлен. Осколки пробили пол прямо под ногами оператора РЛС, капитана Норта, в самолете вышла из строя электросистема, погасло освещение кабины. Машину резко бросило сначала влево, затем вправо, на приборной доске загорелись красные лампочки, сигнализирующие о пожаре двигателей, — горели три из восьми моторов, приборы сигнализировали о неполадках в работе четвертого мотора.
Из строя вышли сразу четыре правых двигателя. Недостаток тяги сказался сразу же — самолет быстро потерял несколько сот метров высоты. Майз и второй пилот, Харт, пытались восстановить контроль над взбесившейся «крепостью». Постепенно самолет перешел в горизонтальный полет. Штурман постоянно выдавал командиру курс и удаление от точки сброса бомб. Оценив эту информацию, Майз принял решение тянуть до ближайшей таиландской авиабазы, Накхонпханом, но тем не менее отдал приказ: «Всем подготовиться покинуть самолет». Раненый капитан с трудом выдерживал курс, ведь вышли из строя все правые движки, машина горела, ее буквально трясло. «Я не первый, кто летит без четырех двигателей одного крыла», — успокаивал себя Майз. Не намного легче приходилось штурману — все пилотажно-навигационное оборудование вышло из строя. Штурману пришлось воспользоваться «дедовским» методом — навигацией по счислению, но даже и этот метод оказался затруднительным — осколки перебили приемник воздушного давления и об истинной скорости самолета оставалось только гадать. Постепенно выявились и другие повреждения — не закрылся бомболюк, одна опора шасси повисла в полувыпущенном положении и не реагировала ни на какие манипуляции органов управления. Одна радость — частично заработала электросистема, в кабине пилотов появился свет, удалось наладить радиосвязь. Теперь на базе знали о тяжелейшем положении, в которое попал боинг. Немедленно в район предполагаемого пересечения разбитым самолетом таиландско-лаосской границы направился НС-130 поисково-спасательной службы. Самолет по-прежнему стремился не только уйти с курса, но и побыстрее встретиться с землей — тяги четырех моторов было явно маловато. Майз вел машину «кивками» — пологое пикирование на 500 метров, затем набор 300 метров высоты; потом опять, пикирование. Высота постепенно терялась. Придется прыгать, оставалось «всего-навсего» дотянуть до Таиланда. Как только по расчетам штурмана В-52, оказался над Таиландом, последовала команда прыгать. Майз боролся с «крепостью» целый час, но и здесь не обошлось без приключений. Не сработало катапультное кресло штурмана.
«Прыгай!» — крикнул ему Майз. Он хотел, чтобы Робинсон покинул самолет «вручную», через дыру, в которую минутой раньше улетел оператор РЛС. «Подожди, подожди!» — вещал ему в ответ штурман. Самолет уже окончательно отбился от рук. Майз не стал ожидать, пока Робинсон соберется с духом, и выпрыгнул из самолета.
Майз установил рекорд, сумев в течение часа управлять израненным бомбардировщиком с работающими моторами только одного крыла. Второй рекорд установила поисково-спасательная службы. Такой концентрации самолетов и вертолетов американская поисково-спасательная служба не знала за все время войны в Индокитае. Все члены экипажа, включая Робинсона, успешно приземлились, а через пятнадцать минут после касания земли уже находились в вертолетах. За этот боевой вылет капитан Майз получил крест ВВС — вторую по ранжиру боевую награду США. Он стал единственным летчиком Стратегического авиационного командования, удостоенным креста ВВС за все время вьетнамской войны.
Под щитком из плексигласа,
Сын бамбуковой деревни.
Жизнь сближается со смертью,
